О ПроектеАпологетикаНовый ЗаветЛитургияПроповедьГалереиМузыкальная коллекцияКонтакты

Алфавитный указатель:

АБВГ
ДЕЖЗ
ИКЛМ
НОПР
СТУФ
ХЦЧШ
ЩЭЮЯ


Все имена на сайте

Все имена на сайте

АВЕРИНЦЕВ Сергей Сергеевич
АДАМОВИЧ Георгий Викторович
АРАБОВ Юрий Николаевич
АРХАНГЕЛЬСКИЙ Александр Николаевич
АСТАФЬЕВ Виктор Петрович
АХМАТОВА Анна Андреевна
АХМАДУЛИНА Белла Ахатовна
АДЕЛЬГЕЙМ Павел Анатольевич (протоиерей)
АНТОНИЙ [Андрей Борисович Блум] (митрополит)
АЛЕШКОВСКИЙ Петр Маркович
АЛЛЕГРИ Грегорио
АЛЬБИНОНИ Томазо
АЛЬФОНС X Мудрый
АМВРОСИЙ Медиоланский
АФОНИНА Сайда Мунировна
АРОНЗОН Леонид Львович
АМИРЭДЖИБИ Чабуа Ираклиевич
АРТЕМЬЕВ Эдуард Николаевич
АЛДАШИН Михаил Владимирович
АНДЕРСЕН Ларисса Николаевна
АНДЕРСЕН Ханс Кристиан
АЛЛЕНОВА Ольга
АНФИЛОВ Глеб Иосафович
АПУХТИН Алексей Николаевич
АФАНАСЬЕВ Леонид Николаевич
АКСАКОВ Иван Сергеевич
АНУФРИЕВА Наталия Даниловна
АРЦЫБУШЕВ Алексей Петрович
АНСИМОВ Георгий Павлович
АДРИАНА (монахиня) [Наталия Владимировна Малышева]
АЛЬШАНСКАЯ Елена Леонидовна
АРХАНГЕЛЬСКАЯ Анна Валерьевна
АЛЕКСЕЕВ Анатолий Алексеевич
АРКАДЬЕВ Михаил Александрович
АЛЕКСАНДРОВ Кирилл Михайлович
АРБЕНИНА Диана Сергеевна
АРШАКЯН Лев (иерей)
АБЕЛЬ Карл Фридрих
АЛФЁРОВА Ксения Александровна
БАЛЬМОНТ Константин Дмитриевич
БУНИН Иван Алексеевич
БЕХТЕЕВ Сергей Сергеевич
БИТОВ Андрей Георгиевич
БОНДАРЧУК Алёна Сергеевна
БОРОДИН Леонид Иванович
БУЛГАКОВ Михаил Афанасьевич
БУТУСОВ Вячеслав Геннадьевич
БОНХЁФФЕР Дитрих
БЕРЕСТОВ Валентин Дмитриевич
БРУКНЕР Антон
БРАМС Иоганнес
БРУХ Макс
БЕЛОВ Алексей
БЕРДЯЕВ Николай Александрович
БЕРЕЗИН Владимир Александрович
БЕРНАНОС Жорж
БЕРОЕВ Егор Вадимович
БРЭГГ Уильям Генри
БУНДУР Олег Семёнович
БАЛАКИРЕВ Милий Алексеевич
БАХ Иоганн Себастьян
БЕТХОВЕН Людвиг ван
БОРОДИН Александр Порфирьевич
БАТАЛОВ Алексей Владимирович
БЕНЕВИЧ Григорий Исаакович
БИЗЕ Жорж
БРЕГВАДЗЕ Нани Георгиевна
БУЗНИК Михаил Христофорович
БОРИСОВ Александр Ильич (священник)
БЛОХ Карл
БУЛГАКОВ Артем
БЕГЛОВ Алексей Львович
БЕХТЕРЕВА Наталья Петровна
БЕРЯЗЕВ Владимир Алексееич
БУОНИНСЕНЬЯ Дуччо ди
БРОДСКИЙ Иосиф Александрович
БАКУЛИН Мирослав Юрьевич
БАСИНСКИЙ Павел Валерьевич
БУКСТЕХУДЕ Дитрих
БУЛГАКОВ Сергий Николаевич (священник)
БАТИЩЕВА Янина Генриховна
БИБЕР Генрих
БАРКЛИ Уильям
БЕРХИН Владимир
БОРИСОВ Николай Сергеевич
БУЛЫГИН Павел Петрович
БОРОВИКОВСКИЙ Александр Львович
БЫКОВ Дмитрий Львович
БАЛАЯН Елена Владимировна
БИККУЛОВА Алёна Алексеевна
БЕЛАНОВСКИЙ Юрий Сергеевич
БУРОВ Алексей Владимирович
БАХРЕВСКИЙ Владислав Анатольевич
БАШУТИН Борис Валерьевич
БЕРЕЗОВА Юлия
БАБЕНКО Алёна Олеговна
БУЦКО Юрий Маркович
БОЛДЫШЕВА Ирина Валентиновна
БАК Дмитрий Петрович
БЕЛЛ Роб
БИБИХИН Владимир Вениаминович
БАРТ Карл
БУДЯШЕК Ян
БАЙТОВ Николай Владимирович
БАТОВ Олег Анатольевич (протоиерей)
БЕНИНГ Симон
БАЛТРУШАЙТИС Юргис Казимирович
БЕЛЬСКИЙ Станислав
БЕЛОХВОСТОВА Юлия
БЕЖИН Леонид Евгеньевич
БИРЮКОВА Марина
БОЕВ Пётр Анатольевич (иерей)
БЫКОВ Василь Владимирович
ВАРЛАМОВ Алексей Николаевич
ВАСИЛЬЕВА Екатерина Сергеевна
ВОЛОШИН Максимилиан Александрович
ВЯЗЕМСКИЙ Юрий Павлович
ВАРЛЕЙ Наталья Владимировна
ВИВАЛЬДИ Антонио
ВО Ивлин
ВОРОПАЕВ Владимир Алексеевич
ВИСКОВ Антон Олегович
ВОЗНЕСЕНСКАЯ Юлия Николаевна
ВИШНЕВСКАЯ Галина Павловна
ВИЛЕНСКИЙ Семен Самуилович
ВАСИЛИЙ (епископ) [Владимир Михайлович Родзянко]
ВОЛКОВ Павел Владимирович
ВЕЙЛЬ Симона
ВОДОЛАЗКИН Евгений Германович
ВОЛОДИХИН Дмитрий Михайлович
ВЕЛИЧАНСКИЙ Александр Леонидович
ВОЛЧКОВ Сергей Валерьевич
ВАРСОНОФИЙ (архимандрит) [Павел Иванович Плиханков]
ВЕРТИНСКАЯ Анастасия Александровна
ВДОВИЧЕНКОВ Владимир Владимирович
ВАССА [Ларина] (инокиня)
ВИНОГРАДОВ Леонид
ВАСИН Вячеслав Георгиевич
ВАРАЕВ Максим Владимирович (священник)
ВИТАЛИ Джованни Баттиста
ВУЙЧИЧ Ник
ВОСКРЕСЕНСКИЙ Семен Николаевич
ВЕЛИКАНОВ Павел Иванович (протоиерей)
ВАСИЛЮК Фёдор Ефимович
ВИКТОРИЯ Томас Луис
ВАЙГЕЛЬ Валентин
ВАНЬЕ Жан
ВЛАДИМИРСКИЙ Леонид Викторович
ВЫРЫПАЕВ Иван Александрович
ВОЛФ Мирослав
ГОЛЕНИЩЕВ-КУТУЗОВ Арсений Аркадьевич
ГАЛАКТИОНОВА Вера Григорьевна
ГАЛИЧ Александр Аркадьевич
ГАЛКИН Борис Сергеевич
ГЕЙЗЕНБЕРГ Вернер
ГЕТМАНОВ Роман Николаевич
ГИППИУС Зинаида Николаевна
ГОБЗЕВА Ольга Фроловна [монахиня Ольга]
ГОГОЛЬ Николай Васильевич
ГРАНИН Даниил Александрович
ГУМИЛЁВ Николай Степанович
ГУСЬКОВ Алексей Геннадьевич
ГУРЦКАЯ Диана Гудаевна
ГАЛЬЦЕВА Рената Александровна
ГОРОДОВА Мария Александровна
ГАЛЬ Юрий Владимирович
ГЛИНКА Михаил Иванович
ГРАДОВА Екатерина Георгиевна
ГАЙДН Йозеф
ГЕНДЕЛЬ Георг Фридрих
ГЕРМАН Расслабленный
ГРИГ Эдвард
ГОРБОВСКИЙ Глеб Яковлевич
ГАЛУППИ Бальдассаре
ГЛЮК Кристоф
ГУРЕЦКИЙ Хенрик Миколай
ГУМАНОВА Ольга
ГЕРМАН Анна
ГРИЛИХЕС Леонид (священник)
ГРААФ Фредерика(Мария) де
ГОРДИН Яков Аркадьевич
ГЛИНКА Елизавета Петровна (Доктор Лиза)
ГУРБОЛИКОВ Владимир Александрович
ГРИЦ Илья Яковлевич
ГРЫМОВ Юрий Вячеславович
ГОРИЧЕВА Татьяна Михайловна
ГВАРДИНИ Романо
ГУБАЙДУЛИНА София Асгатовна
ГОЛЬДШТЕЙН Дмитрий Витальевич
ГОРЮШКИН-СОРОКОПУДОВ Иван Силыч
ГРЕЧКО Георгий Михайлович
ГРИМБЛИТ Татьяна Николаевна
ГОРБАНЕВСКАЯ Наталья Евгеньевна
ГРИБ Андрей Анатольевич
ГОЛОВКОВА Лидия Алексеевна
ГАСЛОВ Игорь Владимирович
ГОДИНЕР Анна Вацлавовна
ГЕРЦЫК Аделаида Казимировна
ГНЕЗДИЛОВ Андрей Владимирович
ГУТНЕР Григорий Борисович
ГАРКАВИ Дмитрий Валентинович
ГОРОДЕЦКАЯ Надежда Даниловна
ГУПАЛО Георгий Михайлович
ГЕ Николай Николаевич
ГАЛИК Либор Серафим (священник)
ГЕЗАЛОВ Александр Самедович
ГЕНИСАРЕТСКИЙ Олег Игоревич
ГЕОРГИЙ [Жорж Ходр] (митрополит)
ГИППЕНРЕЙТЕР Юлия Борисовна
ГРЕБЕНЩИКОВ Борис Борисович
ГРАММАТИКОВ Владимир Александрович
ГУЛЯЕВ Георгий Анатольевич (протоиерей)
ГУМЕРОВА Анна Леонидовна
ГОРОДНИЦКИЙ Александр Моисеевич
ГИОРГОБИАНИ Давид
ГОЛЬЦМАН Ян Янович
ГАНДЛЕВСКИЙ Сергей Маркович
ГЕНИЕВА Екатерина Юрьевна
ГЛУХОВСКИЙ Дмитрий Алексеевич
ГРУНИН Юрий Васильевич
ДЮЖЕВ Дмитрий Петрович
ДОРЕ Гюстав
ДЕМЕНТЬЕВ Андрей Дмитриевич
ДЕСНИЦКИЙ Андрей Сергеевич
ДОВЛАТОВ Сергей Донатович
ДОСТОЕВСКИЙ Фёдор Михайлович
ДРУЦЭ Ион
ДИКИНСОН Эмили
ДЕБЮССИ Клод
ДВОРЖАК Антонин
ДАРГОМЫЖСКИЙ Александр Сергеевич
ДОНН Джон
ДВОРКИН Александр Леонидович
ДУНАЕВ Михаил Михайлович
ДАНИЛОВА Анна Александровна
ДЖОТТО ди Бондоне
ДИОДОРОВ Борис Аркадьевич
ДЬЯЧКОВ Александр Андреевич
ДЖЕССЕН Джианна
ДЖАБРАИЛОВА Мадлен Расмиевна
ДРОЗДОВ Николай Николаевич
ДАНИЛОВ Дмитрий Алексеевич
ДИМИТРИЙ (иеромонах) [Михаил Сергеевич Першин]
ДИККЕНС Чарльз
ДОРОНИНА Татьяна Васильевна
ДЕНИСОВ Эдисон Васильевич
ДАНИЛОВ Анатолий Евгеньевич
ДАНИЛОВА Юлия
ДОРМАН Елена Юрьевна
ДРАГУНСКИЙ Денис Викторович
ДУДЧЕНКО Андрей (протоиерей)
ДЕГЕН Ион Лазаревич
ЕСАУЛОВ Иван Андреевич
ЕМЕЛЬЯНЕНКО Федор Владимирович
ЕЛЬЧАНИНОВ Александр Викторович (священник)
ЕГЕРШТЕТТЕР Франц
ЖИРМУНСКАЯ Тамара Александровна
ЖУКОВСКИЙ Василий Андреевич
ЖИДКОВ Юрий Борисович
ЖУРИНСКАЯ Марина Андреевна
ЖИЛЬСОН Этьен Анри
ЖИЛЛЕ Лев (архимандрит)
ЖИВОВ Виктор Маркович
ЖАДОВСКАЯ Юлия Валериановна
ЖИГУЛИН Анатолий Владимирович
ЖЕЛЯБИН-НЕЖИНСКИЙ Олег
ЖИРАР Рене
ЗАЛОТУХА Валерий Александрович
ЗОЛОТУССКИЙ Игорь Петрович
ЗУБОВ Андрей Борисович
ЗАНУССИ Кшиштоф
ЗВЯГИНЦЕВ Андрей Петрович
ЗАХАРОВ Марк Анатольевич
ЗОРИН Александр Иванович
ЗАХАРЧЕНКО Виктор Гаврилович
ЗЕЛИНСКАЯ Елена Константиновна
ЗАБОЛОЦКИЙ Николай Алексеевич
ЗОЛОТОВ Андрей
ЗОЛОТОВ Андрей Андреевич
ЗАБЕЖИНСКИЙ Илья Аронович
ЗАЙЦЕВ Андрей
ЗОЛОТУХИН Денис Валерьевич (священник)
ЗАЙЦЕВА Татьяна
ЗОЛЛИ Исраэль
ЗЕЛИНСКИЙ Владимир Корнелиевич (протоиерей)
ЗОБИН Григорий Соломонович
ИВАНОВ Вячеслав Иванович
ИСКАНДЕР Фазиль Абдулович
ИВАНОВ Георгий Владимирович
ИЛЬИН Владимир Адольфович
ИГНАТОВА Елена Алексеевна
ИЛАРИОН (митрополит) [Григорий Валериевич Алфеев]
ИАННУАРИЙ (архимандрит) [Дмитрий Яковлевич Ивлев]
ИЛЬЯШЕНКО Александр Сергеевич (священник)
ИЛЬИН Иван Александрович
ИЛЬКАЕВ Радий Иванович
ИВАНОВ Вячеслав Всеволодович
КОНАЧЕВА Светлана Александровна
КАБАКОВ Александр Абрамович
КАБЫШ Инна Александровна
КАРАХАН Лев Маратович
КИБИРОВ Тимур Юрьевич
КИНЧЕВ Константин Евгеньевич
КОЗЛОВ Иван Иванович
КОЛЛИНЗ Френсис Селлерс
КОНЮХОВ Фёдор Филлипович (диакон)
КОПЕРНИК Николай
КУБЛАНОВСКИЙ Юрий Михайлович
КУРБАТОВ Валентин Яковлевич
КУСТУРИЦА Эмир
КУЧЕРСКАЯ Майя Александровна
КУШНЕР Александр Семенович
КАПЛАН Виталий Маркович
КУРАЕВ Андрей Вячеславович (протодиакон)
КОРМУХИНА Ольга Борисовна
КУХИНКЕ Норберт
КУПЧЕНКО Ирина Петровна
КЛОДЕЛЬ Поль
КОЗЛОВ Максим Евгеньевич (священник)
КАЛИННИКОВ Василий Сергеевич
КОРЕЛЛИ Арканджело
КАРОЛЬСФЕЛЬД Юлиус
КИРИЛЛОВА Ксения
КЕКОВА Светлана Васильевна
КОРЖАВИН Наум Моисеевич
КРЮЧКОВ Павел Михайлович
КРУГЛОВ Сергий Геннадьевич (священник)
КРАВЦОВ Константин Павлович (священник)
КНАЙФЕЛЬ Александр Аронович
КИКТЕНКО Вячеслав Вячеславович
КУРЕНТЗИС Теодор
КЫРЛЕЖЕВ Александр Иванович
КОШЕЛЕВ Николай Андреевич
КЮИ Цезарь Антонович
КОРЧАК Януш
КЛОДТ Евгений Георгиевич
КРАСНИКОВА Ольга Михайловна
КОРОЛЕНКО Псой
КЬЕРКЕГОР Серен
КОВАЛЬДЖИ Владимир
КОВАЛЬДЖИ Кирилл Владимирович
КОРИНФСКИЙ Аполлон Аполлонович
КЮХЕЛЬБЕКЕР Вильгельм Карлович
КОЗЛОВСКИЙ Иван Семёнович
КАРПОВ Сергей Павлович
КАМБУРОВА Елена Антоновна
КРАСИЛЬНИКОВ Сергей Александрович
КОПЕЙКИН Кирилл (протоиерей)
КАЛЕДА Кирилл Глебович (протоиерей)
КРАСНОВА Татьяна Викторовна
КРИВОШЕИНА Ксения Игоревна
КОТОВ Андрей Николаевич
КОРНОУХОВ Александр Давыдович
КЛЮКИНА Ольга Петровна
КАССИЯ
КРАВЕЦ Сергей Леонидович
КАЗАРНОВСКАЯ Любовь Юрьевна
КРАВЕЦКИЙ Александр Геннадьевич
КРИВУЛИН Виктор Борисович
КОСТЮКОВ Леонид Владимирович
КЛЕМАН Оливье
КУКИН Михаил Юрьевич
КОНАНОС Андрей (архимандрит)
КИРИЛЛОВ Игорь Леонидович
КАЛЛИСТ [Тимоти Уэр ] (митрополит)
КРИВОШЕИН Никита Игоревич
КИТНИС Тимофей
КИНДИНОВ Евгений Арсеньевич
КЛИМОВ Дмирий (протоиерей)
КОЗЫРЕВ Алексей Павлович
КУПРИЯНОВ Борис Леонидович (протоиерей)
КОКИН Илья Анатольевич (диакон)
КНЯЗЕВ Евгений Владимирович
КРАПИВИН Владислав Петрович
КЕННЕТ Клаус
КОЛОНИЦКИЙ Борис Иванович
ЛИЕПА Илзе
ЛИПКИН Семён Израилевич
ЛЮБОЕВИЧ Дивна
ЛОПАТКИНА Ульяна Вячеславовна
ЛОШИЦ Юрий Михайлович
ЛЕВИТАНСКИЙ Юрий Давыдович
ЛЕРМОНТОВ Михаил Юрьевич
ЛУНГИН Павел Семенович
ЛЬЮИС Клайв Стейплз
ЛУКЬЯНОВА Ирина Владимировна
ЛИСНЯНСКАЯ Инна Львовна
ЛЕГОЙДА Владимир Романович
ЛЮБИМОВ Илья Петрович
ЛОКАТЕЛЛИ Пьетро
ЛЮБАК Анри де
ЛАЛО Эдуар
ЛЕОНОВ Андрей Евгеньевич
ЛОСЕВА Наталья Геннадьевна
ЛИЕПА Андрис Марисович
ЛЯДОВ Анатолий Константинович
ЛАРШЕ Жан-Клод
ЛОСЕВ Алексей Федорович
ЛИСТ Ференц
ЛЮЛЛИ Жан-Батист
ЛЕГА Виктор Петрович
ЛОБАНОВ Валерий Витальевич
ЛЮБИМОВ Борис Николаевич
ЛЕВШЕНКО Борис Трифонович (священник)
ЛОРГУС Андрей Вадимович (священник)
ЛАССО Орландо
ЛЮБИЧ Кьяра
ЛУЧЕНКО Ксения Валерьевна
ЛЮБШИН Станислав Андреевич
ЛЕОНОВ Евгений Павлович
ЛАВЛЕНЦЕВ Игорь Вячеславович
ЛЮДОГОВСКИЙ Феодор (иерей)
ЛЮБИМОВ Григорий Александрович
ЛАВРОВ Владимир Михайлович
ЛЕОНОВИЧ Владимир Николаевич
ЛОПУШАНСКИЙ Константин Сергеевич
ЛИТВИНОВ Александр Михайлович
ЛУЧКО Клара Степановна
ЛАВДАНСКИЙ Александр Александрович
ЛОБЬЕ де Патрик
ЛАШКОВА Вера Иосифовна
ЛИПОВКИНА Татьяна
ЛОРЕНЦЕТТИ Амброджо
ЛОТТИ Антонио
ЛУКИН Павел Владимирович
ЛАШИН Емилиан Владимирович
МАЙКОВ Апполон Николаевич
МАКДОНАЛЬД Джордж
МАКОВЕЦКИЙ Сергей Васильевич
МАКОВСКИЙ Сергей Константинович
МАКСИМОВ Андрей Маркович
МАМОНОВ Пётр Николаевич
МАНДЕЛЬШТАМ Осип Эмильевич
МИНИН Владимир Николаевич
МИРОНОВ Евгений Витальевич
МОТЫЛЬ Владимир Яковлевич
МУРАВЬЕВА Ирина Вадимовна
МИЛЛИКЕН Роберт Эндрюс
МЮРРЕЙ Джозеф Эдвард
МАРКОНИ Гульельмо
МАТОРИН Владимир Анатольевич
МЕДУШЕВСКИЙ Вячеслав Вячеславович
МОРИАК Франсуа
МАРТЫНОВ Владимир Иванович
МЕНДЕЛЬСОН Феликс
МИРОНОВА Мария Андреевна
МАЛЕР Густав
МУСОРГСКИЙ Модест Петрович
МОЦАРТ Вольфганг Амадей
МАНФРЕДИНИ Франческо Онофрио
МИХАЙЛОВА Марина Валентиновна
МЕНЬ Александр (протоиерей)
МИХАЙЛОВ Александр Николаевич
МЕРЗЛИКИН Андрей Ильич
МАССНЕ Жюль
МАРЧЕЛЛО Алессандро
МАКИН Андрей Сергеевич
МАШО Гийом де
МАХНАЧ Владимир Леонидович
МАШЕГОВ Алексей
МЕРКЕЛЬ Ангела
МЕЛАМЕД Игорь Сунерович
МОНТИ Витторио
МИЛЛЕР Лариса Емельяновна
МОЖЕГОВ Владимир
МАКАРСКИЙ Антон Александрович
МАКАРИЙ (иеромонах) [Марк Симонович Маркиш]
МИТРОФАНОВ Георгий Николаевич (священник)
МОЩЕНКО Владимир Николаевич
МОГУТИН Юрий Николаевич
МИНДАДЗЕ Александр Анатольевич
МЕЛЬНИКОВА Анастасия Рюриковна
МИКИТА Андрей Иштванович
МАТВИЕНКО Игорь Игоревич
МЕЖЕНИНА Лариса Николаевна
МАРИЯ (монахиня) [Елизавета Юрьевна Пиленко]
МИРСКИЙ Георгий Ильич
МАЛАХОВА Лилия
МАРКИНА Надежда Константиновна
МОЛЧАНОВ Владимир Кириллович
МАГГЕРИДЖ Малькольм
МЕЛЛО Альберто
МОРОЗОВ Александр Олегович
МАКНОТОН Джон
МЕЕРСОН Ольга
МЕЕРСОН-АКСЕНОВ Михаил Георгиевич (протоиерей)
МИТРОФАНОВА Алла Сергеевна
МЕНЬШОВА Юлия Владимировна
МАЗЫРИН Александр (иерей)
МУРАВЬЁВ Алексей Владимирович
МАЛЬЦЕВА Надежда Елизаровна
МАГИД Сергей Яковлевич
МАРЕ Марен
МИРОНЕНКО Сергей Владимирович
НАРЕКАЦИ Григор
НЕКРАСОВ Николай Алексеевич
НЕПОМНЯЩИЙ Валентин Семенович
НИКОЛАЕВ Юрий Александрович
НИКОЛАЕВА Олеся Александровна
НЬЮТОН Исаак
НИКОЛАЙ [ Никола Велимирович ] (епископ)
НОРШТЕЙН Юрий Борисович
НЕГАТУРОВ Вадим Витальевич
НЕСТЕРЕНКО Евгений Евгеньевич
НОВИКОВ Денис Геннадьевич
НЕЖДАНОВ Владимир Васильевич (священник)
НЕСТЕРЕНКО Василий Игоревич
НЕКТАРИЙ (игумен) [Родион Сергеевич Морозов]
НАДСОН Семён Яковлевич
НИКИТИН Иван Саввич
НИКОЛАЙ [Николай Хаджиниколау] (митрополит)
НАЗАРОВ Александр Владимирович
НИВА Жорж
НИШНИАНИДЗЕ Шота Георгиевич
НИКУЛИН Николай Николаевич
ОКУДЖАВА Булат Шалвович
ОСИПОВ Алексей Ильич
ОРЕХОВ Дмитрий Сергеевич
ОРЛОВА Василина Александровна
ОСТРОУМОВА Ольга Михайловна
ОЦУП Николай Авдеевич
ОГОРОДНИКОВ Александр Иоильевич
ОБОЛДИНА Инга Петровна
ОХАПКИН Олег Александрович
ОРЕХАНОВ Георгий Леонидович (протоиерей)
ПАНТЕЛЕЕВ Леонид
ПАСКАЛЬ Блез
ПАСТЕР Луи
ПАСТЕРНАК Борис Леонидович
ПИРОГОВ Николай Иванович
ПЛАНК Макс
ПЛЕЩЕЕВ Алексей Николаевич
ПОГУДИН Олег Евгеньевич
ПОЛОНСКИЙ Яков Петрович
ПОЛЯКОВА Надежда Михайловна
ПОЛЯНСКАЯ Екатерина Владимировна
ПРОШКИН Александр Анатольевич
ПУШКИН Александр Сергеевич
ПАВЛОВИЧ Надежда Александровна
ПЕГИ Шарль
ПРОКОФЬЕВА Софья Леонидовна
ПЕТРОВА Татьяна Юрьевна
ПЯРТ Арво
ПОЛЕНОВ Василий Дмитриевич
ПЕРГОЛЕЗИ Джованни
ПЁРСЕЛЛ Генри
ПАЛЕСТРИНА Джованни Пьерлуиджи
ПЕТР (игумен) [Валентин Андреевич Мещеринов]
ПУЩАЕВ Юрий Владимирович
ПУЗАКОВ Алексей Александрович
ПАВЛОВ Олег Олегович
ПРОСКУРИНА Светлана Николаевна
ПАНИЧ Светлана Михайловна
ПЕЛИКАН Ярослав
ПОЛИКАНИНА Валентина Петровна
ПЬЕЦУХ Вячеслав Алексеевич
ПЕТРАРКА Франческо
ПУСТОВАЯ Валерия Ефимовна
ПЕВЦОВ Дмитрий Анатольевич
ПАНЮШКИН Валерий Валерьевич
ПОЗДНЯЕВА Кира
ПИВОВАРОВ Юрий Сергеевич
ПОРОШИНА Мария Михайловна
ПЕТРЕНКО Алексей Васильевич
ПАРРАВИЧИНИ Эльвира
ПРЕЛОВСКИЙ Анатолий Васильевич
ПАНТЕЛЕИМОН [Аркадий Викторович Шатов] (епископ)
ПРЕКУП Игорь (священник)
ПЕТРАНОВСКАЯ Людмила Владимировна
ПОДОБЕДОВА Ольга Ильинична
ПОПОВА Ольга Сигизмундовна
ПАРФЕНОВ Филипп (священник)
ПЛОТКИНА Алла Григорьевна
ПАРХОМЕНКО Сергей Борисович
ПАЗЕНКО Егор Станиславович
ПРОХОРОВА Ирина Дмитриевна
ПАГЫН Сергей Анатольевич
РАСПУТИН Валентин Григорьевич
РОМАНОВ Константин Константинович (КР)
РЫБНИКОВ Алексей Львович
РАТУШИНСКАЯ Ирина Борисовна
РОСС Рональд
РАНЦАНЕ Анна
РАЗУМОВСКИЙ Феликс Вельевич
РАХМАНИНОВ Сергей Васильевич
РАВЕЛЬ Морис
РАУШЕНБАХ Борис Викторович
РУБЛЕВ Андрей
РИМСКИЙ-КОРСАКОВ Николай Андреевич
РЕВИЧ Александр Михайлович
РУБЦОВ Николай Михайлович
РАТНЕР Лилия Николаевна
РОСТРОПОВИЧ Мстислав Леопольдович
РОГИНСКИЙ Арсений Борисович
РОЗЕНБЛЮМ Константин Витольд
РЕШЕТОВ Алексей Леонидович
РОГОВЦЕВА Ада Николаевна
РЫЖЕНКО Павел Викторович
РОДНЯНСКАЯ Ирина Бенционовна
РИЛЬКЕ Райнер Мария
РОШЕ Константин Константинович
РАКИТИН Александр Анатольевич
РОМАНЕНКО Татьяна Анатольевна
РЯШЕНЦЕВ Юрий Евгеньевич
РАЗУМОВ Анатолий Яковлевич
РУЛИНСКИЙ Василий Васильевич
СВИРИДОВ Георгий Васильевич
СЕДАКОВА Ольга Александровна
СЛУЦКИЙ Борис Абрамович
СМОКТУНОВСКИЙ Иннокентий Михайлович
СОЛЖЕНИЦЫН Александрович Исаевич
СОЛОВЬЕВ Владимир Сергеевич
СОЛОДОВНИКОВ Александр Александрович
СТЕБЛОВ Евгений Юрьевич
СТУПКА Богдан Сильвестрович
СОКОЛОВ-МИТРИЧ Дмитрий Владимирович
СМОЛЛИ Ричард
СЭЙЕРС Дороти
СМОЛЬЯНИНОВА Евгения Валерьевна
СТЕПАНОВ Юрий Константинович
СИМОНОВ Константин Михайлович
СМОЛЬЯНИНОВ Артур Сергеевич
СЕДОВ Константин Сергеевич
СОПРОВСКИЙ Александр Александрович
СКАРЛАТТИ Алессандро
САРАСКИНА Людмила Ивановна
САМОЙЛОВ Давид Самуилович
САРАСАТЕ Пабло
СТРАДЕЛЛА Алессандро
СУРОВА Людмила Васильевна
СЛУЧЕВСКИЙ Николай Владимирович
СОКОЛОВ Александр Михайлович
СОЛОУХИН Владимир Алексеевич
СТОГОВ Илья Юрьевич
СЕН-САНС Камиль
СОКУРОВ Александр Николаевич
СТРУВЕ Никита Алексеевич
СОЛЖЕНИЦЫН Игнат Александрович
СИКОРСКИЙ Игорь Иванович
СУИНБЕРН Ричард
САВВА (Мажуко) архимандрит
САНАЕВ Павел Владимирович
СИЛЬВЕСТРОВ Валентин Васильевич
СТЕФАНОВИЧ Николай Владимирович
СОНЬКИНА Анна Александровна
СИНЯЕВА Ольга
СОЛОНИЦЫН Алексей Алексеевич
САЛИМОН Владимир Иванович
СВЕТОЗАРСКИЙ Алексей Константинович
СКУРАТ Константин Ефимович
СВЕШНИКОВА Мария Владиславовна
СЕНЬЧУКОВА Мария Сергеевна [ инокиня Евгения ]
СЕЛЕЗНЁВ Михаил Георгиевич
САВЧЕНКО Николай (священник)
СПИВАКОВСКИЙ Павел Евсеевич
САДОВНИКОВА Елена Юрьевна
СЕН-ЖОРЖ Жозеф
СУДАРИКОВ Виктор Андреевич
САММАРТИНИ Джованни Баттиста
САНДЕРС Скип и Гвен
СКВОРЦОВ Ярослав Львович
СТЕПАНОВА Мария Михайловна
САРАБЬЯНОВ Владимир Дмитриевич
СЛАДКОВ Дмитрий Владимирович
СТОРОЖЕВА Вера Михайловна
СИГОВ Константин Борисович
СТЕПУН Фёдор Августович
СЕНДЕРОВ Валерий Анатольевич
СВЕЛИНК Ян
СТЕРЖАКОВ Владимир Александрович
СТРУКОВА Алиса
СУХИХ Игорь Николаевич
ТЮТЧЕВ Фёдор Иванович
ТУРОВЕРОВ Николай Николаевич
ТАРКОВСКИЙ Михаил Александрович
ТЕРАПИАНО Юрий Константинович
ТОНУНЦ Елена Константиновна
ТРАУБЕРГ Наталья Леонидовна
ТАУНС Чарльз
ТОКМАКОВ Лев Алексеевич
ТКАЧЕНКО Александр
ТЕУНИКОВА Юлия Александровна
ТАРТИНИ Джузеппе
ТИССО Джеймс
ТРОШИН Валерий Владимирович
ТАХО-ГОДИ Аза (Наталья) Алибековна
ТАВЕНЕР Джон
ТОЛКИН Джон Рональд Руэл
ТРАНСТРЁМЕР Тумас
ТАРИВЕРДИЕВ Микаэл Леонович
ТЕПЛИЦКИЙ Виктор (протоиерей)
ТРОСТНИКОВА Елена Викторовна
ТОЛСТОЙ Алексей Константинович
ТУРГЕНЕВ Иван Сергеевич
ТЕПЛЯКОВ Виктор Григорьевич
ТИМОФЕЕВ Александр (священник)
ТИРИ Жан-Франсуа
ТАРКОВСКИЙ Арсений Александрович
ТЕЙЛОР Чарльз
ТАРАСОВ Аркадий Евгеньевич
ТЕРСТЕГЕН Герхард
ТАЛАШКО Владимир Дмитриевич
ТУРОВА Варвара
УЖАНКОВ Александр Николаевич
УОЛД Джордж
УМИНСКИЙ Алексей (священник)
УСПЕНСКИЙ Михаил Глебович
УЗЛАНЕР Дмитрий
УГЛОВ Николай Владимирович
УСПЕНСКИЙ Федор Борисович
УЛИЦКАЯ Людмила Евгеньевна
ФУДЕЛЬ Сергей Иосифович
ФЕТ Афанасий Афанасьевич
ФЕДОСЕЕВ Владимир Иванович
ФИЛЛИПС Уильям
ФРА БЕАТО АНДЖЕЛИКО
ФРАНК Семён Людвигович
ФИРСОВ Сергей Львович
ФЕСТЮЖЬЕР Андре-Жан
ФАСТ Геннадий (священник)
ФОРЕСТ Джим
ФЕОДОРИТ (иеродиакон) [Сергей Валентинович Сеньчуков]
ФОФАНОВ Константин Михайлович
ФЕДОТОВ Георгий Петрович
ФРАНКЛ Виктор
ФЛАМ Людмила Сергеевна
ФЛОРОВСКИЙ Георгий Васильевич (протоиерей)
ФОМИН Игорь (протоиерей)
ФИЛАТОВ Леонид Алексеевич
ФЕДЕРМЕССЕР Анна Константиновна
ХОТИНЕНКО Владимир Иванович
ХОМЯКОВ Алексей Степанович
ХОДАСЕВИЧ Владислав Фелицианович
ХАМАТОВА Чулпан Наилевна
ХАБЬЯНОВИЧ-ДЖУРОВИЧ Лиляна
ХУДИЕВ Сергей Львович
ХЕРСОНСКИЙ Борис Григорьевич
ХИЛЬДЕГАРДА Бингенская
ХОРУЖИЙ Сергей Сергеевич
ХЛЕБНИКОВ Олег Никитьевич
ХЕТАГУРОВ Коста Леванович
ХОРИНЯК Алевтина Петровна
ХЛЕВНЮК Олег Витальевич
ХИЛЛМАН Кристофер
ХОПКО Фома Иванович (протопресвитер)
ЦИПКО Александр Сергеевич
ЦВЕТАЕВА Анастасия Ивановна
ЦФАСМАН Михаил Анатольевич
ЦВЕЛИК Алексей Михайлович
ЦЫПИН Владислав Александрович (протоиерей)
ЧАЛИКОВА Галина Владленовна
ЧУРИКОВА Инна Михайловна
ЧЕРЕНКОВ Федор Федорович
ЧЕЙН Эрнст
ЧАЙКОВСКАЯ Елена Анатольевна
ЧЕХОВ Антон Павлович
ЧЕСТЕРТОН Гилберт
ЧЕРНЯК Андрей Иосифович
ЧЕРНИКОВА Татьяна Васильевна
ЧИЧИБАБИН Борис Алексеевич
ЧИСТЯКОВ Георгий Петрович (священник)
ЧЕРКАСОВА Елена Игоревна
ЧАВЧАВАДЗЕ Елена Николаевна
ЧУХОНЦЕВ Олег Григорьевич
ЧАВЧАВАДЗЕ Зураб Михайлович
ЧАПНИН Сергей Валерьевич
ЧАРСКАЯ Лидия Алексеевна
ЧЕРНЫХ Наталия Борисовна
ЧИМАБУЭ Ченни ди Пепо
ЧУКОВСКАЯ Елена Цезаревна
ЧЕЙГИН Петр Николаевич
ШЕМЯКИН Михаил Михайлович
ШЕВЧУК Юрий Юлианович
ШАНГИН Никита Генович
ШИРАЛИ Виктор Гейдарович
ШАВЛОВ Артур
ШЕВАРОВ Дмитрий Геннадьевич
ШУБЕРТ Франц
ШУМАН Роберт
ШМЕМАН Александр Дмитриевич (священник)
ШНИТКЕ Альфред Гарриевич
ШМИТТ Эрик-Эммануэль
ШАТАЛОВА Соня
ШАГИН Дмитрий Владимирович
ШУЛЬЧЕВА-ДЖАРМАН Ольга Александровна
ШТЕЙН Ася Владимировна
ШМЕЛЕВ Иван Сергеевич
ШНОЛЬ Дмитрий Эммануилович
ШАЦКОВ Андрей Владиславович
ШЕСТИНСКИЙ Олег Николаевич
ШВАРЦ Елена Андреевна
ШИК Елизавета Михайловна
ШИЛОВА Ольга
ШПОЛЯНСКИЙ Михаил (протоиерей)
ШМАИНА-ВЕЛИКАНОВА Анна Ильинична
ШВЕД Дмитрий Иванович
ШЛЯХТИН Роман
ШМИДТ Вильям Владимирович
ШТАЙН Эдит
ШОСТАКОВИЧ Дмитрий Дмитриевич
ШМЕЛЁВ Алексей Дмитриевич
ШНУРОВ Константин Сергеевич
ШОРОХОВА Татьяна Сергеевна
ШАУБ Игорь Юрьевич
ЩЕПЕНКО Михаил Григорьевич
ЭЛИОТ Томас Стернз
ЭКЛС Джон
ЭЛГАР Эдуард
ЭЛИТИС Одиссеас
ЭППЛЕ Николай Владимирович
ЭПШТЕЙН Михаил Наумович
ЭГГЕРТ Константин Петрович
ЭЛЬ ГРЕКО
ЭДЕЛЬШТЕЙН Георгий (протоиерей)
ЮРСКИЙ Сергей Юрьевич
ЮРЧИХИН Фёдор Николаевич
ЮДИНА Мария Вениаминовна
ЮРЕВИЧ Андрей (протоиерей)
ЮРЕВИЧ Ольга
ЯМЩИКОВ Савва Васильевич
ЯЗЫКОВА Ирина Константиновна
ЯКОВЛЕВ Антон Юрьевич
ЯМБУРГ Евгений Александрович
ЯННАРАС Христос
ЯРОВ Сергей Викторович

Рекомендуем

Абсолютная жертва Голгофы "Даже если Нарнии нет..." Вера без привилегий С любимыми не разводитесь Двери ада заперты изнутри Расцерковление Технический христианин Мифы сексуального просвещения Последие Времена Нисхождение во ад Христианство и культура Что делать с духом уныния? Что такое вера? Цена Победы Сироты напоказ Ты не один! Про ад и смерть Основная форма человечности Сложный человек как цель Оправдание веры Истина православия Зачем постился Христос? Жизнь за гробом Моя судьба Родина там, где тебя любят Не подавляйте боли разлуки Дом нетерпимости Сучок в чужом глазу Необразцовая семья Демонская твердыня Русский грех и русское спасение Кто мы? История моего заключения Мученик - означает "свидетель" Почему я перешла в православие Всех ли вывел из ада Христос? Что дало России православное христианство Право на мракобесие Если тебя обидели, бросили, предали В больничной палате Мадонна из метро Болезнь и религия Страна не упырей "Я был болен..." Совесть От виртуального христианства к реальному Картина мира Почему мои дети ходят в Церковь Божья любовь в псалмах Благая Весть Серебро Господа моего Каждый человек незаменим О судьбах человеческих "Вера - дело сердца" Антирелигиозная религия Пятнадцать вопросов атеистов Христианская жизнь как сверхприродная Можно и нужно об этом говорить Логика троичности "Душа разорвана..." Ecce Homo "Я дитя неверия и сомнения..." Мир, полный добра Крестик в пыли Все впереди Пасхальные письма Как жить с диагнозом Слишком поздно О страхе исповедания веры Единство несоединимого Убитая совесть Об антихристовом добре Чему учит смерть? Из истории русского сопротивления Религиозность Пушкина Тем, кто потерял смысл жизни Свет Церкви Рай и ад О Чудесах Книга Иова Светлой памяти Кровь мучеников есть семя Церкви Теология от первого лица Смысл удивления Начало света Как рассказать о вере? Право на красоту Любовь и пустота Осень жизни



Версия для печати

ЗОБИН Григорий Соломонович ( род. 1959)

Поэзия   |   Статьи   |   Проза   |   О Человеке    |   Аудио
ЗОБИН Григорий СоломоновичГригорий Соломонович ЗОБИН (род.1959) – поэт: Поэзия | Статьи | Проза | О Человеке | Аудио | Фотогалерея.

Григорий Соломонович Зобин старший научный сотрудник Государственного литературного музея, преподаватель Московского педагогического государственного университета, Академии изящных искусств им. М.В. Кончаловского и Общедоступного православного университета имени отца Александра Меня; Окончил Литературный институт им. Горького в 1986 г., член-корреспондент РАЕН; 1987-1989 - старший библиограф отдела краеведения Центральной городской публичной библиотеки им. Н. А. Некрасова; член Союза писателей Москвы; награжден Дипломом участника конкурса московской мэрии за лучшую книгу к 200-летию А. С. Пушкина, медалью «Ревнителю Просвещения» Академии российской словесности; опубликовал два поэтических сборника, ряд статей, эссе и интервью.

Григорий Соломонович ЗОБИН: поэзия

Григорий Соломонович ЗОБИН (род.1959) – поэт: Поэзия | Статьи | Проза | О Человеке | Аудио | Фотогалерея.

***
Трудны пути российской прозы
И пониманью нелегки
Платоновские паровозы
И пришвинские родники.
Но есть упрямому награда,
Тому, кто ищет глубины -
Врата невидимого града
Вдали ему отворены.
Огонь и слово - знак величья,
Натуга мышц и сердца труд,
Мотора речь и песня птичья
Тебя к единому ведут.
И начинаешь понемногу
Провидеть за строкою суть -
Не затонувшую дорогу,
А серафимов царский путь.
 
***
Тонкий хруст московских льдинок.
Воробьиный говорок.
Рядом кладбище и рынок -
Торг и вечности порог.
Лишь трамвайным дребезжаньем
Нарушаемый покой
Отзывается преданьем
Сонной жизни слободской.
Ход трудов и дней составил
Свод из свято чтимых здесь
Трех простых и мудрых правил:
Подсчитай, отмерь и взвесь.
И бревенчатая кладка,
Что крепка и тяжела,
Все стерпела без остатка,
Вынесла, перемогла.
Но среди надгробий серых,
Где усопших имена,
О других весах и мерах
Нам напомнит тишина.
 
Из цикла «Памяти мамы»

Не оглянуться. Не уйти домой,
Покуда, оцепляемы зимой,
Не добредем до снеговой постели,
Где ждет тебя простывший твой приют,
И вздрогнешь, видя, как над ним клюют
Промерзшую рябину свиристели.
Стучат по мерзлым рельсам поезда
И замерзает зимняя звезда,
И лжет февральский леденящий скрежет,
Что всё и вся возможно заменить,
И тонкую серебряную нить
Секущий серп никак не перережет.
Не слышим мы, что ангелы поют,
И видим только снежный твой приют,
И пар восходит в воздухе морозном.
На что теперь глаза глядят твои?
Все изменилось в нашем бытии -
Таком едином и настолько разном.
 
***
Если дом наш разграблен и пуст,
Нам одно остается отныне:
Илии можжевеловый куст
В пламенеющем сердце пустыни.
Одиночество! Горек твой хлеб!
Но всех замыслов не постигая,
Только так ты взойдешь на Хореб,
Где откроется воля благая.
Будет радостно снова обнять
Изумленного единоверца,
Тихий ветер повеет опять
В глубине одинокого сердца.
 
АВГУСТ
Поведай, откуда
В вечерней тиши
Рождается чудо
молчанья души,
 
Колеблется воздух,
Закатом зажжен,
И падают звезды
Застывшим дождем.
 
Печаль подступает,
Хмельна и остра,
А звезды пылают,
Как угли костра,
 
И неба ночного
Безмолвен обвал,
И слышится слово,
Что я не назвал.
 
По небу промчится
Мгновенный огонь,
Звезда, словно птица,
Согреет ладонь,
 
Прохладная крона
Чуть дрогнет потом,
И яблоко сонно
Блеснет серебром.
 
О, августа спелость,
О, царство садов,
Немногое спелось
Ко сбору плодов,
 
Паденье сухое,
Надтреснутый звук,
И сердце тоскою
Сжимается вдруг.
 
Но будет когда-то -
Года промелькнут,
В минуты заката
Меня позовут
 
Далекие звезды,
Горящие днесь…
Последние версты,
Последняя песнь.
 
Из цикла «Памяти мамы»                
IV
Опушились ветки верб.
Вызрел колос - послан серп.
Я опомнился весной.
Только нет тебя со мной.
 
Не разверзлась с громом твердь -
Подошла неслышно смерть,
Взяв тебя средь бела дня,
С кровью вырвав из меня.
 
Пасха светлая пришла.
Жизнь поют колокола,
Но за дружеским столом
Мы с тобою не вдвоем.
 
Этот праздник первый раз
Разделил тебя и нас.
Знаю - вместе все равно.
Только видеть не дано.
 
До чего привычно нам
Повторять про «здесь» и «там»,
Но поймем ли мы ответ
Тех, что нынче с нами нет?
 
Там, в безмерности иной,
Меркнет опыт наш земной.
Там другой и град, и герб…
Вызрел колос - послан серп.

Григорий Соломонович ЗОБИН: статьи

Григорий Соломонович ЗОБИН (род.1959) – поэт: Поэзия | Статьи | Проза | О Человеке | Аудио | Фотогалерея.

СТИХИЯ И КУМИР
Над страницами «Медного Всадника»


Восемнадцатый век не знал иного отношения к Петру кроме как восторженного. В те годы людей не покидало чувство, что именно ему Россия обязана своим историческим, осмысленным бытием. Собственно, с Петра в сознании многих и начиналась история как таковая. Всё, что было прежде, до него, казалось веками тьмы и хаоса. Это ощущение эпохи разделяла и русская поэзия XVIII столетия. Для Кантемира, Тредиаковского, Ломоносова и Сумарокова Пётр был образом идеального государя без малейшей тени порока. Мерой, каковой измерялись все последующие русские цари. Примером для них. Деяния его почитались только великими и благими, оправданными свыше. Иная точка зрения мнилась заведомо ложной. Будущий многолетний спор тогда показался бы странным. Миф не оспаривается. Противопоставлен ему может быть только другой миф. И такой миф существовал в устной, народно-песенной традиции, где Пётр почитался антихристом. За каждым из этих подходов стояла своя глубочайшая правда, как историческая, так и духовно-нравственная. Ведь истина не терпит одномерности. Её полнота всегда слагается из противоречий. Противоречивы и жизнь, и история, в том числе и огромная фигура Петра, одновременно и судьбоносная, и роковая. Но русская литература более ста лет знала один образ, перед которым уместен лишь одический восторг. И только у Пушкина в «Медном Всаднике» впервые происходит перелом. Поэма стала поворотным пунктам в осмыслении российской словесностью Петра и его дела. В пространстве одного произведения совместились два, казалось бы, взаимоисключающих взгляда...

К теме Петра Пушкин обращается в 1826 году. Для поэта наступало урочное время - в самом глубоком смысле слова. 8 сентября того же года, будучи возвращён из михайловской ссылки и привезён в Москву, для встречи с новым императором России, Пушкин пишет стихотворение «Пророк». Хорошо известно, что основой его сюжета стала шестая глава Книги Пророки Исаии, где говорится о призвании этого великого библейского пророка на служение: “В год смерти царя Озии видел я Господа, сидящего на престоле высоком и превознесённом, и края риз Его наполняли весь храм. Вокруг Его стояли Серафимы; у каждого из них по шести крыл: двумя закрывал каждый лицо своё, и двумя закрывал ноги свои, и двумя летал. И взывали они друг ко другу и говорили: Свят, Свят, Свят Господь Саваоф! вся земля полна Славы Его! И поколебались верхи Врат от гласа восклицающих, и Дом наполнился курениями. И сказал я: горе мне! погиб я! Ибо я человек с нечистыми устами, и живу среди народа также с нечистыми устами, - и глаза мои видели Царя, Господа Саваофа. Тогда прилетел ко мне один из Серафимов, и в руке у него горящий уголь, который он взял клещами с Жертвенника. И коснулся уст моих и сказал: вот, это коснулось уст твоих, и беззаконие твоё удалено от тебя, и грех твой очищен. И услышал я Голос Господа, говорящего: кого Мне послать? и кто пойдёт для Нас? И я сказал: вот я, пошли меня. И сказал Он: пойди и скажи этому народу: слухом услышите - и не уразумеете, и очами смотреть будете — и не увидите. Ибо огрубело сердце народа сего, и ушами с трудом слышат, и очи свои сомкнули, да не узрят очами и не услышат ушами, и не уразумеют сердцем и не обратятся, чтобы Я исцелил их” (Ис. 6, 1-10). Так повествует Исаия о том огненном потрясении, которое он пережил в иерусалимском храме. Русская поэзия с самого рождения своего была насквозь проникнута этим библейским, пророческим пафосом. Недаром в ней столько переложенный псалмов и вариаций на тему Священного Писания. Но обращения к библейским текстам у русских поэтов никогда не бывали случайными. Они всегда связаны с личным опытом, личным переживанием, с жизненной и исторической ситуацией, через которую виделась вечная актуальность Библии, всё то же столкновение правды Божьей и неправды человеческой. Вспомним хотя бы знаменитое державинское «Властителям и судиям» - переложение 81-го псалма, воспринятое современниками как “якобинские стихи”... И всё же самое главное, что роднило русских поэтов XVIII столетия с библейскими пророками, - это ничем неодолимое стремление давать царям и обществу уроки справедливости, чести и милосердия. Напоминать о постоянно забываемых Божьих заповедях. Такой выбор, как и во времена Исаии и Иеремии, был чреват трагической судьбой - непониманием, глухотой, а подчас и гонениями со стороны сильных мира сего. Но это не могло остановить тех, кто жил по законам высшей правды...

Для Пушкина его обращение к мотивам из Книги Исаии было также обусловлено глубочайшим личным духовным опытом. Оно стало итогом всей предшествующей жизни и вместе с тем знаком нового периода, совпавшего с переломом в русской истории и в судьбе поэта. Призыв был услышан. Предназначение осознано. Начиналось пророческое служение Пушкина.

“Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею Моей,
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей”.


Подобно Исаие, Пушкин был пророком и избранником Божьим, и хотя в совершенно иной, новой исторической ситуации, с другими поэтическими средствами, но всё в том же контексте многовековой библейской культуры, теперь уже во всемирных, всечеловеческих масштабах. Ведь благодать и вдохновение - это одно и то же... Поэт готовился дать царю самый главный урок. “И милость к падшим призывал”... Отзыва не последовало. Мелкий и мстительный самодержец оказался неспособен к великодушию и прощению. Узники оставались в “каторжных норах” и в ссылке ещё долгие годы, пока на престол не взошёл другой государь - ученик Жуковского, усвоивший уроки русской словесности, в том числе и пушкинские...

Но в 1826 году возвращённый из ссылки поэт всем сердцем надеялся быть услышанным. Он не терял этой надежды и позже, вопреки очевидной глухоте того, к кому обращался, зная, что слово всё равно не пропадает даром. Пушкин был здесь наследником литературы XVIII века с её традицией “урока царям”. Взывая к сидящим на русском престоле, она нередко ставила им в пример Петра как идеал государя и человека. Так поступил Ломоносов, когда в «Оде на день восшествия на престол Елизаветы Петровны 1747 года» призывал монархиню содействовать распространению наук и просвещения в России. Так и Фонвизин в «Недоросле» устами благородного Стародума “превратному свету” екатеринских времён противопоставлял петровскую эпоху, явно адресуя намёк государыне. Традицию эту продолжил и Пушкин. В 1826 году он пишет стихотворение «Стансы», где имя Петра впервые появляется в его поэзии. Обращаясь к только что коронованному Николаю I, Пушкин призывает нового царя следовать двум главным чертам державного предка - трудолюбию и умению прощать от всего сердца.

Семейным сходством будь же горд;
Во всём будь пращуру подобен:
Как он, неутомим и твёрд,
И памятью, как он, незлобен.


С этого времени петровская тема становится одной из центральных в творчестве Пушкина. К ней поэт вновь возвращается в «Полтаве». Здесь образ Петра обретает поистине одическое звучание, воскрешает громовый ломоносовский пафос. Пётр предстаёт в поэме “самодержавным великаном”, олицетворением величия и славы России. Он воплощает в себе творческую и всепобеждающую силу истории, её неудержимое стремление вперёд.

Тогда-то свыше вдохновенный
Раздался звучный глас Петра:
“За дело, с Богом!” Из шатра,
Толпой любимцев окруженный,
Выходит Пётр. Его глаза
Сияют. Лик его ужасен.
Движенья быстры. Он прекрасен,
Он весь, как Божия гроза.

Идёт. Ему коня подводят.
Ретив и смирен верный конь.
Почуя роковой огонь,
Дрожит. Глазами косо водит
И мчится в прахе боевом,
Гордясь могущим седоком.


Прямое и очевидное ауканье с одической традицией XVIII века. Уже не раз говорилось о сходстве этого отрывка с изображением императрицы Елизаветы Петровны на охоте в оде Ломоносова, написанной в 1750 году:

Ей ветры вслед не успевают,
Коню бежать не воспящают
Ни рвы, ни частых ветвей связь:
Крутит главой, звучит браздами
И топчет бурными ногами,
Прекрасной всадницей гордясь!


Подобно тому, как Ломоносов восхищался Елизаветой, Пушкин, говоря о Петре, охвачен подлинно одическим восторгом, “священных трепетом”. Поэт любуется своим героем. Но от всадника Петра из «Полтавы» рукой подать до Медного Всадника, в котором сквозь величие проступают уже совсем другие черты - роковые, зловещие, демонические... В «Полтаве» перелома ещё не произошло. Там действует только живой Пётр, царь и человек своей эпохи, не ставший пока метаисторическим символом. Без учёта “точки зрения вечности”. Такой, каким его видела поэзия XVIII столетия. Перед которым и Пушкин благоговел. Как известно, он гордился даже тем, что в набалдашник его трости была вмонтирована пуговица от камзола Петра, подаренная самим императором прадеду поэта. В этом живом Петре, Петре «Полтавы», Пушкин вновь крупным планом выделяет бесконечно дорогие ему самому свойства - способность к милосердию и состраданию, умение миловать и прощать, скорбеть вместе со скорбящими. Таков, например, эпизод поэмы, где Пётр плачет вместе с семьями невинно оговорённых и казнённых Кочубея и Искры:

С брегов пустынных Енисея
Семейства Искры, Кочубея
Поспешно призваны Петром.
Он с ними слёзы проливает,
Он их, лаская, осыпает
И новой честью и добром.


Строки эти живо и непосредственно перекликались с современной Пушкину жизненной ситуацией, прямо касающейся и самого поэта, и круга его друзей и знакомых. Они продолжали всё ту же давнюю традицию “урока царям”. Обращение к славным событиям русской истории, упоминание о семействах, возвращённых из сибирской ссылки и обласканных плачущим вместе с ними Петром, было поэтическим намёком нынешнему императору, напоминанием о других сибирских узниках, его недавних врагах с Сенатской площади, судьба которых теперь полностью зависела от милости победителя. В ненаписанной десятой главе «Евгения Онегина» (Пушкин работал над ней год с небольшим после «Полтавы») та же надежда выражена прямо:

Авось по манью Николая
Семействам возвратит Сибирь...


Стих обрывается многоточием, но ответ на вопрос “Кого?” очевиден... Наконец, апофеоз монаршей милости, благородства, великодушия к побеждённым врагам и уважения к их достоинству явлен в том эпизоде «Полтавы», где Пётр пирует вместе с пленными шведскими генералами и пьёт за них:

Пирует Пётр. И горд, и ясен,
И славы полон взор его.
И царский пир его прекрасен.
При кликах войска своего,
В шатре своём он угощает
Своих вождей, вождей чужих,
И славных пленников ласкает,
И за учителей своих

Заздравный кубок подымает.

Радость и щедрость Петра-победителя, его милующая мощь по контрасту противопоставлены в поэме Мазепе, чьи тайные помыслы и поступки диктовались одной лишь многолетней жаждой мести за давнее оскорбление... От пира в «Полтаве» - прямой путь к «Пиру Петра Великого». Это стихотворение 1835 года стало последним поэтическим обращением Пушкина к петровской теме. И вновь радостно, светло и победно звучит в нём мотив прощения и милосердия.

Что пирует царь великий
В Питербурге-городке?
Отчего пальба и клики
И эскадра на реке?
Озарён ли честью новой
Русский штык иль русский флаг?
Побеждён ли швед суровый?
Мира ль просит грозный враг?

...................................
Нет! Он с подданным мирится;
Виноватому вину
Отпуская, веселится;
Кружку пенит с ним одну;
И в чело его целует,
Светел сердцем и лицом;
И прощенье торжествует,
Как победу над врагом.


Победа над собой, над своим гневом, способность от всего сердца простить виноватого, чья жизнь и честь в тот час зависели от царского решения, следование евангельской заповеди на деле, простая человечность для Пушкина в его представлении о государе были драгоценнее любых “державных добродетелей” и военных успехов. «Пир Петра Великого» с новой силой напоминал об этом “имеющим уши”. Как сказал впоследствии другой русский поэт:

Коль простить - так всей душой,
Коли пир - так пир горой!


Ещё в 1826 году в черновиках шестой главы «Онегина» мелькнула формула, в будущем ставшая определяющей в пушкинской оценке того или иного исторического лица: “Герой, будь прежде человек!” Пушкин явственно перекликался с державинской одой 1777 года «На рождение порфирородного отрока». В ней, обращаясь к Александру I, тогда ещё новорождённому младенцу, Державин напутствовал его:

Будь страстей своих владетель,
Будь на троне человек!


Этот завет “певца Фелицы” в конечном итоге сделался главной точкой отсчёта и для Пушкина. Но с ним связана и вся сложность подхода к личности Петра в «Медном Всаднике». Рисуя в «Полтаве» и в стихах державного “чудотворца-исполина”, грозного и милующего одновременно, глубоко и внимательно изучая его историю, имея дело с многочисленными фактами, документами, устными преданиями, Пушкин не мог не видеть и другой стороны царствования Петра - его страшных дел. Приступая к петровской теме в «Стансах», он ещё пытался пройти мимо них - слишком сильным было восхищение великим преобразователем России. Но позже для поэта стало невозможно оправдывать исторической необходимостью дыбу и плаху, забыть о множестве людей, загубленных на строительстве Петербурга и на других “великих стройках” империи. Высшей ценностью и предметом внимания в творчестве Пушкина теперь становится не исключительная личность “вершителя судеб”, а обыкновенный частный человек с его повседневной жизнью, незатейливым бытом, надеждами на счастье, радостью и горем, словом, один из “малых сих”. В свете этого требовалось новое осмысление роли Петра в русской истории, гораздо более объёмное, противоречивое и трагическое, нежели прежде. Одних только человеческих представлений о “славе мира” было уже явно недостаточно...

В «Медном Всаднике» Пётр с первых же строк предстаёт совершенно иным. Вот как он появляется во Вступлении:

На берегу пустынных волн
Стоял он, дум великих полн,
И вдаль глядел. Пред ним широко
Река неслася; бедный челн
По ней стремился одиноко.

По мшистым, топким берегам
Чернели избы здесь и там,
Приют убогого чухонца;
И лес, неведомый лучам
В тумане спрятанного солнца,
Кругом шумел.


Прервёмся. Перед нами - “муж судеб”. Даже имя его здесь не названо. Оно заменено местоимением, как нечто роковое и грозное - то, что вслух лучше не поминать. Точно так же Пушкин избегал прямо называть в стихах имя Наполеона, о котором в своё время размышлял не меньше, чем о Петре. И в устной традиции, и в литературе такой запрет на произнесение имени обычно был связан с персонажами зловещими, инфернальными...

Пейзаж Вступления напоминает собой некий довременный хаос. Необустроенное безжизненное пространство. Звукопись также воссоздаёт грозный предвечный гул. Будто нет ещё ни времени, ни истории. Есть только носитель творческих замыслов. Как в первой главе Книги Бытия: “Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою” (Быт. 1, 2). Однако читаем «Медного Всадника» дальше:

И думал он:
Отсель грозить мы будем шведу.
Здесь будет город заложён
Назло надменному соседу.
Природой здесь нам суждено
В Европу прорубить окно,
Ногою твёрдой стать при море.
Сюда по новым им волнам
Все флаги в гости будут к нам
,
И запируем на просторе.

Происходит переключение из довременного плана в историю. Начинается державное творчество Петра, исток которого - в замыслах самодержца, словно оживающих у нас на глазах. Петр, как настоящий художник, задуманный им град видит уже завершённым. Но есть в мысленном монологе царя одно ключевое слово, которое открывает всю сущностную, безмерную глубину различия между его делом и сотворением мира Богом в первой главе Книги Бытия, несмотря на кажущиеся внешние черты сходства. Слово это - “назло”. Бог творит на добро. “И увидел Бог, что это хорошо” - стих, несколько раз повторяющийся в библейском рассказе о творении. Божественный промысел проникнут положительным, жизнеутверждающим началом. Творчество же Петра начинается с посыла отрицательного - со слов “грозить” и “назло”. Не для блага подданных, признанного первейшей задачей государства, но прежде всего на страх врагам и во славу империи строится сей дивный град. А его великий строитель считает себя вправе перешагнуть ради торжества через множество жизней и судеб, не принимая в расчёт ни насильно пригнанных в это гиблое место со всей России, ни тех, кому впредь суждено было жить в самом сочинительном городе. Словно два разных Петра. Перед одним Пушкин благоговеет, в другом видит

Того, чьей волей роковой
Под морем город основался.


Впрочем, и благоговение прорывается в «Медном Всаднике». Там же, во Вступлении, где речь идёт о любимом детище Петра - его городе. Пушкин не может не восхищаться красотой столицы. Он всем сердцем, искренне любит этот “фасад империи” с его северной античностью, с его исторической и воинской славой, эстетикой парадов и смотров. Снова слышится отзвук русской поэзии XVIII века - громоподобное эхо торжественных од Ломоносова и Державина. В «Медном Всаднике» это единственное место, где Пушкин не избегает называть Петра по имени. Ему дорого Петрово наследство, дорог живой Пётр, Пётр - человек.

Люблю тебя, Петра творенье,
Люблю твой строгий, стройный вид,
Невы державное теченье,
Береговой её гранит…
......................................
Люблю воинственную живость
Потешных Марсовых полей,

Пехотных ратей и коней
Однообразную красивость,
В их стройно зыблемом строю
Лоскутья сих знамён победных,
Сиянье шапок этих медных,

Насквозь простреленных в бою.
Люблю, военная столица,
Твоей твердыни дым и гром,
Когда полнощная царица
Дарует сына в царский дом,
Или победу над врагом

Россия снова торжествует,
Или, взломав свой синий лёд,
Нева к морям его несёт
И, чуя вешни дни, ликует.
Красуйся, град Петров, и стой

Неколебимо, как Россия,
Да умирится же с тобой
И побеждённая стихия...


По сравнению с этим великолепным воплощением петровских замыслов, с их грандиозным творческим размахом, с их праздничностью такими мелкими, будничными и приземлёнными могут показаться мечты о семейном счастье героя поэмы - Евгения. Они противопоставлены друг другу в «Медном Всаднике»:

“Жениться? что ж? зачем же нет?
.....................................
И в нём Парашу успокою.
Кровать, два стула, щей горшок
Да сам большой. Чего мне боле?
Не будем прихотей мы знать,
По воскресеньям летом в поле
С Парашей буду я гулять;

Местечко выпрошу; Параше
Препоручу хозяйство наше
И воспитание ребят…
И станем жить, и так до гроба
Рука с рукой дойдём мы оба,

И внуки нас похоронят…”

Небо и земля. Экстаз художника, преобразующего мир, рядом с мещанской мелкотравчатостью. Но всё ли так просто? Неужели и вправду, восхищаясь величием дел Петра, Пушкин пренебрежительно относился к “обывательским” мечтам Евгения о семейном гнезде и продлении рода? Разве простое человеческое счастье, размышления о смене поколений не были одной из главных тем пушкинской поэзии, сообщивших ей особую бытийственную мудрость? Разве обыденная людская жизнь не занимала его музу? Взять хотя бы строки из «Путешествия Онегина», где Пушкин прощается со своим романтическим “южным” периодом почти теми же словами, в которые облекал мечты о будущем бедный Евгений (вплоть до перифразированной цитаты из Кантемира: “Щей горшок, да сам большой, я хозяин дома” - поэт легко отдаёт её герою):

Теперь мила мне балалайка
Да пьяный топот трепака
Перед порогом кабака.
Мой идеал теперь - хозяйка.
Мои желания - покой,
Да щей горшок, да сам большой.


Вот на таких-то самых простых вещах и основывается, по Пушкину, “самостоянье человека, залог величия его”. А мечты Евгения о том, что “внуки нас похоронят”, перекликаются с размышлениями самого поэта в «Онегине», когда он изображает Ленского у родительской могилы на сельском кладбище:

И там же надписью печальной
Отца и матери, в слезах,
Почтил он прах патриархальный.
Увы! На жизненных браздах
Мгновенной жатвой поколенья
По тошной воле Провиденья,
Восходят, зреют и падут;
Другие им вослед идут.

Так наше ветреное племя
Растёт, волнуется, кипит
И к гробу прадедов теснит.
Придёт, придёт и наше время,
И наши внуки в добрый час
Из мира вытеснят и нас!


Эти строки, в свою очередь, вызывают в памяти элегию Жуковского «Сельское кладбище» - знаменитый перевод из Томаса Грея, раздумья о судьбах поселян, что прожили жизнь незаметно и теперь лежат в скромных, никому неведомых могилах. Да, среди них нет гениев, вершителей великих дел. Но нет и злодеев. Последнее для зрелого Пушкина было гораздо более важно. Воистину, гений ближе всего к обычному человеку. При этом, конечно, нельзя не замечать разницы между философскими обобщениями поэта и скромными житейскими планами его героя. От него, от героя, впрочем, философских обобщений и не требуется. Хотя по сути своей мечты Евгения о внуках сродни не только уже приведённому здесь размышлению Пушкина о смене поколений, но и ещё более мудрым и менее мрачным, быть может, его строкам:

Здравствуй, племя
Младое, незнакомое! Не я
Увижу твой могучий поздний возраст,
Когда перерастёшь моих знакомцев
И старую главу их заслонишь
От глаз прохожего. Но пусть мой внук
Услышит ваш приветный шум, когда
С приятельской беседы возвращаясь,
Весёлых и приятных мыслей полон,
Пройдёт он мимо вас во мраке ночи

И обо мне вспомянет.

Это двуединый образ жизни и смерти, их вечного круговорота, а если не мудрствовать лукаво, то просто жизни - непрерывной, постоянно обновляющейся. “Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрёт, то останется одно; а если умрёт, то принесёт много плода” (Ин.12,24).

И ещё один глубоко личный для Пушкина мотив звучит в раздумьях его героя. Это потомок славного, но обедневшего аристократического рода, вытесненного “новой знатью” (ср. стихотворение «Моя родословная»).

О чём же думал он? о том,
Что был он беден, что трудом
Он должен был себе доставить
И независимость, и честь...


Независимость и честь - в жизни Пушкина два ключевых понятия, которые ему слишком часто приходилось защищать от тех, кому они были смешны и не нужны. И в первую очередь эти понятия связаны с темой дома и частного семейного бытия. Для Пушкина - как в повседневности, так и в творчестве - дом значил бесконечно много. “Родное пепелище” обретало подлинно вселенский и всеисторический смысл, становилось средоточием личной жизни и вечной основой человеческого достоинства, живой скрепой памяти поколений. Образ дома - один из центральных и в «Медном Всаднике». О нём мечтал Евгений, надеясь устроить себе “смиренный уголок”. Но надеждам этим не суждено было сбыться. В сущности «Медный Всадник» - поэма о разрушенном доме. Как сказал позже, в куда более страшные времена, однако всё о том же, другой русский писатель: “Люди пришли домой, а дома нет”...

Евгению и его счастью в поэме враждебны две силы. Они отчётливо обозначены даже самим построением: одна из них доминирует в первой части, другая — во второй. Фоном размышлений Евгения служит крепнущая непогода - нарастающий шум дождя, вой ветра, волнение Невы. Словно некая параллельная тема в симфонии, всё усиливаясь, звучит мотив будущего бедствия и наконец достигает высшего накала.

Но силой ветров от залива
Переграждённая Нева
Обратно шла, гневна, бурлива,
И затопляла острова,
Погода пуще свирепела,
Нева вздувалась и ревела,
Котлом клокоча и клубясь,
И вдруг, как зверь остервенясь,
На город кинулась. Пред нею

Всё побежало, всё вокруг
Вдруг опустело - воды вдруг
Втекли в подземные подвалы,
К решёткам хлынули каналы,
И всплыл Петрополь, как тритон,
По пояс в воду погружён.


Водная стихия. Здесь она предстаёт неким живым существом, наделённым и движимым злой волей. За этим образом стоит мощная духовная, культурная и мифопоэтическая традиция, корни которой уходят в самую глубь времён. Ещё в Библии вода предстаёт олицетворением хаоса, противостоящего Творцу и Его замыслу. Разумеется, в Священном Писании облик её далеко не однозначен. Это и животворящее начало - ведь именно в воде зарождается жизнь (“да произведёт вода душу живую”), и символ очищения, рождения в Духе. Но одновременно вода - самая хаотическая и неоформленная из всех стихий - тесно связана с образом богопротивных сил, которые чаще всего персонифицированы. Даже в первой главе Книги Бытия, когда речь идёт о “бездне”, то именно водная бездна. На древнееврейском её название звучит как “теом” и ассоциируется с “Тиамат” - водным драконом, первочудищем хаоса из вавилонского мифа. И в последствии водные чудовища, например Левиафан или Рахав, нередко олицетворяли собой в Писании силы духовного порядка, враждебные Богу и Его творению. Вода несёт смерть всему живому и в рассказе о потопе, и псалмах - “воды беззакония объяли меня”. Метафора также глубоко неслучайная - за ней стоит первообраз вод, грозящих гибелью.

Хаотическую, разрушительную природу водной стихии, её связь с демоническим началом с необычайной силой чувствовала и русская поэзия. Вспомним хотя бы удивительное по своей глубине стихотворение Баратынского «Буря» (1824):

Завыла буря; хлябь морская
Клокочет и ревёт, и чёрные валы
Идут, до неба восставая,
Бьют, гневно пеняся, в прибрежные скалы.
Чья неприязненная сила,

Чья своевольная рука
Сгустила в тучи облака
И на краю небес ненастье зародила?
Кто, возмутив природы чин,
Горами влажными на землю гонит море?
Не тот ли злобный дух, геены властелин,

Что по вселенной розлил горе,
Что человека подчинил
Желаньям, немощи, страстям и разрушенью
И на творенье ополчил
Все силы, данные творенью?

Земля трепещет перед ним:
Он небо заслонил огромными крылами
И двигает ревущими водами,
Бунтующим могуществом своим.


Стихотворение великолепно не только тем, что сквозь буйство моря прозревается мятеж владыки смерти, что было явлено и в библейских образах зла, не только тем, что здесь “в эмбрионе” - весь будущий Тютчев с его “шевелящимся древним хаосом”, но и другим. Действие стихийных, демонических сил видится как на уровне космическом, так и на уровне духа, в самом человеке. Трудно в русской литературе найти поэта большей духовной концентрации и глубины, чем Баратынский...

Похожие мотивы слышны и в тютчевском «Сне на море», написанном в 1833 году по какому-то странному, но всё же, думается, неслучайному совпадению в один год с «Медным Всадником»:

И море и буря качали наш чёлн;
Я сонный был предан всей прихоти волн.
Две беспредельности были во мне,
И мной своевольно играли оне.
Вкруг меня, как кимвалы, звучали скалы,
Окликалися ветры и пели валы.

Я в хаосе звуков лежал оглушён,
Но над хаосом звуков носился мой сон.
Болезненно-яркий, волшебно-немой,
Он веял легко над гремящею тьмой.
В лучах огневицы развил он свой мир -
Земля зеленела, светился эфир,

Сады-лавиринфы, чертоги, столпы,
И сонмы кипели безмолвной толпы.
Я много узнал мне неведомых лиц,
Зрел тварей волшебных, таинственных птиц.
По высям творенья, как бог, я шагал,

И мир подо мною недвижный сиял.
Но все грёзы насквозь, как волшебника вой,
Мне слышался грохот пучины морской,
И в тихую область видений и снов
Врывалася пена ревущих валов.


Перед нами - два параллельных понятийно-образных ряда. Первый связан с внутренним миром человека, где во сне созидается прекрасное сказочное пространство, совершенная гармония. Второй же ряд - миф внешний, видимая реальность, в которой властвует разгул будущего шторма. И гармоническое царство грёз рушится, когда в него вместе с грохотом ревущей воды вторгается хаос. Ведь царство это - всего лишь тонкий златотканый покров над всё той же древней бездной...

В поэзии Пушкина образ водной стихии претерпел огромные изменения. В 1824 году были написаны и уже упомянутая «Буря» Баратынского, и пушкинское «К морю». Трудно найти в русской лирике два более непохожих стихотворения. В отличие от Баратынского Пушкин не видит в море ничего тёмного и гибельного. Только первозданную мощь и безграничную свободу. Родное душе начало. Это связано с сильным, глубоким и живым воздействием поэзии Байрона, чью смерть Пушкин тогда переживал.

Прощай, свободная стихия!
В последний раз передо мной
Ты катишь волны голубые
И блещешь гордою красой.

Как друга ропот заунывный,
Как зов его в прощальный час,
Твой грустный шум, твой шум призывный

Услышал я в последний раз.

Моей души предел желанный!
Как часто по брегам твоим
Бродил я тихий и туманный,

Заветным умыслом томим!

Как я любил твои отзывы,
Глухие звуки, бездны глас,
И тишину в вечерний час,
И своенравные порывы!


Море, не скованное ложными условностями цивилизации и деспотической властью, никому не подчинённое, открытое, безмерное, для Пушкина в романтический период его творчества было символом абсолютной свободы, воспринятой им в то время как “свобода от”. Неважно “от” чего - от всего, способного сдерживать и ограничивать. Такая свобода мыслилась непременным залогом поэтического вдохновения:

Зачем крутится ветр в овраге,
Подъемлет лист и пыль несёт,
Когда корабль в недвижной влаге
Его дыханья жадно ждёт?
Зачем от гор и мимо башен
Летит орёл, тяжёл и страшен,
На чёрный пень? Спроси его.
Зачем арапа своего
Младая любит Дездемона,

Как месяц любит ночи мглу?
Затем, что ветру и орлу
И сердцу девы нет закона.
Гордись: таков и ты, поэт,
И для тебя условий нет.


Но спустя всего лишь два года мировосприятие Пушкина меняется. Море под его пером предстаёт уже совершенно иным. В 1826 году он вступает в своего рода поэтический спор с Вяземским, который в стихотворении «Море» обращается к волнам:

В вас нет следов житейских бурь,
Следов безумства и гордыни,
И вашей девственной святыни
Не опозорена лазурь.
Кровь ближних не дымится в ней;
На почве, смертным непослушной,

Нет мрачных знамений страстей,
Свирепых в злобе малодушной.
И если смертный возмутит
Весь мир преступною отвагой,
Вы очистительною влагой
Спешите смыть мгновенный стыд.

Отринутый из чуждых недр,
Он поглощаем шумной бездной;
Так пятна облачные ветр
Сметает гневно с сени звёздной!
Людей и времени раба,

Земля состарилась в неволе;
Шутя её играют долей
Владыки, веки и судьба.
Но вы всё те ж, что в день чудес,
Как солнце первое в вас пало,
О вы, незыблемых небес

Ненарушимое зерцало!

Стихотворение было написано летом 1826 года под впечатлением от известия о казни пятерых декабристов. Море, которое для Вяземского, как ещё совсем недавно и для Пушкина, в соответствии с традиционными романтическими представлениями оставалось устойчивым образом свободного пространства, противопоставлено в нём земле, осквернённой рабством, кровью и казнями. Вяземский в письме отправил это стихотворение Пушкину. Но к тому времени до Пушкина дошёл слух, что Н. Тургенев, приговорённый по делу декабристов к смертной казни, хотя он не участвовал в восстании и вообще находился за границей, арестован в Лондоне и препровождён в Россию морским путем. Под впечатлением этого слуха (впрочем, оказавшегося ложным) Пушкин пишет Вяземскому такой ответ:

Так море, древний душегубец,
Воспламеняет гений твой?
Ты славишь лирой золотой
Нептуна древнего трезубец.
Не славь его. В наш гнусный век
Седой Нептун земли союзник.
На всех стихиях человек -
Тиран, предатель или узник.


Конечно, оба повода - и стихотворение Вяземского, и слух об аресте Н. Тургенева - были лишь внешними, формальными. Эти пушкинские строки стали результатом какого-то очень серьёзного переосмысления прежних ценностей. Собственной глубинной внутренней работы. Пушкин спорит здесь не столько с Вяземским, сколько с самим собой. Да это и не удивительно. Он вырос из своего замешанного на Байроне романтизма южного периода. 1824-1826 годы стали для него переломными, чему немало способствовали одиночество и самоуглублённость в михайловской ссылке. Стихотворение «К морю» обозначило некий рубеж в творческой и духовной эволюции Пушкина. Тогда, в 1824 году, романтик и почитатель Байрона, восхищённый великолепием, своенравием и непредсказуемостью “свободной стихии”, он ещё вполне мог походя обронить:

Смиренный парус рыбарей,
Твоею прихотью хранимый,
Скользит отважно средь зыбей:
Но ты взыграл, неодолимый, -
И стая тонет кораблей.


Через два года любоваться таким зрелищем было для Пушкина уже совершенно немыслимо. Восторг перед величием и красотой вольно играющего моря теперь окончательно сменился состраданием к человеку, для которого эти игры смертельны. Определение “свободная стихия” уступает место совсем другому - “древний душегубец”. Проблема свободы перешла для Пушкина из плоскости космической и социальной в область духа, а в образе моря (да и водной стихии вообще) ему видится слепое, хаотическое, бессмысленное и беспощадно-губительное начало.

От этого “древнего душегубца” недалеко уже до Невы из «Медного Всадника» - разрушительной, смертоносной, несущей гибель разумному и гармоническому человеческому бытию. Примечательно сравнение, которое Пушкин употребляет в начале второй части поэмы:

Но вот, насытясь разрушеньем
И наглым буйством утомясь,
Нева обратно повлеклась,
Своим любуясь возмущеньем
И покидая с небреженьем
Свою добычу. Так злодей,
С свирепой шайкою своей

В село ворвавшись, ломит, режет,
Крушит и грабит; вопли, скрежет,
Насилье, брань, тревога, вой!..
И, грабежом отягощенны,
Боясь погони, утомленны,
Спешат разбойники домой...


Это сопоставление разгулявшейся стихии с разбойниками здесь глубоко закономерно. В том же 1833 году, когда был написан «Медный Всадник», с 6 по 31 октября, Пушкин работал над «Капитанской дочкой» и над «Историей пугачёвского бунта». Разрушительное действие сил зла и хаоса поэт прозревал не только на природном уровне, но прежде всего на историческом - как разгул тёмных страстей в человеке - и в народе, и в отдельной личности. Как “русский бунт, бессмысленный и беспощадный”.

Однако водная стихия в «Медном Всаднике» - лишь одно из начал, враждебных Евгению. Есть и другое, не менее зловещее. С ним связана вторая часть поэмы.

Внешне два эти начала полностью противоположны. Если первое являет собой безудержное буйство без смысла и цели, то второе, наоборот, - застылость и неподвижность. Хотя неподвижность весьма обманчивую и грозную. Одно несёт гибель физическую, другое же - духовную, разрушая “самостоянье человека”, убивая в нём чувство собственного достоинства. Но при всей видимой противоположности оба они - две стороны одной медали. Две личины единого мирового зла.

Подобное прослеживается и в библейском откровении. В ранний его период богопротивные силы представали обычно в космических образах как проявление хаоса в мироздании (водные чудовища). На пороге Нового Завета мы видим их уже совсем в другом обличии. Они дают о себе знать на арене истории. Это империи, кичащиеся своей безбожной и бесчеловечной мощью, изображённые в виде зверей в Книге Даниила - “ветхозаветном Апокалипсисе”. Они же потом появятся и в Апокалипсисе новозаветном — «Откровении св. Иоанна Богослова». У Пушкина стихия и империя дополняют друг друга в своей античеловечности. В поэме есть место, где они открываются Евгению как два знака одной катастрофы:

И, обращён к нему спиною,
В неколебимой вышине,
Над возмущённою Невою
Стоит с простёртою рукою
Кумир на бронзовом коне.


Это определение стало причиной запрета «Медного Всадника» к печати. Высочайшее чутьё здесь не ошиблось... Перед нами совершенно новый Пётр. Не тот, живой, которого Пушкин никогда не опасался называть прямо, чей образ он любовно пестовал вслед за поэзией XVIII столетия. Всадник из «Полтавы», обронзовев, потерял при этом и личное имя. Он стал олицетворением императорского начала. В нём открылось нечто страшное, роковое, прежде неведомое Пушкину, уходящее корнями в глубокую древность. Чтобы обозначить это “нечто”, поэт нашёл два предельно точных слова. За каждым из них стоят огромные смысловые и исторические пласты. У Пушкина вообще не было случайных или не к месту употреблённых слов. Одно из них звучит в поэме трижды, другое - единожды, но значение их тождественно. Оно как нельзя лучше выражает сущность той силы, которая впервые в русской поэзии появляется в «Медном Всаднике»:

И прямо в тёмной вышине
Над ограждённою скалою
Кумир с простёртою рукою
Сидел на бронзовом коне.
.....................................
Кругом подножия кумира
Безумец бедный обошёл
И взоры дикие навёл

На лик державца полумира.
Стеснилась грудь его. Чело
К решётке хладной прилегло,
Глаза подёрнулись туманом,
По сердцу пламень пробежал,
Вскипела кровь. Он мрачен стал

Пред горделивым истуканом.

Три раза Фальконетов памятник назван “кумиром” и один раз “истуканом”. Для христианина слова эти означают идол, ложное божество, творение рук человеческих, подменяющее собой истинного Бога. Применительно же к статуе императора (в данном случае к Медному Всаднику) они имеют особый смысл и восходят ко временам языческого Рима. Там кесарь уже при жизни почитался как “божественный Август”. Поклонение его изваянию было государственным ритуалом, обязательным для подданных империи, своего рода тестом на лояльность. Многие из первохристианских мучеников претерпели страдания и смерть именно за отказ воздать божеские почести изображению кесаря - “кумиру”, по определению Пушкина. Но и в последующей истории культ императора оказался гораздо более живучим, чем можно было предполагать. В Византии он проявился как притязания августа на роль высшего арбитра в делах Церкви. Этот вчерашний верховный жрец отнюдь не торопился отказываться от титула священной персоны.

На Руси преемственность по отношению к императорскому Риму начала осознаваться рано. По словам Владимира Соловьёва, мы получили евангельскую жемчужину, уже покрытую византийской пылью. В XV веке псковский мних Филофей создал учение о «Москве - третьем Риме». Чуть позже Иван Грозный любил подчёркивать, что через свою бабку - последнюю византийскую принцессу Софью Палеолог - он по прямой линии ведёт род от “Августа кесаря”. Пётр же, официально преобразовав Московское царство в Российскую империю и приняв титул императора, упразднил в Русской Православной Церкви патриаршество и провозгласил себя её главой. Фактически царь узурпировал при этом древнеримский статус верховного жреца. Отныне идея Москвы - третьего Рима (преемственности Руси по отношению к Византии как православному царству) была сведена к минимуму, если не к нулю. Взамен проявилась совсем другая преемственность Российской империи - уже не от второго, а от первого, языческого Рима цезарей, владык полумира, утвердивших своё господство военной мощью. И в псевдоклассическом облике Северной столицы, и в идеологии её державного строителя отчётливо слышны отголоски римского мира. Отсюда поистине мгновенное изменение - в пределах одной поэмы - в отношении Пушкина к Петру. Впрочем, оно долго подготавливалось изнутри. Теперь поэт ясно видит те черты, что роднят и «Медного Всадника», и его царственный оригинал с римскими предтечами и их обожествлёнными статуями. Именно потому слова “кумир” и “истукан” употреблены Пушкиным в абсолютно точном, изначально-религиозном значении - идол, культовое изваяние земного властителя, императора, человекобога. Явление названо по имени.

Но не менее важно для понимания «Медного Всадника», что в нём, как и в «Полтаве», Пётр скачет. Его образ и движение (здесь, в отличие от «Полтавы», страшное, смертоносное) связаны с конём. И на глазах у нас он вырастает в символ всей русской истории, ощущаемой апокалиптически, как трагедия, устремлённая к своему завершению, к катарсису. У Владимира Соловьёва есть удивительная по глубине работа «Китай и Европа», где он показывает коренную разницу между восточным и европейским, христианским, в том числе и русским, ощущением времени на примере двух бытовых деталей. На крыше китайского дома чаще всего можно видеть колесо, на русской избе - конёк. Колесо обозначает замкнутый годовой круг, бесконечную повторяемость календарных циклов. Конёк же - знак времени исторического, устремлённого вперёд, к некой заветной цели. Конь - один из основополагающих архетипов русской культуры - от конька на крыше деревенской избы до Медного Всадника и гоголевской Руси-тройки. Это народное христианское ощущение времени, которым в равной степени проникнуты и простой крестьянин, и гении русской словесности - Пушкин и Гоголь. Образ коня в качестве аллегории России был, как известно, подсказан Пушкину очерком Батюшкова «Прогулка в Академию художеств»: “У нас перед глазами Фальконетово произведение, сей чудесный конь, живый, пламенный, статный и столь смело поставленный, что один иностранец, поражённый смелостью мысли, сказал мне, указывая на коня Фальконетова: «Он скачет, как Россия!»”

Сравним теперь этого Фальконетова коня у Батюшкова с изображением Медного Всадника у Пушкина:

Ужасен он в окрестной мгле!
Какая дума на челе!
Какая сила в нём сокрыта!
А в сём коне какой огонь!
Куда ты скачешь, гордый конь,

И где опустишь ты копыта?
О мощный властелин судьбы!
Не так ли ты над самой бездной,
На высоте, уздой железной
Россию поднял на дыбы?


В отличие от Батюшкова в пушкинском описании, в метафоре России-коня, появляется мотив, связанный с насилием. “На дыбы” звучит почти как “на дыбу”. Неистовый пыл, поспешность царя-реформатора в его стремлении осуществить свой замысел любой ценой, не считаясь ни с какими жертвами, обернулись огромным перенапряжением народных сил, бесчисленными страданиями, которые потом ещё не раз аукнутся в грядущем. В XX столетии Максимилиан Волошин, пророчески увидев в новой смуте продолжение тех, прежних бед, писал:

Что менялось? Знаки и возглавья.
Тот же ураган на всех путях:
В комиссарах - дух самодержавья,
Взрывы революции в царях.
Вздеть на виску, выбить из подклетья
И швырнуть вперёд через столетья
Вопреки законам естества -
Тот же хмель и та же трын-трава.


Но впервые это трагическое, роковое, глубинно апокалиптическое чувство русской истории проявилось у Пушкина, в его великой поэме. Медный Всадник, кроме всего прочего, сродни всадникам Апокалипсиса, где катастрофа человеческой цивилизации тесно связана с императорской проблематикой, как и растоптанная судьба бедного Евгения. “Скачущий кумир” слепо и безжалостно сметает на своём пути живого человека. Недаром вступление и эпилог поэмы зеркально отражаются друг в друге. Даже пейзаж в них схожий. Их объединяет мотив пустоты и безжизненности. Они связаны между собой подобно замыслу и воплощению, деянию и его последствиям. То, что было задумано “назло”, не может обернуться добром.

Остров малый
На взморье виден. Иногда
Причалит с неводом туда
Рыбак на ловле запоздалый
И бедный ужин свой варит,
Или чиновник посетит,
Гуляя в лодке в воскресенье,
Пустынный остров. Не взросло
Там ни былинки. Наводненье
Туда, играя, занесло
Домишко ветхий. Над водою
Остался он, как чёрный куст.
Его прошедшею весною
Свезли на барке. Был он пуст
И весь разрушен. У порога
Нашли безумца моего,

И тут же хладный труп его
Похоронили ради Бога.


Дом разрушен. Там, где должна была теплиться жизнь, свиваться семейное гнездо - основа человеческого бытия, средоточие смысла, - царит мерзость запустения. Обитель смерти. Кумир и стихия совершили своё дело.

Над двумя этими противоборствующими, но по сути едиными, равно гибельными началами Пушкин размышлял о юности. Впервые тема двуединства деспотизма и рабьего бунта прозвучала в оде «Вольность», когда поэт писал о законе:

И горе, горе племенам,
Где дремлет он неосторожно,
Где иль народу, иль царям
Законам властвовать возможно!


Впоследствии Брюсов с его эстетикой преклонения перед силой и восхищения ей мог сказать нечто совершенно противоположное, антипушкинское:

Прекрасен в мощной, грозной власти
Восточный царь Ассаргаддон
И океан народной страсти,
В щепы дробящий утлый трон.


Для Пушкина такое было немыслимо. Он уже в восемнадцать лет знал - отвратительно и то, и другое. В «Вольности», как в зерне, видно сформировавшееся в основе своей понимание истории и её духовно-нравственного смысла. В зрелые годы это понимание во всей полноте и богатстве раскроется и в «Борисе Годунове», и в «Истории пугачёвского бунта», и в «Капитанской дочке». Но тот бытийственный, глубинный пласт, за которым разверзаются бездны времён, поднятый в «Медном Всаднике», уникален. Всей силой своего дара Пушкин был против безличного - будь то державный истукан, стихия или толпа, - на стороне страдающего человека, чью высшую, сущностную ценность он провозгласил первым в русской поэзии.

Источник: lit.1september.ru/article.php?ID=200402604.

Григорий Соломонович ЗОБИН: проза

Григорий Соломонович ЗОБИН (род.1959) – поэт: Поэзия | Статьи | Проза | О Человеке | Аудио | Фотогалерея.

ОБЫКНОВЕННЫЙ СВЯТОЙ
Воспоминания об отце Александре Мене


I
Страшно приступать к этим воспоминаниям. Прежде всего, уже потому, что их приходится писать. До сих пор трудно поверить во все, что произошло. Не вмещается ни в сердце, ни в сознание. Хотя и стояли у могилы батюшки, и пели ему «Вечную память», и молимся за упокоение его души, все больше и больше понимая, что молиться-то нужно уже не за него, а просить его молитвы за нас.

Страшно и другое: исказить, передать неверно хоть одну черту этого прекрасного облика.

Но не писать нельзя. Остается только просить Бога о том, чтобы Он помог мне вспомнить все, понять то, что я не понимал раньше, и ничего не прибавить от себя.

II
...Впервые имя отца Александра Меня я услышал в семнадцать лет. Мой старший друг поэт Александр Иванович Зорин рассказал мне о замечательном  священнике,  еврее  по национальности, которому православные ортодоксы не могли простить его еврейства, а еврейские - его христианства. Он же на злобу и косность отвечал неизменной добротой. Это первое, что я услышал об отце Александре, и было его сущностью. Великая всеобъемлющая любовь, противостоящая любому конфессиональному и национальному эгоизму. Абсолютная духовная свобода.

Тогда же, в 1976 году, Александр Иванович и его жена Таня стали духовными детьми батюшки. Вскоре принял Христа и я. Крестился, правда не у отца Александра, а у другого священника.

Сколько-нибудь отчетливой веры в Бога у меня тогда не было. Она впервые проснулась после крещения. Господь принял меня неготового, с тем, чтобы духовные основы христианской жизни я «обретал в бою». Он не стал дожидаться моей готовности. Ему было достаточно моего согласия. Да и какая могла быть у меня готовность...

III
В Церковь я входил трудно. Полтора года после крещения вообще не был у причастия. Давали знать о себе мои пороки - лень, маловерие, трусость, а кроме них известное интеллигентское (в худшем смысле этого слова) предубеждение, что не обязательно ходить в церковь, главное, «чтобы Бог был в душе». Сколько терпения потребовалось моим друзьям, чтобы постепенно, шаг за шагом, вести меня, разъясняя, что жизнь во Христе невозможна вне Церкви и Таинств. Да и сама атмосфера «катакомб XX века» учила пересиливать страх, быть готовым к жертве.

Порой во мне совершенно отчаивались, считая, что я безнадежен. На то были, конечно, свои основания. Но в самое тяжелое время моей жизни Господь начал меня «вытаскивать». Он помог мне преодолеть страх, и я вошел в Церковь. Решающую роль здесь сыграли переданные мне слова отца Александра о том, что если я не начну ходить в храм, то закостенею в эгоизме и духовно погибну. Даже когда я еще не знал батюшку лично, он вел меня, оказывая мне помощь через моих друзей, ставших его духовными детьми. Благодаря ему я, человек, склонный к богемности, убедился в необходимости духовной самодисциплины, регулярности причащения и постоянной работы над собой. Мучили меня в юные годы и чувственные влечения. Батюшка дал мне тогда ряд советов, как с ними бороться, сформулировав при этом главную задачу - никогда не размениваться на случайные, межеумочные связи, ждать настоящей любви и брачного венца. «Плоть надо держать на поводке. Сорвется - искусает»,- говорил он. Кроме советов укрепляли меня и молитвы отца Александра. Это я уже понял и прочувствовал потом.

IV
Было в моей жизни еще одно обстоятельство, сильно огорчавшее меня.

Крещение мое мама пережила очень тяжело. Во многом здесь сказался страх, вбитый в нас людоедским режимом, который требовал от человека безоговорочного, полного участия в общей лжи. Выбор, сделанный между христианством и атеизмом в пользу христианства, расценивался им как непослушание - «шаг в сторону приравнивается к побегу»- и обычно влек за собой репрессии, распространявшиеся и на всю семью «виновного» (как то: неприятности на работе, увольнение и т.д.)

Была и другая причина. Мама боялась, что религия примет у меня уродливые формы, что я стану фанатиком, уйду от жизни. Во многом, разумеется, эти страхи основывались на незнании и    ложном    стереотипе,    созданном коммунистической пропагандой. Но была здесь и доля правды. Впоследствии мне не раз приходилось встречать людей, для которых христианство сводилось к культу и чтению «Добротолюбия». Все остальное отметалось ими с порога, объявлялось «мирской суетой», а то и «прелестью». Они словно бы не понимали или не хотели понимать, что православие - не бегство от мира, а жизнетворчество, преображение бытия во всех его сферах. Эти люди создали себе очень комфортное православие, не имеющее ни малейшего отношения к христианству. Как правило, они плохо относились к батюшке, называя его, в лучшем случае, «слишком мирским». Их христианство было мертвой религией любви. Они не могли вместить Открытости и свободы отца Александра.

В те годы я очень переживал то, что мама - любимый мой человек - в главном со мной расходится. С особым смыслом звучали тогда для меня слова Спасителя: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч»... (Мф. 10.34).

Во скольких семьях родители и дети так и не нашли взаимопонимания и вынуждены были расстаться! Это могло бы случиться и у нас, если бы не наша любовь друг к другу. С первых же дней я начал молиться за маму, чтобы Господь помог ей обратиться и мы могли идти к Нему вместе.

Сначала   все   мои «проповеди» мама встречала в штыки. У нас с ней часто бывали очень горячие споры. Но надежды я не терял.

V
Двадцати лет я впервые прочел «Сына Человеческого» - главную книгу о. Александра. Она полностью изменила мое понимание  Евангелия, помогла увидеть Живого Христа среди живых людей. «Сын Человеческий» словно промыл мне глаза. «Мутное стекло» стало яснее. Я окончательно  осознал христианство как религию любви, свободы и света, а не запретов, косного обрядоверия и ненависти к инакомыслящим.

В это же время я открыл для себя Бердяева, которого полюбил горячо и навсегда. Но вот что интересно - при всей моей любви к «рыцарю свободы» все же Бердяев стал для меня прелюдией к творчеству батюшки, а не наоборот. Ни у кого из религиозных писателей не было такого потрясающего сочетания предельной ясности и небывалой глубины, такого огненного духа, как у отца Александра. Да и не удивительно - героем его книг была сама жизнь во всей полноте.

Отец Александр обладал удивительным художественным даром. Но проявляется он не только в писательстве. Это был прежде всего глубоко творческий подход к самой жизни, к каждому человеку. В юности батюшка любил заниматься художественной лепкой - лепил из пластилина  фигурки  животных.  Став священником, он «лепил» людей, ваял их души из материала куда более трудного и неподатливого, чем пластилин. В своей работе отец Александр был подобен Микеланджело, который сначала внимательно вглядывался в бесформенную на вид глыбу мрамора, ощупывал ее пальцами, прозревал в ней Давида, Моисея или раба, жаждущего порвать путы, и лишь потом брался за резец.

Батюшка в любом человеке умел увидеть образ Божий, раскрытие которого - залог нашей неповторимости. Он терпеливо отсекал все лишнее, освобождая «сокровенного человека». Сколько его прекрасных «произведений» довелось мне увидеть! «Резцом» батюшки было не только слово. И великое богатство интонаций, и жест, и то, как он обнимал человека за плечи во время исповеди, и солнечная      улыбка, излучающая любовь, и выражение   глаз,   и молчание, которое было иногда красноречивей всех слов, и тот радостный дух, с которым он совершал Литургию - все в нем служило единому Христу.

VI
Вслед за мной «Сына Человеческого» прочла и мама. С этого времени ее отношение к христианству начало меняться. В наших беседах   о   религии появилось      больше взаимопонимания. Долгое время я скрывал от мамы, что хожу в церковь. Потом все же сказал ей об этом. Понять меня ей тогда было еще трудно, но она не стала мне мешать. Чуть позже мама начала расспрашивать меня о церковной жизни. Я рассказывал ей о путях, которыми мои друзья пришли ко Христу, и некоторые эпизоды жизни отца Александра. Вскоре мне пришлось пережить полосу тяжелых внутренних противоречий. Они были связаны как с моими собственными изъянами - духовной незрелостью и неразвитостью личности - так и с крушением некоторых «христианских» иллюзий. Жизнь разбила мои «розовые очки», - и слава Богу, что это произошло. Немалую роль в их существовании сыграло и почти что катакомбное положение Церкви, и мой малый церковный опыт. Каждый, называющий себя православным, воспринимался мной тогда как брат перед лицом «общего врага» - атеистического государства. О внутрицерковных противоречиях я мало что знал.

Тем болезненнее было мое первое столкновение со злобой и гордыней наших доморощенных ортодоксов. Теперь-то понимаю, что эти именно черты в высшей степени присущи тем, кто хочет быть «православным паче православия». От «воинствующих атеистов» ничего другого и не приходилось ждать, а у людей верующих встретить ту же узколобость я не ожидал. Так, разговаривая однажды с одним из православных неофитов, я услышал от него, что, оказывается, отец Александр - масон. Тогда еще это слово произносилось без приставки «жидо-». Впрочем, она подразумевалась всегда. Особенно, если дело касалось батюшки. На недоуменный вопрос, на каком основании он сделал столь далеко идущие выводы, мой собеседник ответил: его духовник сказал, что-де отец Александр разрешает своим духовным детям курить, а главное - о ужас! - посылает православных общаться с католиками. «Если бы даже и так, то что из этого?» - спросил я. Нужно было видеть выражение его лица! «Да что ты! - воскликнул он, - Ведь католики - еретики. Они безблагодатны. Благодать только у нас». Подобных встреч впоследствии хватало. Непонятно было одно - неужели сила ненависти так велика, что огромное страдание, через которое прошла Церковь, не очистило нас от злобы? Неужели нам и ГУЛАГа мало? Или напрочь отсутствует у нас чувство вселенского христианского братства, сознание того, что мы прежде всего христиане, а уж потом православные, католики, протестанты и т.д.? Да в конце концов, это ведь Божья воля - «да будут все едино»! (Ин, 17, 21). Но нет, продолжается то, на что сетовал апостол Павел: «Я разумею то, что у вас говорят: «Я Павлов»; «Я Аполлосов»; «Я Кифин»; «А я Христов» (1 Кор, 1, 12). И не только между различными исповеданиями, но и внутри самого православия, между общинами, где возникают этакие маленькие «культики» - то, чего батюшка по отношению к себе терпеть не мог. «Я не хочу, чтобы то, что мы делаем, вырождалось в «меньство», - сказал он однажды - Это должно быть христианством». Он признавал культ лишь одной личности - Иисуса Христа. Но в то время меня начали сверлить сомнения: а вдруг «оппоненты» правы? Все существо мое противилось этому. Но все же в подсознании борьба продолжалась, я зациклился на ней и это очень мешало. Мои друзья помогали мне как могли - и советами, и книгами. Вряд ли я мог бы выстоять без их помощи...

VII
В мае 1982 года мы с мамой поехали в Переделкино, в дом Пастернака. Там Господь свел нас с Адой Михайловной Тимофеевой, духовной дочерью отца Александра. С первых же минут мы почувствовали духовное родство, выяснилось, что, как и мама, Ада Михайловна врач. У них нашлось много общих тем для беседы. Более светлых людей, чем Ада Михайловна, столь безраздельно отдающих себя ближним, мне редко доводилось видеть. Мы встретились еще несколько раз, и я поведал ей свою печаль - что мама никак не может обратиться. Тогда мы решили повезти маму к отцу Александру. Вскоре этот день настал. Мы с мамой и Адой Михайловной отправились в Новую Деревню. С нами в одном вагоне оказалось еще несколько духовных детей батюшки. Эти утренние воскресные поезда на Загорск, Александров и Пушкино всегда были местом радостных встреч. По дороге мы разговорились с одним из батюшкиных прихожан. Он спросил, в первый ли раз мы едем в Деревню, и, получив утвердительный ответ, сказал: «Тот, кто в нашу церковь приходит, обычно остается в ней насовсем».

VIII
...Мы вошли в храм. И тут я впервые в жизни, не на фотографии, увидел батюшку, его прекрасное лицо, глаза, излучающие доброту. Он был в белой рясе и выглядел в ней просто и царственно. «Какой красивый!» - шепнула мне мама. Впоследствии я узнал, что многие люди впервые приезжали к батюшке, пылая на него гневом за «совращенных» родственников, а он одной своей улыбкой мгновенно обезоруживал их...

Придел, где должна была проходить исповедь, постепенно наполнялся людьми. Во всей атмосфере церкви чувствовался дух одной большой семьи. Наконец вошел батюшка. И тут я впервые увидел, что означает на деле «духовный воин». С каким гневом - истинно - христианским, праведным - батюшка обличал грехи: лень, повседневную духовную расхлябанность, косность! В это миг его устами говорил Божий гнев. И все явственнее из его слов передо мной вставал мой собственный портрет. Очень часто бывало так, что люди, приходя к отцу Александру на исповедь с какими-то вопросами, получали на них ответ уже в самом вступительном слове. В это день батюшка говорил: «Когда человеку не хочется работать, он должен представить себя параличным. Вот он-то уж точно ничего не может делать. Но страшнее нельзя и придумать жизни».

Но вот батюшка начал исповедовать, - и полностью преобразился. Из сурового обличителя людского греха он превратился в кроткого И любящего отца. Те, кто долго общались с ним, говорили, что в нем было не только отцовское, но и материнское начало.

...Люди все подходили и подходили к батюшке. Подошла и Ада Михайловна. Батюшка обнял ее за плечи и с нежной улыбкой стал расспрашивать. Дошла, наконец, очередь и до меня. Одним из главных своих пороков я считал малодушие. «Ну, а почему Вы решили, что в Вас оно есть?» - спросил батюшка, положив мне руку на плечо и внимательно глядя в глаза. - «Может быть, это все же не так?» - «Э нет, батюшка, к сожалению, я проверил себя в жизненных ситуациях». «Тогда так, - сказал отец Александр, - для того, чтобы выковать мужество, надо сочетать два пути. Первый -простой, земной: повседневная тренировка воли, самоограничение даже в мелочах. Вот идете Вы по улице, хочется Вам съесть пирожок - а Вы не ешьте. И второй, главный - неотступно молитесь, постоянно просите Бога даровать Вам мужество. С непрестанной молитвой даже слабый человек становится сильным, как Сарданапал».

Спросил я тогда и о помехах в молитве. «В случаях, - сказал мне батюшка, - когда в молитве мешает что-то постороннее, не смущайтесь, не останавливайтесь, продолжайте идти вперед («вперед» было любимым его словом). Идите, как танк, как лошадь. Лошадь, когда пашет, на нее часто садятся слепни. А она не останавливается. Встряхнется и идет дальше»...

...Начиналась литургия. «Благослови, владыко», - донеслось от алтаря. «Благословенно Царство Отца и Сына и Святого Духа ныне, и присно, и во веки веков», - откликнулся батюшка. Эти слова прозвучали у него радостно, бодро, как первый весенний гром. В храме словно повеяло озоном. Я впервые видел литургию, которая шла с такой огненной радостью. Батюшка служил без дьякона. Иногда он выходил и дирижировал пением. Пели все. Люди словно заражались его светлой энергией, ощущали себя сильнее, чище. Время от времени он пел на клиросе с хором или исповедовал тех, кто приехал издалека и опоздал к исповеди.

На этой литургии мы встретились с друзьями. Они несказанно обрадовались. Словно предчувствовали, что этот храм и для нас станет всем.

...Внешне после первой встречи с батюшкой в нашей с мамой жизни ничего не изменилось. Но вместе с тем что-то ощутимо сдвинулось. Я внутренне подобрался, выработал себе режим дня, старался его придерживаться. Постепенно стала регулярнее и моя церковная жизнь. Тем же летом нам с мамой удалось прочесть и другие батюшкины книги. Это были «Пророки», «Магизм и Единобожие» и «Таинство, Слово и Образ». Особенно потрясли меня «Пророки». Впечатление от них можно было сравнить только с ударом молнии, с мощным огнем, охватывающим все человеческое существо. На одном дыхании прочитал я «Таинство, Слово и Образ». Бердяев писал однажды, что в церкви цветут цветы и поют птицы, но это надо увидеть и услышать. «Увидеть и услышать» помогла батюшкина книга. Прочитав ее, я окончательно ощутил церковь как свой дом. Она стала для меня родной. Красота православного богослужения открылась мне. Я смог теперь по-настоящему участвовать в литургии, воспринимал ее как единую песнь. А Магизм и Единобожие» раз и навсегда научила меня отличать в религии ядро от шелухи, Божье от человеческого...

IX
Через полгода я начал заниматься в одной из «малых групп». Эти группы молитвенного общения батюшка создавал в самые черные годы. Участие в них, не говоря уже об организации и ведении, могло стоить нескольких лет свободы. Мы изучали Писание и традицию Церкви. Собирались без звонков, на время занятий отключали телефон, занавешивали окно - и все только для того, чтобы молиться и постигать основы религиозной грамотности!

Но никому не хотелось отказываться от этих занятий, превращаться в религиозных функционеров, этаких православных «Ионычей», закостеневших в культовом «благолепии». Ведь если вся духовная жизнь сводится к «культу», религия становится реликтом. Человек тогда превращается в моллюска, наглухо ушедшего в обрядовую ракушку. Именно этого хотел от Церкви режим, в этом была бы его победа. И отчасти он ее добился с помощью «блюстителей» православия. Но не все им подвластно. Живые силы всегда будут существовать в Церкви. Призыв Христа, как и два тысячелетия назад, мощно звучит в мире. И во все времена находятся те, чьи сердца не остаются к нему глухими. У Бориса Чичибабина есть такие строки:


Еще могут не раз
    на позор и на ужас
        обречь нас
Но чтоб крошечный светик
    в потемках сердец не потух
Нам дает свой венок -
    ничего не поделаешь -
        вечность

И все дальше ведет -
    ничего не поделаешь -
         Дух.


Лучше и не скажешь.
Малые группы стали своего рода «религиозными университетами». В них зарождались формы будущего христианского просвещения нашей страны. Один замечательный молодой католик-англичанин как-то сказал мне: «У нас тоже есть братства мирян по изучению Писания, но они не так активны, как ваши. Мы не знаем иногда, с чего начать. Вам в какой-то мере повезло, что вы начинали в катакомбах».

Да, он прав - русское религиозное просвещение XX века зарождалось в катакомбных условиях. Это дисциплинировало нас и помогло найти идеальную форму совместного обучения, которую представляет из себя «малая группа». Но «с чего начать» мы знаем только благодаря нашему отцу Александру. Он поднял дело, почти немыслимое для одного человека, - создал действующую систему религиозного образования. Притом в условиях, где это было физически невозможно. Но область Бога - область невероятного. Батюшка потому и совершал чудеса, что каждую секунду своей жизни проживал как Божью секунду.

Он словно предчувствовал наступление весны и готовил орудия, чтобы возделывать нашу выжженную землю. Видение истории у батюшки отличалось небывалой глубиной. Казалось, своим взглядом он насквозь пронизывал все ее пласты, видел тектонические сдвиги и разломы. Но главное - за всеми событиями он прозревал их метаисторический смысл. Жизнь для него была историей отношений Бога с людьми, и он всегда утверждал ее христоцентричность. Батюшка обладал несомненным пророческим даром. Он проявлялся не только в советах духовным детям - сколько раз терпели провал те из них, что поступали вопреки его советам - но и в предчувствии событий будущего. Перемены наших дней батюшка тоже предвидел, но то, что они будут куда более трудны и опасны, чем времена рабства, утверждал всегда. Предвидел батюшка и возможность отката. «Лифт скоро закроется, - сказал он однажды. - Надо успеть поставить ботинок между дверьми». Он, наверное, говорил это не только о внешнем, но и о своей жизни, а также - о жизни каждого из нас.

Но несмотря ни на что, отец Александр утверждал, что возвращение к прежнему повальному террору, что был у нас с 1917 по 1956 год, уже невозможно. Помню его слова: «Хрущев выстрелил из пистолета - и лавина покатилась. Она может менять направление, может замедлять свой ход, но остановить ее уже нельзя».

Х
В детстве отец Александр воспитывался в катакомбной церкви, возглавляемой епископом Афанасием Сахаровым, который не принял конформистской позиции патриарха Сергия. Есть что-то неслучайное в том, что этот мужественный епископ был однофамильцем величайшего поборника прав человека. Батюшка унаследовал дух прекрасных людей и пастырей: архимандрита Серафима Батюгова, отца Николая Голубцова, через них - старца Алексея Мечева. Это был дух кротости и мужества.

Отец Александр никогда не боролся с государственным или церковным начальством. Гонения переносил стойко. В любой ситуации поступал взвешенно и мудро. Он не диссидент в политическом смысле, как иногда называют его в некоторых публикациях. Он просто человек изначально свободный. Сопротивлением беспределу лжи, царящему в стране и в церкви, стала сама жизнь батюшки, его полная, жертвенная самоотдача Христу. С ней-то и не могли смириться «хранители устоев» в погонах и в рясах. Она обличала их пустое и подлое существование...

С предельно трезвой оценкой реальности, постоянной готовностью к мученичеству за Христа батюшка всегда сочетал аполитичность и открытость по отношению к людям других взглядов. Но смиряться перед приверженцами лжи и насилия отец Александр не умел, как бы сильны те ни были. В отличие от них, он поклонялся не силе и власти, а правде. Всегда, даже в самые опасные времена, батюшка упорно продолжал свое дело, хорошо зная, какую злобу оно вызывает у «хозяев жизни» и их прихлебателей. «Мир любой ценой» отнюдь не был лозунгом отца Александра.

Так, на одном из вечеров уже «перестроечных» лет, отвечая на вопрос о терпимости, батюшка сказал: «Да, христиане должны быть терпимы. Но с «Письмом» Нины Андреевной не может мириться ни один порядочный человек». Христианство он понимал не как «непротивление злу насилием», а как сопротивление злу усилием. Тем усилием, которым Царство Небесное берется.

XII
В 1983 году начались андроповские гонения на Церковь. Не обошли они стороной и отца Александра. А если говорить точнее - своим острием были направлены против него. Власти всегда преследовали батюшку, старались избавиться от него не мытьем, так катаньем, не прямым путем, так через послушных иерархов. Исправно катал «телеги» настоятель храма. Не уступала ему в служебном рвении и «двадцатка». Только недавно мы узнали, сколько мужества и человечности проявил митрополит Ювеналий, спасая отца от лап КГБ. Мы ждали тогда самого худшего. На какое-то время даже перестали собираться. «Легли на дно». Но Господь и в этот раз уберег батюшку. Андропов умер. После его смерти хищная лапа начала вдруг постепенно ослаблять свою хватку. Отца не тронули, хотя постоянно таскали на допросы, угрожали. Арестован был один из наших прихожан.

В апреле 1984 года мы справляли Пасху у Александра Ивановича Зорина. Несмотря ни на что, в доме царил дух радости. Со мной была мама. В тот вечер многие из нас рассказывали о своем пути к Христу. И почти у всех поворотным пунктом была встреча с отцом Александром. Наверное, не случайно то, что церковь наша, где он служил, называется церковью Сретенья. Для многих там произошло самое главное событие в жизни - встреча с Христом. Благодаря ей обретали смысл и озарялись Божественным светом людские судьбы и простые житейские дела. Тем же летом я второй раз побывал у батюшки на исповеди. Был будний день. Раннее утро. Народу в храме собралось не много. Когда мы вошли, батюшка уже исповедовал. Во время беседы я спросил его, как избавиться от эгоцентризма. «Говорите как можно меньше о себе, - ответил батюшка. - Научитесь вглядываться в других людей, слышать их. Что вы! Вам тогда откроется такое богатство!» Тревожило меня и то, что я надолго оставил поэзию, которую считаю для себя Божьим поручением. «Не бойтесь, - ответил отец Александр, - Вячеслав Иванов, уехав из России, не писал стихов почти шестнадцать лет. А под конец жизни создал лучшее - стихи из “Римского дневника”. Пока вы не пишете стихов, постарайтесь восполнить это иначе - читайте, приобретайте знания, обогащайтесь духовно, пробуйте себя в других жанрах. Может быть, со временем вас на прозу потянет»... Это был день памяти преподобного Сергия Радонежского. Батюшка считал его своим покровителем. Вся жизнь отца была связана с теми местами, откуда начинал дело преображения земли российской ее величайший подвижник.

XIII
Однажды мы решили пригласить батюшку на встречу с нашей группой. Собрались в Семхозе на даче Александра Ивановича. Мама в этот раз тоже поехала с нами. На дворе был июль 1985 года. Надежды в наших разговорах мешались с настороженностью, восторги со скепсисом, радость с горечью. Общим было одно чувство - безвременье кончается, мы входим в историю, для нас наступают новые времена и неизвестные до сей поры испытания. Мы разговаривали, а рядом с нами играли дети...

Батюшка пришел часа в три дня. Помолившись, мы сели за стол. К этому дню нами были заготовлены несколько вопросов. Часть из них касалась Писания и Предания, а часть - наших повседневных дел. Но для отца и то, и другое было одинаково важно. Все вопросы он раскрывал с потрясающей глубиной. Помню, сначала мы его спросили, когда сложился в Церкви статус священства и какова разница между раннехристианским пресвитером и нынешним священником. «О функциях пресвитера катакомбной церкви сегодня известно немногое, - ответил батюшка. - Иногда “пресвитером” могли называть и епископа. А статус священства сложился приблизительно в IV веке. Связано его появление с необходимостью профессионализма. Ведь в работе священника, как и в любом другом деле, нужно, чтобы основное время было отдано ей. Пастырством невозможно заниматься “по совместительству”. Но в средние века возник другой перекос - “патернализм”. Представьте себе моих средневековых коллег. Блестяще образованная латинская элита, но замкнутая в себе. А рядом с ними - множество вилланов и горожан, которые ничего не смыслят в том, что совершается в церкви. Это и стало причиной Реформации. Ведь если бы Лютер увидел Католическую Церковь наших дней, вряд ли бы ему захотелось что-либо в ней менять. Профессионализм священства - лишь половина дела. Он должен дополняться грамотностью и активностью мирян».

Другой вопрос был о том, почему голубь стал символом Святого Духа. «Прежде всего, когда речь идет о словах Христа - “Будьте мудры, как змеи, и просты, как голуби,” - сказал отец Александр, - не нужно понимать их буквально. Как вы знаете, в обыденной жизни голубь - далеко не воплощение кротости и мира. Между собой эти птицы дерутся так, что порой забивают друг друга на смерть. Ну, разве что “голубь мира” Пикассо. Но он какой-то уж такой хилый и жалкий, что ему, кроме мира, и в самом деле, кажется, ничего другого не надо. Лишь бы не обидели... То же самое можно сказать и о “мудрости” змей. Более глупых и ленивых тварей трудно найти. Однажды в зоопарке удава кормили живыми мышами, так для того, чтобы он проглотил мышку, ее нужно было чуть ли не в пасть ему засунуть. А если она была чуть-чуть сбоку, удав уже не догадывался повернуть голову»...

«Неужели настолько глупы?» - спросил кто-то из наших. «Да, змеи одни из самых глупых животных, - ответил батюшка, - на лестнице эволюции по разуму нам ближе всего человекообразные обезьяны, собаки, дельфины... И как ни странно, одно из первых мест тут занимает свинья»...

Почему же тогда «мудры, как змеи, и просты, как голуби?» «Дело в том, что здесь имеется в виду не обычная змея, а змей из вавилонской мифологии - “нахаш”. Змей и голубь в древневосточных мифах были эротическими символами. В Ветхом Завете эти символы подверглись переосмыслению. И изображение Святого Духа в виде голубя связано с голубем Ноя - символом спасения, благой вести».

После разговор зашел о религиозном воспитании детей. Многих родителей волновал вопрос, как ребятам вести себя среди неверующих сверстников в школе. Батюшка говорил о необходимости быть гибким в вопросах религиозного воспитания. Об отношениях со сверстниками он сказал, что если ребенок не шизоид, то всегда сумеет найти общий язык с другими детьми. Но тогда же отец Александр говорил, что почти у каждого молодого человека в какой-то момент неминуемо наступает кризис его детской веры. И обрести ее снова он сможет только будучи свободным. В свободе батюшка видел залог полноценной духовной жизни. Как пример несвободы он привел нам деятельность знаменитого корейского проповедника Муна. Когда человек попадает в его общину, он оказывается под таким прессингом, выбраться из под которого практически невозможно. Вся его жизнь строго регламентируется вождем. Мун создал предельно жесткую систему контроля, с помощью которой «держит» общину. Батюшка в отношениях с людьми всегда исходил из принципа духовной свободы, куда более трудного, чем система тотального послушания. «Однажды у меня на руках умер человек, - рассказывал нам отец, - Его родные просили меня крестить его. Но сам он такого желания не изъявлял, поскольку находился в бессознательном состоянии. Если бы этот человек хоть на миг очнулся и попросил крестить его, у меня бы не было и секунды колебаний! Но не мог я это сделать помимо его воли! А умер он так мирно и прекрасно, что дай Бог каждому из нас»...

Спросили батюшку, как он относится к экстрасенсам. «Конечно, среди “электросенсов” много шарлатанов, - ответил батюшка, - но есть и серьезные люди. И отметать это явление с порога, говорить, что оно носит исключительно демонический характер, было бы совершенно неправильно. Это объективные человеческие потенции, еще не раскрытые нами. Их надо исследовать».

Потом мы смотрели американские католические журналы для детей. Уровень их оформления был настолько примитивен, что они производили впечатление откровенной халтуры. Библейские персонажи выглядели в них карикатурно, попытка «оживляжа» была на редкость беспомощной. Вспомнились строки Маяковского: «Самый замечательный безбожник не придумает кощунственнее шарж». «Ах, буржуазия проклятая! - смеялся батюшка, - ну ты подумай! Ведь все же есть, все возможности: и полиграфия, и средства, и художников можно найти. И такую халтуру выпускают! Да, когда видишь такое, хочется гордо расправить свою православную спину. Но нет, надо смиренно учиться у них».

Батюшка постоянно говорил, что Церковь должна быть в равной мере и католической - всеохватной, универсальной, и православной - догматически незыблемой. Сам он был человеком поистине космической широты, оставаясь православным в подлинном смысле этого слова. Он принадлежал к русской духовной традиции и культуре. На нашу почву батюшка перенес некоторые формы педагогической и духовной работы, сложившиеся в Западной Церкви. Но это не было слепым копированием. На их основе отец Александр создал то, что идеально подходило к нашим условиям. В своем пастырском труде, кроме опыта православной духовности, он использовал все лучшее, что сделано Римом и протестантами. Ортодоксы ненавидели его за это, говорили, что он расшатывает устои православия, замахивается на святая святых. На поверку все их претензии к отцу оказывались липовыми, а «святая святых» означало попросту невежество, косность и лень. До сих пор в ушах стоит их гусиное шипение: «Он не служит в костеле только потому, что до Прибалтики слишком далеко ездить».

ХIV
В конце лета батюшке понадобилась наша помощь. С ней связано одно из самых замечательных начинаний, зародившихся тогда в приходе. Мы организовали небольшие плотницкие бригады. Помогали друг другу. Опекали немощных. Работали бесплатно. Выполняли любые хозяйственные работы. Особенно отличались здесь «рукастые», мастеровитые наши прихожане. Но и «безрукие», вроде меня, во время работы чему-то учились. Кто-то шутя спросил батюшку: «Вы что же, хотите в приходе тимуровскую команду организовать?» - «Вы зря смеетесь, - ответил отец, - тимуровская команда - дело христианское». И первой нашей пробой сил стали книжные стеллажи, которые мы решили сделать для батюшки.

К тому времени в душе мамы произошли огромные перемены. Совершались они постепенно, но неуклонно. От первоначальной «антирелигиозности» не осталось и следа. Но борения в ее сердце не ослабевали. «Я считаю себя вашей», - часто говорила мне мама. Встречи с моими друзьями, книги отца Александра и других религиозных писателей делали свое дело. После того, как мама прочла Евангелие, перелом наступил окончательно. И все же последнего шага она не могла сделать.

Что-то мешало ей. И когда я собрался к батюшке, чтобы помочь мастерить полки, мама просила меня поговорить о ней с отцом Александром.

Утром в субботу мы впятером приехали в Семхоз. Отец Александр встретил нас и провел в дом на террасу, где вскоре должны были встать новые стеллажи. Во время разговора он показал нам диванчик, стоявший в углу, и сказал: «На нем три года спала Надежда Яковлевна Мандельштам. Удивительная была женщина. Многие ее не любили. Да, она была хулиганка. И послать могла как следует, и обматерить... На нее часто обижались. И не понимали, какое сердце кроется за всем этим внешним, наносным, не видели!» Позже я узнал, сколько батюшка сделал для «нищенки-подруги» величайшего из русских поэтов ХХ века. Да только ли для нее? Какой заботой он окружил одинокого умирающего Варлама Шаламова!

А дружба с А.И. Солженицыным, который обязан батюшке своим возвращением в Церковь? А духовные дети - Александр Галич, Юрий Кублановский? Сейчас уже ни для кого не секрет, какой «единственный дом» имел в виду Александр Аркадьевич в песне «Когда я вернусь». Но нам и раньше не нужно было этого объяснять. Многим художникам, поэтам, людям творческого труда батюшка дал могучий импульс. Он по-новому открыл им красоту и величие Божьего мира, глубину страдания и преображающую силу любви. И не было, наверное, среди них того, кто после общения с отцом Александром не почувствовал, что творчество его выходит на совершенно новые высоты...

Мы работали целый день. Надо было успеть поставить полки и утеплить комнату. Отдыхали во время еды. Если батюшка был дома, он садился за стол и начинал разговор, который без него как-то не клеился. Шутил, смеялся. В то время шла кампания по борьбе с пьянством. «Вина у нас нет, будем пить “горбачевку”!» - посмеивался отец, наливая нам гранатовый сок. Он тогда воспринял этот указ с большой надеждой. «Ведь 90% всех преступлений совершается у нас именно “по пьянке”», - сказал он однажды. Всем известно, до какого абсурда довели потом это доброе начинание. Уж что-что, а превратить любое дело в идиотизм у нас умеют.

«Советская власть, - говорил по этому поводу батюшка, - верна лишь одной евангельской заповеди: ее правая рука никогда не знает, что делает левая». Но в те дни отец радовался всему новому, что входило в нашу жизнь. Он навсегда сохранил способность удивляться, реагировал на все живо и непосредственно. В нем не было и тени зашоренности. В общении с людьми он никогда не надевал ролевой маски. Ему в полном смысле слова не было чуждо ничто человеческое. Ничто, кроме греха и низости. Многие из нас с горячностью неофитов отвергали самые простые житейские вещи. Не смотрели телевизор, например. У батюшки столь пуританского подхода не было. Разумеется, всякую ерунду он не смотрел - просто не тратил времени попусту. Но полностью от телевизора не отказывался.

«Для того, чтобы знать, что смотреть, - сказал он нам тогда, - нужно всего лишь выписать газету “Говорит и показывает Москва”. Последнее время появляется много хороших передач. Вот недавно показывали очень неплохой фильм об Иване Петровиче Павлове. Впервые за многие годы люди увидели, что бывают и хорошие архиереи». Речь шла о крестном отце И.П. Павлова, архимандрите, который установил в своем монастыре гимнастические снаряды, чтобы монахи могли заниматься гимнастикой.

Отец отвечал нам на любые наши вопросы, не уходя и от самых «щекотливых». Помню, мы спросили его, можно ли давать «на лапу», чтобы достать что-то жизненно необходимое, дерево, например, или другие строительные материалы.

«В этом нет греха, - отвечал батюшка, - нас поставили в такие условия, что самые простые вещи мы не можем приобрести нормальным путем. Грех на том, кто берет. Но если ты воруешь - вот тут грех уже на тебе».

Разговорились и о нравах литературной среды. В приходе было много писателей. В беседах с ними отец Александр постоянно подчеркивал духовно-нравственную значимость их труда. Лишь осознав ее, можно считать себя наследником великой «совестной» традиции русской литературы. Но наше столетие внесло в духовную жизнь и в культуру множество новых реалий, и отец вникал в них пристально и глубоко. Литература была для него нелегким и благодатным производительным трудом. Он сам был писателем, и каким! Значение его книг нам предстоит еще оценить во всей полноте. Как никто другой, он чувствовал красоту и живительную силу слова, его огненную мощь. Но вот чего он на дух не переносил - это «богемности», «сверхчеловеческого» сознания, присущего многим советским литераторам. В нем самом никогда не было «писательского» эгоцентризма и тщеславия. Творчество его было формой служения Богу и людям... В разговоре мы вспоминали об одном «маститом» поэте, который как-то потребовал на вечере, чтобы ведущий объявил его со всеми званиями и регалиями. «Микроцефал», - отреагировал батюшка одним словом.

XV
В конце «рабочего дня» я сказал батюшке, что хочу поговорить с ним. Он согласился. Мы уже заканчивали нашу работу. Трудились весело, шутили, балагурили, посмеивались друг над другом. Иногда к нам спускался батюшка - проведать нас. Тут и работа, и беседа оживлялись еще больше. И вот, наконец, отец Александр пригласил меня в свой кабинет. Мы вместе поднялись по лестнице на второй этаж. Входя, я увидел книжные полки, а среди них великолепный бюст Данте и бронзовую статую средневекового рыцаря. Он держал щит с надписью «Credo», всем своим обликом напоминая о том, что каждая христианская душа - воин. Мысль эту батюшка повторял очень часто...

Разговор начал сам отец. Говорил, как рад, что наконец будут у него полки и он сможет расставить всю свою библиотеку. Я, в свою очередь, начал рассказывать ему о своих книжных проблемах и явно заболтался, забыв, что время отца надо беречь. Но батюшка не выразил ни малейшего неудовольствия. Он просто сразу направил беседу в нужное русло. «Так о чем вы хотели поговорить со мной, Григорий?» - спросил он меня. Я рассказал ему о маме - о том, что она никак не может решиться принять крещение. Батюшка слушал меня очень внимательно. «Мне надо будет с ней встретиться, - сказал он. - Привозите ее ко мне. Я с ней поговорю. Тут могут быть самые разные причины - и воспитание, и среда, а главное - противодействие темных демонических сил. Это вещи реально существующие». Заговорили о наших друзьях, в том числе и об Аде Михайловне. Ее батюшка особенно любил. В это время у Ады Михайловны были неприятности на работе. Она - детский доктор, причем такой, каких можно пересчитать по пальцам одной руки. Стараясь помочь людям, Ада Михайловна сверхурочно смотрела больных детей. Отказывать родителям страдающего ребенка она не могла. Денег за этот каторжный труд, съедавший все ее свободное время, Ада Михайловна не брала, несмотря на мизерную зарплату. В советское обывательское сознание такое не умещалось. Поэтому «бдительные» коллеги обвинили ее в том, что она берет с больных деньги. К счастью, эта история впоследствии кончилась благополучно  благодаря молитвам батюшки...

«Как люди не могут понять, что человек способен творить добро бескорыстно!» - удивлялся отец Александр. «Вы знаете, батюшка, тут, наверное, есть и другая причина, - сказал я. -  Ведь серость всегда комплексует, когда видит рядом с собой человека доброго, талантливого и щедро отдающего себя людям». «Да, - с жаром сказал батюшка. - Серость - это самое страшное. Ведь на самом деле цвет дьявола не черный - серый. Серость вокруг себя всегда все хочет засерить, все сделать подобным себе». Свою речь батюшка сопровождал великолепной смысловой жестикуляцией. Я еще раз поразился его чувству слова. Многозначительность того, что он говорил, была спонтанной. Таков и второй, «хулиганский» смысл словосочетания «серость все хочет засерить». Оно сложилось неожиданно - слух батюшки никогда не был настроен на скабрезность.

«Вы знаете, Гриша, - продолжал батюшка, - однажды в детстве - это было в войну, во время немецкого наступления - я видел во сне дьяволов. Они шли по нашей земле. И все были серые, с большими волчьими ушами, в плащах и камзолах XVI века. Потом только я догадался, что образы их навеяны мне “Фаустом”». Величайшие произведения мировой классики батюшка прочел в раннем детстве. Книги свои задумал в двенадцать лет. Он мог бы с блеском проявить себя в любой области знания, но выбрал самое трудное и прекрасное дело. То, в котором человек проверяется полностью.

Потом речь зашла о проблемах эмиграции. К ней отец Александр относился крайне скептически и считал неприемлемой. Одному из своих духовных детей на вопрос о возможности отъезда он ответил: «Если вы хотите только профессионального роста (человек этот математик - Г.З.) - есть смысл уехать. Но если стремитесь к духовной жизни, вам надо оставаться здесь». Разумеется, кроме тех случаев, когда человек вынужден был эмигрировать. Но и тогда, по мнению о. Александра, отрыв от родины отрицательно сказывался и на творчестве, и на жизни. Сам он чувствовал величайшую ответственность за Россию. «Вот посмотрите, Гриша, - сказал мне тогда батюшка, - Многие, выехавшие на Запад, кончили очень плохо, некоторые даже самоубийством. А почему? Да потому, что здешние условия, наш тоталитаризм, то, с чем они так боролись, что изо всех сил ругали, на самом-то деле было единственным, что хоть как-то держало их в форме. Не стало этого, и растеклись они в аморфную массу, в слизь. Внутреннего стержня-то, хребта, не было. А там, в эмиграции, снимается целый ряд наших проблем: в магазинах все есть, поесть можно относительно дешево. Появляется масса свободного времени  а куда его девать? Главного - духовной жизни - нет. Вы думаете, отсутствие проблем и уйма свободного времени - это такое уж благо? Посмотрите, как жили люди в старые времена, например, в ветхозаветную эпоху. Весь день они были заняты делом. Булки в магазинах не продавались и на деревьях тоже не росли - надо было самим намолоть муки, наколоть дров или собрать хворост, самим разжечь огонь, замесить тесто, испечь хлеб. Ткани тоже изготовляли сами, и одежду шили сами. И, тем не менее, жизнь была духовно насыщенной. На самое главное - на общение с Богом - время всегда находилось, как бы ни был до отказа забит день. И это наполняло смыслом всю жизнь человека. А сейчас говорят, что нет времени молиться и читать Писание. Потому и существование становится пустым»...

У него самого не было и секунды свободной. Но на всех нас время всегда находилось. Самое необходимое он умел сказать в несколько слов. А успел столько, что хватило бы на двадцать жизней...

Мы условились с батюшкой, что я приеду к нему в храм после его возвращения из отпуска, чтобы договориться, когда привести к нему маму... К тому времени у меня в одном из коллективных сборников, которые зовутся «братскими могилами», под громким названием «Дерзость» вышла довольно большая подборка стихотворений. Я подарил эту книгу батюшке. Надписав ее, я вставил «вырубленные» редактором строки и строфы и рассказал отцу Александру, как правили мои стихи. Батюшка тут же вспомнил один случай, свидетелем которому он был: «Как-то раз шли по нашей станции пьяные ребята и сломали скамейку. А навстречу им идут рабочие и говорят: “Ну, что ж, ваше дело - ломать, наше дело - чинить”». В этом, на первый взгляд, малозначительном рассказе во всей своей красоте открывалось отношение отца Александра к жизни. То, чему мне предстоит учиться, пока я жив...

Уезжали мы поздно. Батюшка вышел нас проводить. Было уже темно. В саду, который отец Александр возделывал сам, царила тишина. Две добрые собаки, уже привыкшие к нам за эти дни, молча шли за нами следом. Батюшка вышел за ворота, благословил и поцеловал нас всех по очереди. «Здесь темно, я посвечу вам», - сказал он и зажег свечу. Огонь озарял прекрасное вдохновенное лицо отца Александра, отражался в его глазах, еще отчетливее вырисовывал его великолепные черты. Это был человек, всегда стоящий перед лицом Вечности. Таким вот, озаренным огнем свечи и огнем Духа, огнем Божьим, он и врезался в мою память навсегда. Он и сегодня освещает нам дорогу...

Мы вышли по доскам, которые укладывал батюшка, на тропинку, ведущую к станции. Мог ли кто-нибудь тогда знать, что произойдет на ней через пять лет!

ХVI
Батюшка вернулся из отпуска, который он провел в Средней Азии. На Покров я приехал к нему в храм. Батюшка выглядел великолепно. Среднеазиатский бронзовый загар очень шел ему, делал его похожим на ветхозаветного пророка или одного из апостолов. Пылающие глаза, высокий лоб, волосы, уже тронутые сединой, губы великолепной, мощной лепки, белое священническое одеяние довершали эту прекрасную картину... Служба кончилась. Своим стремительным летящим шагом батюшка направился ко мне. Размашистым крестным знамением он благословил меня, и мы поцеловались. «Ну, милый Гриша, - бодро, с улыбкой сказал батюшка, - прочел я ваши стихи, и они мне понравились. Есть в них изюминка!» Это было для меня высшей похвалой. Впоследствии Александр Зорин уточнил: «В них не просто изюминка. В них - батюшкина изюминка!» Да, без отца Александра и его книг я писал бы намного хуже. Если и есть в моих словах огонь, то он зажжен от батюшкиного. Ну что же, тогда я живу не зря...

Мы с батюшкой договорились, что маму я привезу через неделю.

ХVII
В следующий четверг мы с мамой приехали в Семхоз. Подошли к воротам батюшкиного дома. Собаки встретили нас лаем. Калитку открыл отец Александр. Мы прошли через сад и вошли в дом. Я не хотел мешать разговору батюшки с мамой и, когда они зашли в кабинет, остался в соседней комнате. Начал молиться о мамином обращении.

Как рассказывала потом мама, сначала они с батюшкой говорили на самые разные темы. Ее сразу удивил подбор книг на полках. Помимо церковных изданий, богословия и философии там было обилие художественной, научной, исторической литературы, альбомы по искусству. Ну вот, наконец, батюшка мягко и незаметно перевел беседу на мамины внутренние проблемы. И тут произошло неожиданное. По дороге к отцу Александру мама очень боялась, что не сможет рассказать о своих трудностях и чувствовала себя скованной. Но буквально через пять минут после начала разговора вся скованность куда-то исчезла. Очень откровенно и легко рассказала мама о том, что мешает ей креститься. Она говорила, что в глубине души она ощутила потребность сделать этот шаг. Но есть некий барьер, который она никак не может преодолеть. С чем он связан - трудно дать однозначный ответ. Наверное, все вместе - и воспитание, и та среда, в которой жила всю жизнь... Батюшка слушал, потом вдруг как-то очень светло улыбнулся и сказал: «А ведь это и прекрасно, что есть такие затруднения! Я бы удивился обратному - если бы вы мне вдруг сказали, что после стольких лет жизни в наших условиях у вас этот путь проходит гладко и без проблем. Есть трудности, внутренняя борьба, противоречия - значит, есть и движение вперед!» Потом мама рассказала отцу Александру о потрясении, которое она пережила в Риме в Соборе святого Петра у «Пьеты» Микельанджело. Три раза подходила она к Ней - и все три раза не могла удержать слез. «Ну, вот видите, эта музыка уже звучит в вас, - сказал батюшка. - Те барьеры, о которых вы говорили, — это все наносное. Главное в вас есть, и оно сильнее»...

Беседовали они с отцом Александром около полутора часов. Затем батюшка вышел из кабинета в комнату, где сидел я. Он предложил мне что-нибудь почитать, показал последнее, самое полное издание Волошина. Я спросил о маме. «Тут очень непростой путь, - ответил батюшка, - но он уже начался. Главное - не давить, не торопить, чтобы человек развивался свободно». - «А могу ли я что-нибудь сделать?» - спросил я. Батюшка ослепительно улыбнулся, крепко обнял меня и сказал: «Все вы, Гриша, уже сделали!» Потом мы вчетвером, вместе с женой батюшки Натальей Федоровной, ужинали и пили чай. Батюшка сказал: «Все, что перед вами на столе, - с собственного огорода и собственного изготовления. Из магазина - только хлеб». Готовил он прекрасно.

Затем отец Александр стал говорить о христианском отношении к жизни. «Оно, - сказал батюшка, - лучше всего выражено в одной строке Мандельштама - взять в руки целый мир, как яблоко простое». Мандельштам был одним из любимейших поэтов отца. Батюшка говорил, что Мандельштам с невиданной глубиной чувствовал христоцентричность всего творения, сумел до конца осмыслить учение эволюционистов, в результате чего и написал стихотворение «Ламарк», где показал, как теряет смысл само существование мира и человека, когда оно оторвано от Бога.

Тогда же батюшка попросил маму посмотреть глаза Натальи Федоровны. По симптомам, о которых Наталья Федоровна рассказывала, мама предположила, что у нее блефарит.

У тебя там полно песку,
У тебя там Блефуску


-  мгновенно сымпровизировал батюшка, вспомнив «Гулливера».
В тот вечер мы говорили и о «Зубре» - Тимофееве-Рессовском. Как раз в это время вышла книга Даниила Гранина о нем. Батюшка с восторгом говорил о могучем таланте, уме и работоспособности великого ученого. Он окормлял его в последние годы его жизни. После долгих лет, проведенных в ГУЛАГе, Тимофеев-Рессовский уже не мог работать с прежней отдачей. Лагерный строй разрушает, губит талант, и чем талант крупнее, чем значительнее, свободнее личность, тем ощутимее для нее лишение свободы и катастрофичнее его последствия...

В соседней комнате играл на флейте сын отца Александра Миша. «Ну, выйди и посвисти нам что-нибудь!» - весело, с озорной искоркой в глазах, крикнул батюшка. Миша сыграл нам на флейте несколько пьес.

С отцом мы расстались в этот вечер около десяти вечера. В том, что мама крестится, после нашей беседы я даже перестал сомневаться.

XVIII
Когда наша малая группа закончила курс обучения по книге «Таинство, Слово и Образ», мы попросили батюшку встретиться с нами и устроить нам «экзамен». В воскресенье вечером мы все собрались. Вскоре пришел и батюшка. Стол уже был накрыт. Батюшка улыбнулся и сказал: «Давайте сначала поедим, а то еще умрете с голоду и мне вас придется отпевать». Сам он мог довольствоваться очень немногим и за делами иногда вообще не успевал поесть. За столом разговорились о нашумевшей тогда переписке Эйдельмана с Астафьевым, о растущей волне национализма и позиции писателей-«деревенщиков». «Если бы это были просто бездари, все было бы гораздо проще, - с печалью сказал батюшка. - Вся сложность и вся беда заключается в том, что это действительно большие художники. Правда, с определением “деревенщики” я бы не согласился. На самом деле это проза горожан. Только горожанин может так восхищаться деревенским бытом. Настоящий крестьянин скорее согласится с высказыванием Владимира Ильича Ленина “об идиотизме деревенской жизни”. Ведь он всегда стремится перебраться в город. Возвращение к прежней деревне невозможно. Но посмотрите на американские или европейские фермы. Там практически те же самые городские условия: нормальные дороги, дома со всеми удобствами, телефоны, машины, механизация. Все, доступное горожанину, доступно и фермеру. Вот на такой основе возможно возрождение деревни и у нас. Если все это будет у крестьянина, он не захочет убегать в город... А что касается последней повести Астафьева -“Печальный детектив” - то это очень большой поклеп прежде всего на русскую действительность. Можно подумать, что в нашей “глубинке” живут чуть ли не одни “Демоны”. Я долго служил в провинции, в самых разных местах, и встретил там множество прекрасных людей»...

Говоря о национализме, батюшка сказал, что ксенофобия - ненависть к чужому - досталась нам «в наследство» от мира био-логического, к которому мы одной своей половиной принадлежим. «Многие животные, - говорил он, - чтобы уцелеть и прокормиться, сбиваются в стада и стаи. Свободой там и не пахнет: иерархия, жесткая власть вожака... В древности люди объединялись в племена с той же целью: для защиты от врага. Отсюда и неприятие “чужака”, подозрительность по отношению к нему и стремление найти “своего” по видовому признаку. Все это дожило и до наших дней. Так, например, даже в лагерях складывались своего рода “землячества”: русский старался прибиться к русским, грузин к грузинам, еврей к евреям и т.д. В основе всего этого лежит закон биологии. Но с тех пор, как миру было проповедано Евангелие и прозвучали слова апостола Павла о том, что во Христе “нет ни эллина, ни иудея”, людям открылся иной закон - закон Духа».

Идеи национального превосходства батюшка терпеть не мог. Он говорил, что национализм, будь он русский, еврейский или китайский, одинаково гадок. Недаром Владимир Соловьев к слову «национализм» прибавил эпитет «зоологический». Национальная проблема для отца Александра разрешалась только во Христе...

Тогда же мы попросили батюшку рассказать о масонстве. Батюшка прочел нам целую лекцию о нем, начиная с момента его возникновения в ХVIII веке и до наших дней. Он рассказал, как развивалось масонство в России, о его христианском направлении, представителем которого был Н.И. Новиков, об участии декабристов в масонских ложах и о многом другом. Спросили мы отца и о нынешнем состоянии масонства. Батюшка ответил, что сейчас оно выродилось в заурядную политическую мафию и уже не играет сколько-нибудь решающей роли в истории. Отождествлять же масонство с мифическим «еврейским заговором» могут только те, кому нужен образ врага.
Оживляя нашу беседу, в комнату из детской все время прибегала Поля, младшая дочка Александра Ивановича Зорина. «Неугомонное такое существо, - с улыбкой посмотрел на нее батюшка, - такая существица маленькая»...

И вот, наконец, начался экзамен. Все мы готовились к нему очень серьезно и волновались, как студенты. Батюшка заранее заготовил билеты и каждому из нас дал по вопросу. Вспомнил при этом забавный случай из своей семинарской жизни: «Однажды машинистка, печатая билеты, сделала опечатку: вместо “гипотеза” напечатала “гизозия”. А один из семинаристов возьми да так и скажи на экзамене. Архиерей-экзаменатор со смеху чуть со стула не покатился»...

Мы отвечали на вопросы один за другим, дополняя друг друга. Батюшка внимательно слушал нас. Нашими ответами он остался доволен.

XIX
1987 год был для меня нелегким. После института я долго не мог найти работу по специальности. Это сильно меня угнетало. В результате развилось чувство социальной неполноценности. Удавалось получить разовые задания в журналах и газетах, но над ними работа шла медленно, много времени уходило впустую, даром. Все больше и больше я сознавал, что зашел в тупик...

Лишь впоследствии я понял, что главная причина провала заключалась в том, что все мои устремления были чисто внешними. Они не касались глубин духа. Я пытался начать решение жизненной задачи не с главного, а с периферии, подменить работу ума и сердца механическим движением. Поэтому и терпел поражение. Но в самые трудные минуты Господь всегда «вытаскивал» меня и выводил на новый этап развития. Так и на этот раз.

Однажды Александр Иванович попросил меня помочь в уборке квартиры одной из наших прихожанок - Оле. Замысел этой генеральной уборки возник вот как: батюшка был в гостях у Оли и они с Мишей, ее мужем, рассказывали отцу о своих планах. Планы были и в самом деле замечательными - Миша и Оля люди очень одаренные. Выслушав их батюшка сказал: «Все это прекрасно. Но сначала вам нужно привести в порядок свою квартиру». Квартира была на редкость захламленной. Множество никому не нужных вещей, старых журналов, детских книжек, поломанных игрушек, просто мусора... Батюшка сказал, что все это добро надо перебрать и большую часть его безжалостно выбросить. «Захламленность дома свидетельствует о захламленности души», - говорил он. Эта уборка должна была стать своего рода аскетическим упражнением. В духовной жизни очень важно уметь отказаться от балласта, от лишних вещей, как бы они тебе не были дороги, победить свою привязанность к ним...

Когда мы уже начали уборку, пришел брат Оли, Володя. Сели пить чай. В это время раздался звонок. Оля открыла дверь, Вошел батюшка. Мы усадили его за стол. Затем вместе продолжили уборку. Батюшка сразу же включился в нее. Он никому ничего не поручал, старался брать на себя самую трудную и грязную работу - стирал пыль, двигал мебель, переносил тяжелые связки книг и журналов. Мы пытались умерить его пыл, но тщетно. Даже в этом малом он оставался верен себе. У Галича в поэме о Януше Корчаке «Кадиш» есть такие строки: «Я старался сделать все, что мог. Не просил судьбу ни разу: “высвободи”»... Они полностью относятся к батюшке...

Мы с отцом Александром разбирали старые журналы и газеты, решая, что оставить, а что выбросить. За работой, как всегда, разговаривали, много шутили, смеялись. Мне попался журнал с портретом Брежнева во всех «цацках». «Ну, этого уж точно на помойку», - сказал я, показав находку отцу. «Ольга! - громогласно воскликнул батюшка, - у тебя в доме есть какая-нибудь дырка, чтобы ее этим заткнуть?» «Батюшка, дыркой дырку не закроешь», - ответил я. Мы расхохотались.

Мне надо было уходить. Я попросил батюшку отпустить меня. Закрывшись в одной из комнат, отец беседовал с прихожанкой, которая участвовала в уборке. После того, как они закончили разговор, я вошел, чтобы попрощаться с батюшкой. Тогда я еще не знал, что Александр Иванович рассказал ему о моих неурядицах и отец решил помочь мне. Я думал, что он просто благословит меня и отпустит. Поэтому первый его вопрос был для меня неожиданным. «Что вас беспокоит, Гриша?» - спросил батюшка. Слово за слово я незаметно рассказал ему всю мою жизнь, начиная с детства. Школьные годы свои я ненавижу: считаю, что для мен я это десять выброшенных из жизни лет. Советская школа - не что иное, как часть единой системы ГУЛАГа. Впоследствии я узнал, что батюшка тоже терпеть не мог свою школу, хотя, в отличие от меня, учился прекрасно.

Отец Александр слушал очень внимательно. Я заговорил о своих отношениях с мамой. «Мама сделала для вас очень много, - сказал батюшка, - но дать вам все она была не в силах». Спросил батюшка и о том, есть ли у меня любимая девушка. Я ответил, что нет. «Ну, а откуда же быть стихам без любви!» Поэту, считал батюшка, нельзя жить без любви и умения радоваться. Без этого, говорил он, невозможно вместить красоту Божьего мира, без этого нет полноты бытия, нет творчества.

Тогда же я посетовал на то, что не умею работать. Батюшка сказал, что труд, конечно же, занимает огромное место в нашей жизни, но воспринимать его надо не как тяжкую «обязанность», а как великую радость, вечную потребность человеческой души. «Научиться работать» означало научиться видеть, слышать, чувствовать, дать пищу уму и сердцу. Отец бесконечно расширил мое понимание труда и главное - заставил задуматься о его смысле и цели. В одной из проповедей он говорил: «Если видишь, что твоя работа не приносит добра, бросай ее и начинай делать добрые дела». Смысл труда, как и смысл жизни, определялся для теми двумя заповедями, которые назвал главными сам Господь...

Потом мы говорили о литературе. Меня поразило, что у батюшки при всей его колоссальной загруженности хватало времени быть в курсе журнальных новинок. В этом разговоре отец Александр сказал, что ему очень понравилась «Реконструкция десятой главы “Евгения Онегина”», сделанная Андреем Черновым. Спросил батюшка и о том, чем я хочу заниматься. Я рассказал. Батюшка обнял меня. «Вы будете расти, Гриша. - сказал Он. - Приезжайте ко мне в Новую Деревню в Великий Пост. Мы с вами наметим план вашего духовного развития».

У отца было одно свойство: он отвечал на все вопросы, и в его ответах всегда открывалось неизмеримо большее, чем мог ожидать человек. Так было и со мной. Я не могу сказать, что сразу вышел из своего «тупика». Но в этот день в моей жизни наметился поворот на 180 градусов. Incipit vita nova - «Начинается новая жизнь».

На прощание батюшка подарил мне новенький альбом средневековых миниатюр. На обложке его рыцари, идущие в бой. Сейчас он мне особенно дорог. Своим подарком отец словно бы хотел мне сказать, что такое жизнь христианина.

XX
К батюшке я приехал в одно из воскресений Великого Поста. Ехали к нему мы вместе с поэтом Андреем Суздальцевым. Встретились неожиданно, в электричке... После службы батюшка очень торопился в Москву. Пока он завершал дела в церкви, мы с Андреем дожидались его в доме новодеревенской старушки Марии Яковлевны.  «Это мой любимый батюшка», - с нежностью говорила она об отце Александре.

Возвращались мы вчетвером: батюшка, Андрей, Володя Шишкарев и я. Наш разговор происходил в такси и в поезде. Я сказал батюшке, что мне очень мешают лень и несобранность. Спросил, как с ними бороться. «Лень - это смерть духовная, - ответил батюшка. - Разнежишься, а тут ленивый человек, который во всех нас сидит, цап - и нету тебя. Но корень нашей размагниченности - в недостаточной духовной жизни. Вот с нее и начните. Сейчас Великий Пост. Молитвы читайте с особенной сосредоточенностью. И еще - выберете молитву или те строки из Евангелия, которые вам наиболее дороги, разбейте их по стиху на неделю и каждый день, минут по 5-10, проводите медитацию. Внимательно вслушивайтесь в каждое слово, вглядывайтесь в него со всех сторон, осмысляйте его связь с жизнью, с вашим внутренним миром. Во время размышления лучше даже сделайте акцент на одном слове, пропустите его через сердце через глубину сознания». Молитвенную медитацию батюшка считал одним из лучших духовных упражнений. Он придавал ей не меньше значения, чем регулярному чтению утреннего и вечернего правила. Она, как ничто другое, помогает углубленному Богообщению.

Когда мы поднялись на платформу, электричка уже подошла. «Вперед, на “Зимний“!» - воскликнул отец Александр с веселым и шутливо-грозным выражением лица. Мы влетели в вагон...

В то время у меня совершенно не клеилась работа. Я писал чрезвычайно медленно из-за того, что зацикливался на отдельных словах и фразах. Спросил у батюшки, как быть. «Ах, Гришенька, - рассмеялся он, - ну, вот представьте себе, что вы скульптор и лепите лошадь. Так неужели вы начнете с того, что будете тщательно вылепливать правую ноздрю? Вылепите сначала все вчерне, отделкой займетесь потом. Пишите первое, что приходит в голову, не думайте о шлифовке. А если ничего не получается, застопорилось - все равно пишите. Неважно что, пусть даже какое-нибудь слово по несколько раз, скажем, слово “вперед”. И так, пока не прорветесь».

В дороге мы говорили о многом. В частности о переселении душ. Батюшка очень весело и легко разбил эту теорию в пух и прах. «Представьте себе, - сказал он, - что отец Александр за свои грехи, коих у него, как и у всех нас, великое множество, стал в новом воплощении крокодилом. Ну вот, будучи крокодилом, я хватаю за ногу какого-нибудь трудящегося и волоку его на дно пруда. Ну, так в чем же тут для меня смысл наказания? Разве я осознаю, что нынешняя моя жизнь такова потому, что я плохо вел себя, когда был человеком? Или я страдаю оттого, что я крокодил?» Батюшка обладал удивительным чувством юмора по отношению к самому себе, к жизни, к труднейшим ситуациям, к духовным проблемам. Это был тот юмор, который отличает святого от пустосвята.

Потом разговор зашел о тайнах творчества. Вспомнили о Нике Турбиной. «Заметьте, - сказал батюшка, - девочка сама говорит, что когда не пишет стихов, мучается, словно кто-то заставляет ее писать. Древние часто говорили о музе. И у многих поэтов со своей музой складываются вполне реальные отношения. Возьмите Ахматову: в ее стихах просто явственно различим облик музы, идет постоянное общение с ней. Я думаю, здесь происходит вот что: многие люди не воплотили свой дар при жизни, и сейчас, в вечности, они мучаются от этого и стремятся реализовать его через других. Вот их-то, наверное, и можно отождествить с музой»...

На вокзале мы попрощались с батюшкой. Он сказал, чтобы я приехал к нему на Светлой Неделе. Но из-за своей обычной суеты и несобранности я выбрался в Новую Деревню дней на десять позже. По этим же причинам я вообще бывал у батюшки не так часто, как мог бы. Все «откладывал». Только теперь осознаю значение слов апостола Павла: «Торопитесь, ибо дни лукавы»... Каждая встреча с отцом безмерно обогащала меня. Мелочность, суета, мнимые проблемы оставались за порогом. Общаясь с ним, человек словно бы соприкасался с другим миром. Так бывает, когда из грязного, загазованного города вдруг попадаешь в горы с их чистым воздухом. Но батюшка не бросал и этот «город», хотя в нем ему было тяжко. Он жил в двух измерениях, но вся его жизнь была направлена на то, чтобы на земле стало больше «неба». О нем можно было бы сказать словами поэта: «Мало взял я у земли для неба, - больше взял у неба для земли».

Говорил батюшка всегда очень просто, так что его прекрасно понимали деревенские старушки, и в то же время с глубиной, до которой не дотягивали многие интеллектуалы. Это была подлинная Евангельская простота. Таня Зорина однажды сказала, что святые опередили нас на миллиарды лет. Когда мы общались с отцом, не покидало ощущение, что перед нами именно такой человек...

XXI
«Рад Вас видеть, Гриша, - сказал мне батюшка. - Очень славно, что вы приехали. Хорошо бы, конечно, пораньше, но уж лучше поздно, чем никогда. А я для вас нашел прекрасное упражнение»...

Литургия кончилась. Мы вышли в церковный дворик. Был май. Цвели, деревья. Зеленела свежая, молодая трава. Открывались цветы. Небо было ярко-голубым... Мы с батюшкой подошли к одному из деревьев. «Сейчас самая прекрасная пора для этого упражнения, - сказал он. - Выберите цветок, травинку, ветку куста или дерева и начинайте вглядываться в нее. Попытайтесь почувствовать, как наполняет ее жизненная сила земли, как она тянется навстречу солнцу, впитывая его лучи. Почувствуйте, как она прорастает, как мир наполняется жизнью. Проводите эти медитации по 5-10 минут каждый день. Можно и больше. Но необходима регулярность, как и в духовной жизни вообще. И вот тогда вы сможете услышать “дольней лозы прозябанье”, почувствовать то, что открывалось на вершинах поэтического вдохновения и в опыте прозренья».

Я начал эти медитации - и жизнь моя изменилась. Когда я проводил их, мир воспринимался как гармоническое, неразрывно связанное между собой единство. Почти спонтанно возникали все новые и новые образы и ассоциации. В одной готовой раскрыться почке, в первом зеленом листке я видел рождающуюся Вселенную, весь космос, звездное небо. Я видел, как зеленый огонь постепенно охватывает сухое дерево, как нежные, слабые листочки, сжавшись в острые комья, прорываются сквозь тугую и твердую древесную оболочку, - так велика была жизненная сила, бьющая в них из земли, и их тяга к солнечному свету.

Но были и те, что не смогли прорваться - им не хватило усилий. Такие почки сморщивались и засыхали. Я видел великое множество цветов, непохожесть каждого из них на другой.  И во всем еще сильнее ощущал присутствие Бога, дыхание Его животворящего Духа,  без которого мир не мог бы  существовать  и  мгновения.  Открывалась любовь Христова, разлитая во всем космосе, во всей природе, любовь ко всему, что живет и дышит, любовь, которую во всей полноте вместили святые, та любовь, которой жил и сам отец Александр, которой он учил нас...

Только благодаря этим «весенним» медитациям я сумел пробить скорлупу моей «самости», ее косную оболочку, ничего подобного я не смог бы без батюшки. Отец помог мне выйти за круг мелких дел и чувств, ощутить красоту и величие жизни, наполненной Богом. Хотелось вместить ее - в сердце, в стихи, в поступки, в отношения с людьми. Шел я не ровно, случалось, и спотыкался, и падал. Но рука, всегда готовая помочь подняться, уже была протянута мне. И это придавало сил. И хотя периодически я вновь «терял форму», прежнего уныния уже не было. Мешала, правда, неорганизованность, непостоянство. Никак не мог выработать регулярности. Надолго меня не хватало. Однажды пожаловался на это батюшке во время исповеди. «Гриша, - ответил он, - жизнь есть борьба. Борьба есть жизнь. Не останавливайтесь. Вперед!»

Собранность, умение сконцентрироваться, построить свое время батюшка считал качествами, необходимыми и для творчества, и для повседневной жизни. Для того, чтобы выработать эти черты, он советовал мне заниматься по системе Владимира Леви. Блистательный психолог после встречи с отцом Александром через некоторое время тоже стал его духовным сыном. Сколько великих судеб XX века соединилось в нашем приходе! Для нашего столетия, его духовной жизни и культуры он имел не меньшее значение, чем Оптина Пустынь для прошлого. Но там было несколько великих пастырей, а здесь - один... И вся тяжесть лежала  на нем одном.  «Отец у нас всегда в великолепной форме, как атлет», - сказал о нем однажды Александр Иванович Зорин. По отношению к нему вернее было бы не «атлет» - «Атлант».

XXII
А в июне 1987 года произошло то, о чем я просил Бога больше десяти лет. Это был прекрасный день. Мама сказала мне: «Сынок, я твердо решила креститься».

На ближайшем занятии нашей группы я рассказал об этом. Новость моя была встречена ликованием. Маму все наши полюбили уже давно, и поэтому радость стала общей... На этой же неделе я выбрался к батюшке. Когда подошел к нему после Литургии, он весь просиял, обнял и поцеловал меня. Оказывается, Александр Иванович еще раньше все ему рассказал. Узнав о том, что мама хочет креститься, батюшка бесконечно обрадовался. «Вот что значит - не давили! Сама пришла!» - сказал он. «Не давить» - было правилом батюшки. С людьми, которые находились на пути к Богу, отец обращался крайне бережно, никогда не наседал. Он хотел, чтобы человек двигался сам, без малейшего понуждения, и никогда не торопил таинственное и непростое развитие Богочеловеческих отношений.

Отец Александр всегда предоставлял действовать Самому Христу, а если и вмешивался, то лишь по Его воле, проявляя при этом точность и осторожность хирурга. Начинал он, как правило, издалека, воздействуя на человека постепенно. Так, первой книгою, которую он дал маме, стал роман Генрика Сенкевича «Камо грядеши?» Трудно найти другое произведение, где столь достоверно вставала бы перед читателем жизнь первых христиан с ее простым величием, чистотой и мужеством. Жизнь, которая зовет за собой. Батюшка и сам был из «рода сего», оставаясь при этом христианином XX столетия. Его дух тоже сформировался в катакомбах.

Для мамы «Камо грядеши?» навсегда осталась «первой книгой». С этого романа начался ее «роман с Богом» и путь в Церковь. Книга «Камо грядеши?» стала ей особенно дорога еще и потому, что дал ее батюшка.

День, на который отец Александр назначил крещение мамы, был 21 июня 1987 года. Крещение и одновременно встречу с нашей группой батюшка решил провести на даче у Александра Ивановича.

Этот день он хотел превратить в праздник, чтобы мама запомнила его навсегда. Сначала мы поехали в Новую Деревню, чтобы оттуда вместе с батюшкой отправиться в Семхоз. Около храма нас уже ждали Александр Иванович и Андрюша Суздальцев. После службы батюшка вышел из церкви с необычайно светлым и веселым лицом. Своей летящей походкой он подошел к маме и поцеловал ее. Тут же отец Александр представил нас нескольким прихожанам, стоявшим неподалеку. «Это мать и сын, - сказал он, - но вообще-то они выглядят как брат и сестра». Маму мою батюшка сразу полюбил. Впоследствии он говорил, что в день, когда он должен был ее крестить, у него было какое-то особенное состояние духа...

По дороге батюшка беседовал с нами о природе Божества и нашем к Нему отношении. «То, что мы чувствуем, когда видим на столбе табличку: “Не влезай - убьет!”, - говорил он, - то же самое должны ощущать и тогда, когда приближаемся к Богу. Недаром встречи с Ним в Ветхом Завете передаются в таких грозных образах. Помните - запрет евреям приближаться к Синайской горе во время Откровения Моисею; землетрясения, камнепад, гром и молнии; тот эпизод, когда человек, прикоснувшись к Ковчегу, тут же погиб... Огненная энергетика Божества непереносима для нас, грешных и дряблых. Господь из любви и жалости умеряет ее, общаясь с нами. Но мы должны помнить об этом и подходить к Нему с великим трепетом и благоговением».

Позднее на одной из наших встреч, говоря о Святой Троице, батюшка сказал, что во Христе Бог открыл нам о Себе все, что мог открыть, но несоизмеримо большее в Нем остается для нас тайной. Именно это Яков Беме и назвал словом Ungrund - т. е. «Неведомым», «таинственным», «недоступным нам».

В поезде мы говорили о новых журнальных публикациях. Помню, батюшка восхищался Домбровским и Гроссманом, произведения которых были тогда напечатаны. Говорил, что хорошо было бы опубликовать стихи матери Марии Кузьминой-Караваевой...

Неожиданно в вагон вошли цыганки. Одна из них стала приставать к нам, предлагая погадать. «Давай я тебе погадаю, дорогая моя! - необычайно импульсивно и озорно, с огоньком задора в глазах обратился к ней батюшка. - «Давай я тебе погадаю! Ну, чего тебе нагадать?» Цыганок как ветром сдуло. Спросил я тогда у батюшки, откуда произошло название «Семхоз». «Наверное, от Симхоз-Тойре» - ответил отец с притворной серьезностью...

По дороге к Александру Ивановичу батюшка разговаривал с мамой. Когда мы пришли, все наши уже собрались. Мама попросила отца Александра быть ее крестным. Он согласился. Крестной матерью стала Ада Михайловна. Потом, когда мы уже сидели за столом, батюшка все время поддразнивал ее, называя «кумой».

Мы все собрались в одной комнате. Вместе прочитали «Символ Веры». И... совершилось то, о чем, как о чуде, я молил Бога долгие годы. Хотя в душе всегда верил, что это произойдет. Мама приняла Христа. На крещение батюшка подарил ей молитвенник, надписав его. А Настя и Поля, дочурки Александра Ивановича и Танюши, подарили маме образ святой Людмилы Мученицы - ее покровительницы, а мне - Новгородский образ святого Георгия. В такой день все происходившее имело глубокий смысл. И эти подарки  тоже...

Мы остались с отцом Александром в комнате вдвоем. «Батюшка, - сказал я ему, - сколько лет ждал этого дня, а вот сейчас до меня не доходит - что же произошло?» - «Так и должно быть, - улыбнулся в ответ батюшка. - Гришенька, надо привыкать жить в постоянном ощущении чуда, потому что не жить в ощущении чуда - это, в конце концов, просто пошло!»

Потом мы все собрались за столом. Беседа текла легко и свободно. Темы менялись одна за другой. Например, затронули гипотезу происхождения человека. Батюшка, как биолог, раскрыл этот вопрос в совершенно неожиданном разрезе. «Судя по темпераменту, - сказал он, - ближайший родственник человека - шимпанзе. Вообще, наблюдать за обезьянами - увлекательнейшее занятие! Я часами мог простаивать возле их клеток. В нас великое множество черт, унаследованных от них. С гориллой у человека меньше общего. Это спокойные, ленивые твари. Даже традиционные турниры самцов обходятся у них без драк. Они просто демонстрируют мускулы. Идут навстречу друг другу, похлопывая себя по телесам, и проходят мимо. Многие охотники рассказывали, что когда гориллы шли на них, они не выдерживали и стреляли. Но если бы кто-нибудь из них подождал минуту, горилла бы его не тронула. Прошла бы мимо. Один из натуралистов испытал это на себе. Шимпанзе - совсем другое дело. У нее характер агрессивный, горячий. Она энергична, изобретательна и по умственным способностям намного опережает других человекообразных обезьян. Шимпанзе, кстати, единственная из них, кто применяет орудия - палки, камни и т.д. Энергия и импульсивность роднит нас с ней. Многим из нас, кроме того, присуща и ее агрессивность. Но у всех свои отрицательные стороны. Другим, напротив, надо изживать лень, инертность».

От антропогенеза мы перешли к разговору о войне и о христианском отношении к убийству. «Сейчас уже звериная природа войны очевидна для всех, - сказал батюшка. - Любое убийство, чем ты его не оправдывай, всегда отвратительно. Сатанинский характер его несомненен. Оно разрушает душу. Но пока этот мир существует, необходимость в профессии военного, по всей вероятности, будет ощущаться всегда». Говорили мы тогда и о любви. Батюшка всегда утверждал значение «тайны двух». Любовь он считал залогом творчества, подвига, всего самого прекрасного и вдохновенного в жизни. И видел в ней один из главных путей к Богу. «Любовь - это жизнь, - сказал он однажды. - Кто не любит  тот мертв. Когда любовь приходит - не торопитесь. Пусть она раскрывается постепенно, как цветок под солнцем - лепесток за лепестком. Вживайтесь в нее все с большей глубиной. Постарайтесь увидеть все ее грани».

На обратном пути о. Александр шел рядом с мамой, был необычайно весел, все время шутил: «Какая же она теперь чистая, только что родилась - дайте я хоть дотронусь до нее!»

Это был удивительный день - ясный, солнечный, настоящий Божий подарок. На память о нем осталась фотография. Там в сборе вся семья во главе с отцом. Рядом с ним - наша новая сестра, только что родившаяся во Христе. «Навеки вечные мы все теперь в обнимку»...

В конце встречи мама благодарила всех, и особенно отца Александра - теперь уже и ее отца. К батюшке с тех пор она прикипела всем сердцем и навсегда.

XIII
Прошло чуть больше года. За это время Церковь Сретения окончательно стала нашим домом... Однажды ноябрьским вечером я шел по улице. Было уже темно. Навстречу мне шел человек. Мы поравнялись. Сначала я не разглядел его лица. Но вот свет уличного фонаря выхватил его из темноты. «Батюшка!» - ахнул я, обрадовавшись и растерявшись одновременно. «Ну, здравствуйте, милый Гриша», - уже обнимал меня отец Александр, улыбаясь. Когда отец обнимал человека, было ощущение, что он всего его встряхивает, стремясь передать ему заряд собственной бодрости. Сама его улыбка воздействовала на людей мощной и радостной энергической волной. Он и за столом сидел, всем телом подавшись вперед, словно весь устремляясь к нам...

Я решил проводить батюшку до метро, по дороге рассказывал ему свои новости. В то время мы организовывали много поэтических вечеров, на которые народ ходил активнее, чем сейчас. Одним словом, «жизнь била ключом»... Батюшка слушал меня, а потом сказал: «Все это хорошо, но - не главное в жизни. Самое главное - проживать каждый день, зная, что он подарен тебе Богом, и помнить об этом постоянно». Эта встреча могла показаться случайной. Но всю ее неслучайность я осознаю чем дальше, тем больше. Батюшка дал мне тогда один из самых важных уроков жизни...

ХХIV
Вскоре после этого мы встретились с отцом Александром в Рождественской гостиной - в Библиотеке Иностранной литературы. Батюшка говорил о Рождестве. В проповеди его не было ни единого лишнего слова. Отец словно свидетельствовал о центральном событии Богочеловеческой истории, говорил о самой его сути. Это было одно из первых публичных выступлений батюшки. А потом, за два с небольшим года, он успел провести бесчисленное количество лекций, публичных выступлений по телевидению, вечеров, встреч, занятий по катехизации и еще много другого. За это же время он создал Православный университет, общество «Культурное возрождение», готовил журнал «Мир Библии». Кто-то сказал о нем, что он один успел сделать больше, чем несколько академических институтов вместе взятых за все время своего существования.
Много я слышал и скептических высказываний о батюшке - мол, священник, без которого ни одно мероприятие не обходится. Люди не понимали, что отец Александр никогда не был «свадебным генералом». Он просто следовал примеру апостола Павла. Тот использовал для проповеди Христа любое место, будь то Ареопаг в Афинах, синагога диаспоры, дворец наместника или трущобы, где жили римские бедняки. Так и отец Александр не упускал любого случая для того, чтобы проповедовать Христа, где бы ни предоставлялась ему такая возможность: на телевидении ли, на сцене дома культуры или дворца спорта, в школьном классе, в больничной палате среди тяжело больных детей, на страницах газет. Это был настоящий апостол нового времени. Все данные ему богатейшие средства и возможности отец поставил на службу Иисусу Христу. Жил он так, чтобы ни одна секунда не пропадала даром.

На некоторых выступлениях батюшки нам с мамой довелось побывать. Особенно запомнился прекрасный вечер памяти Бердяева. Я мог бы и чаще бывать на этих вечерах с отцом, но всегда находились какие-то мнимые «дела», а проще говоря, одолевали суета и инерция. К батюшке вообще слишком часто проявлял нечуткость и невнимание. Не помню, чтобы хоть раз поинтересовался, как он себя чувствует, как у него дела. На переднем плане всегда были свои проблемы. Словно подразумевалось, что у отца Александра всегда все в порядке. Сейчас за это больно и стыдно. В полном смысле слова - «имея, не храним, потерявши - плачем»...

3 апреля 1989 года мы с мамой поехали в Грецию. Перед отъездом побывали у батюшки - исповедались, причастились, взяли благословение на дорогу. «Смотрите, Гриша, возвращайтесь, а то еще останетесь там на Афоне», - смеясь, говорил мне отец Александр. «Да, что вы, батюшка, - отвечал я, - вам еще детей моих придется крестить». Не знал я тогда, что не суждено этому сбыться, Но если у меня будет сын, я твердо знаю, как назову его.

Батюшка попросил нас тогда привезти из Греции фотографию профессора богословия Хаступиса. Она была ему нужна для «Библейского словаря», над которым отец в то время работал... С профессором мы встретились в Афинах. Имя отца Александра было ему хорошо известно. Он передал нам фотографию для батюшки и подписал ему свою книгу по ветхозаветной теологии. Когда мы все это привезли отцу Александру, он несказанно обрадовался. Впоследствии, во время одной из встреч, он еще раз поблагодарил нас с мамой за фотографию и книгу. «Вы мне очень помогли, - сказал тогда батюшка. - Я должен был подтвердить свое мнение высказыванием православного богослова, а Хаступис как раз утверждает то же самое, что и я. Ведь все наши ортодоксы считают меня еретиком и постоянно стараются в чем-то уличить»... Он держался великолепно, но в словах сквозили боль, усталость и одиночество. Он действительно был одинок в том океане злобы, который затоплял и церковь. У него было множество друзей, духовные детей, тех, кто любил его и помогал ему из всех сил. Но в самом высшем смысле отец Александр был одинок. Это было одиночество великого человека, который опередил время...

XXV
1990 год начинался тревожно. Мы словно предчувствовали, что он принесет нам что-то страшное. На свободу вырвались темные силы, долго ожидавшие своего часа и готовившиеся к нему.

Первым «громким» событием года стал тот шабаш, который фашисты из «Памяти» устроили в ЦДЛ на заседании «Апреля». Многие были в панике. Началась массовая подача заявлений на выезд, горячечная, очень похожая на какое-то тотальное безумие. Но язык не поворачивается осуждать людей, которые бегут, спасаясь от ножа, нависшего над ними и над их детьми.

Для нас с мамой тут выбора не было. Ни при каких обстоятельствах мы не могли бы оставить нашего батюшку, нашу общину и нашу страну. Уехать означало бы предать отца Александра, который не мыслил своей и нашей духовной жизни вне России... С затаенной тревогой ехали мы к батюшке в субботу. Пришли в храм. Началась исповедь.

...Я помню эти удивительные мгновения - исповеди у батюшки. Одним словом, жестом или взглядом он мог погасить тревогу, унять тоску, вырвать человека из плена житейских мелочей. Бывало, начнешь ему с серьезным видом, как по реестру, перечислять свои «малые» грехи, а он улыбнется, - да только рукой махнет - мол, выбросьте из головы, не зацикливайтесь на них, вперед!

Наши постепенно подходили к батюшке. Подошла и мама. Было видно, что она сильно волнуется. Батюшка внимательно выслушал маму, а потом, взяв ее за руку, начал беседовать с ней. Позже мама пересказала мне этот разговор. Она говорила тогда отцу Александру, что очень трудно жить, как на вулкане, с ощущением постоянного страха за близких, когда не знаешь, что будет завтра. Батюшка, улыбнулся в ответ. «Вспомните XIX век, - сказал он. - Чеховские персонажи - сытые, благополучные, спокойные. Ни событий, ни желаний... Но ведь вешались же они от такой жизни! Топились, стрелялись оттого, что ничего не происходило. А мы с вами очень счастливые люди. Мы живем в трудное, но в такое прекрасное, такое интересное время!»

Когда мама отошла от него, я увидел ее спокойной и радостной. От прежней тревоги не осталось и следа. Вслед за мамой к батюшке подошел я. «Батюшка, - сказал я ему, - сейчас наступают те времена, когда христианам особенно потребуется стойкость, а у меня ее очень мало. Как обрести бесстрашие?» - «Не бесстрашие - мужество, - мгновенно поправил меня батюшка. - Бесстрашен осел. Он не видит опасности и прет напролом, вслепую. А мужество всегда должно быть зрячим». - «Ничто не страшно только дураку», - вспомнил я строки из Гейне. «Да, вот именно», - сказал отец.
Если бы я знал, что скоро нам придется вспоминать последнюю строку стихотворения того же поэта:

Свободен пост. Мое слабеет тело.
Один упал - другой сменил бойца.
Я не сдаюсь. Еще оружье цело.
И только жизнь иссякла до конца.


Но отца не заменит никто. Вот разве что все мы вместе...

«А как обрести мужество?» - спросил я его тогда. «Только так», - ответил батюшка и показал ладонью вверх. Его жест говорил больше любых рассуждений. «Держись за Небо», - часто повторял он...

XXVI
На следующий день - это было 4 февраля - состоялась одна из первых манифестаций демократических сил. Она стала ответом «Памяти» и ее хозяевам. Христиане уже по одному своему призванию должны противодействовать фашизму. Поэтому многие из наших прихожан сочли своим долгом «выйти на площадь». Пошли и мы с мамой. Около Парка культуры мы влились в многотысячную колонну демонстрантов. Мы видели вокруг себя людей, обретших человеческое достоинство, людей, не желающих больше быть рабами лжи, людей, преображенных внутренним светом свободы. Казалось, в эти минуты что-то с трудом, тяжело, но сдвинулось и в самом времени. «Ну что ж, попробуем: огромный, неуклюжий, скрипучий поворот руля»...

Мы шли среди россиян, среди граждан, не желающих смириться с рабством и расизмом. В тот день, идя рука об руку с людьми, всем своим существом я понял: это моя страна и мой народ. Моя судьба неотрывна от всех его судеб. Но тогда же думалось и о другом - сумеет ли Россия, наконец, услышать Бога? Ведь иначе не будет у нас ни подлинной свободы, ни каких бы то ни было перемен к добру...

Произойдет ли встреча с Христом у каждого из тех, с кем мы шли 4-го Февраля? Отец Александр сделал для этого все возможное - и даже невозможное - для одного человека. Дальше продолжать нам.

...В мае мы встретились с батюшкой на собрании прихода в одном из московских домов культуры. Надо было наметить направления нашей будущей работы, возможности для которой становились все шире. Обращаясь к нам, батюшка сказал, что сейчас предстоят не менее трудные испытания, чем раньше. Казалось бы, пришла долгожданная свобода - делайте, что хотите, а на поверку оказывается, что самой Церкви не с чем идти к людям. Мы не можем ответить на те вопросы, которые их волнуют сегодня, не можем удовлетворить их чаяния, не оправдываем надежд, обращенных к нам. Церковь поражена теми же болезнями, что и все общество. Раньше казалось, что она одна сохранила чистоту в море безбожия, теперь же новые времена показали, что мы далеко не на высоте. Люди смотрят на нас с надеждой, ждут нашей духовной помощи, а мы и сами оказались беспомощны... Но из этого состояния нам надо выбираться всем вместе. И тут, сказал батюшка, есть три пути. Первый - оставаться приверженными только старым формам церковной жизни, не допускать ничего нового. Второй, наоборот, - начать все сызнова. И третий, наконец, - взяв с собой в дорогу все то доброе, что накоплено многовековым церковным опытом, творить новое. Вот это и есть самый перспективный путь...

Потом батюшка вместе с нами стал намечать, как будет развиваться то или иное направление приходской работы и кто чем займется. Чувствовалось, что, распределяя обязанности, он торопился, хотел как можно скорее и как можно лучше организовать дело, помочь каждому найти в нем свое место. Хотелось ему «подогнать» и нас, пробудить нашу активность. В последнее время в словах батюшки часто звучала мысль, что скоро откроется, чего стоит каждый человек.

Ушел отец Александр раньше всех. Как всегда, торопился.  

ХХVII
5 августа состоялась еще одна встреча с батюшкой на даче Александра Ивановича. В то время там уже стоял новый, дивной красоты бревенчатый дом, который Александр Иванович построил своими руками. Встреча совпала с освящением этого дома. Батюшка пришел около шести часов вечера, хотя мы ждали его к трем. После множества лекций, которые отец Александр читал в последние месяцы, в Новую Деревню приезжала тьма народу. Отказывать батюшка не умел и тягот своих ни на кого не перекладывал, а отбою от приходящих не было.

Батюшка благословил нас и освятил дом. Затем он обратился к Александру Ивановичу и Танюше с коротким словом, пожелал им Божьей помощи, радости и мира под новой крышей. Беседовали мы уже за столом. И как никогда прежде в словах батюшки были слышны горечь и усталость. Он рассказывал нам о своих планах. Все они касались религиозного просвещения. За короткое время отец провел целый цикл вечеров, посвященных великим именам русской мысли: Бердяеву, Соловьеву, Федотову, Булгакову, Карсавину, Лосскому, матери Марии. В этом году он собирался провести ряд чтений. Одно из них предполагалось посвятить Данте. Кроме того, предстояла большая работа в Православном университете, воскресных школах и группах катехизации. Но батюшка уже почти открыто, с плохо скрываемым горестным упреком, говорил нам, что ему одному не по силам тащить на себе весь этот огромный груз. Необходимо, чтобы мы все пробудились от нашей спячки. Иначе духовное возрождение неминуемо провалится.

Я слушал его, и мне становилось мучительно стыдно за свое аморфное существование. «Гриша, - обратился ко мне отец Александр,- у вас же будут дети. Ну и что же, они будут учиться в "совковской" школе?» Такой участи для своих детей я, конечно, не хотел... Отец говорил обо всем, что нам предстоит сделать, и чем больше я слушал, тем отчетливее понимал, какие впереди Гималаи и на каком я нахожусь «нуле». Стало грустно. «Гриша что-то затосковал», - заметил батюшка: «Просто вижу, какой разрыв между замыслом и действительностью», - ответил я; «Так и должно быть», - очень значимо и весомо произнес отец. После его ответа мою печаль как рукой сняло. В самом деле, что мы можем своими силами? А с Богом и Гималаи свернуть сподручно. Единственно, чего теперь хотелось, - как можно скорее взяться за дело...

В этой беседе батюшка высказал очень важную для всех нас мысль: нельзя ограничиваться в своих устремлениях - в работе, в творчестве, в духовной жизни чем-то серединным, «посильным». Надо жить по гамбургскому счету - ставить перед собой самые высокие задачи, покорять неприступные вершины. Только тогда жизнь состоится.

В тот день мы много говорили о судьбах России. Вспомнили об одном из опусов Шафаревича, написанном им еще до нашумевшей «Русофобии». Наш доморощенный Розенберг утверждал, что России противопоказан европейский путь развития. Батюшка отозвался об этой статье как о дилетантском бреде. Он сказал, что Шафаревич претендует на монополию истины в тех вопросах, в которых ничего не смыслит. «Насколько же мы привязаны к мифам и идолам, - говорил отец. - Недавно ехал в такси, так шофер расхваливал Сталина и утверждал, что при нем-де был порядок и хорошо бы нам его вернуть. А наши монархисты требуют канонизации убиенного государя императора! И никто из них ни разу не задумывался над простейшей вещью: он, может, и в самом деле святой, но какой же он император? Ведь он добровольно отрекся от престола, никто его к тому не принуждал... Нет, предпочитают жить химерой!»

Говоря о корнях нашей трагедии, он обратился к русской истории. Он сказал, что в силу пограничного положения России в ней постоянно происходит столкновение нескольких разнородных начал. Россия - в основе своей европейская страна, но многие тенденции исторического развития оттесняют ее в Азию. Вихри с Востока размывают ее облик. Она восприняла авторитарный менталитет - сначала Византийской империи, а потом и кочевых народов, особенно монголов. Но традиции русской истории невозможно свести к одному знаменателю. Она знает и царствование Ивана Грозного, и Новгородскую республику. Видеть в России только «страну рабов» так же плоско, как считать ее «лучшей в мире».

Батюшка никогда не разделял скептического взгляда на Россию. Такой односторонний подход полностью исключал бы всю великую трагедию нашей истории, постоянного, смертельного противоборства в ней духовной свободы и рабства. Отец Александр видел в России могучие возможности для духовного возрождения и верил, что оно произойдет. Он верил, что наша страна выйдет, наконец, на путь свободы. Но вместе с тем батюшка говорил, что путь этот, скорее всего, будет лежать через неимоверные усилия и страдания.

К поезду мы шли вместе, по дороге отец рассказывал нам о своих замыслах по созданию нового журнала «Мир Библии». Батюшка хотел, чтобы это издание носило не замкнуто-специальный, а массовый, просветительский характер, чтобы оно знакомило читателя с основами библейской культуры и истории, с азами религиозной грамоты. Вместе с тем журнал должен был отвечать всем уровням подготовленности - от начинающих читателей до самых компетентных.

Рассказывал отец Александр и о своей поездке за границу. Из Европы он торопился вернуться домой, чтобы продолжить ту гигантскую работу, которую начал разворачивать. Словно чувствовал, что осталось уже недолго.

Ему было очень тяжко в те дни, но он ни единым движением лица не выдал этого. Разговаривал с нами, шутил, смеялся. Рассказывая о повседневной жизни на Западе, весело сказал: «Они там при деле - ищут, на какой улице, в каком магазине что дешевле». Я рассказал ему, как Янис, греческий фермер, у которого мы были в гостях, спросил, сколько домиков в нашем дачном поселке и есть ли там супермаркет, и узнав, что домиков в поселке пятьсот, а супермаркета нет, не мог этого понять. «У нас есть только "супер" и нет "маркета"», - пошутил батюшка.

На станции мы попрощались с ним. Батюшка с Натальей Федоровной пошли домой, а мы остались ждать поезда. Долго мы еще видели в вечерних сумерках белые одежды удаляющегося отца Александра. На душе у всех было необыкновенно светло. Мама говорила, что каждый раз после встречи с батюшкой ей всегда очень радостно и легко. Она не знала, что для нее эта встреча - последняя.

ХХVIII
Потом я приехал к батюшке в субботу 1-го сентября. Было рано. Литургия еще не началась, но батюшка уже был в алтаре. Народу в храме было немного. Читали утреннее правило. Батюшка увидел меня сквозь решетку алтаря, улыбнулся и бодрым, энергичным жестом руки позвал к себе. Я подошел к алтарю. Отец вышел, держа в руках крест и Евангелие. Прочитав вступительные молитвы, он повернулся ко мне и крепко обнял меня за плечи: «Ну что, мой милый, как ваши дела?»

Не помню случая, чтобы он встретил человека сумрачным лицом, без доброго слова привета или улыбки. Вспоминаются при этом слова, которыми святой Серафим Саровский приветствовал людей круглый год - «Христос воскресе, радость моя!»

«В целом, батюшка, все хорошо, - ответил я, - и новая работа по душе, и жить удается с отдачей, и меньше времени пропадает даром, и дома все в порядке. И все же чувствую, что в самом главном по-прежнему пробуксовываю». «Что вас беспокоит, Гриша?» - участливо спросил батюшка. Я не смог тогда высказать свое сокровенное. Вряд ли бы сумел сделать это и сегодня. Просто сам еще не докопался.

Правда, сказал о том, что уже много лет не давало покоя: за повседневной «текучкой» и суетой я почти полностью оставил поэзию и это подсознательно меня угнетало.

«Вы, как шаман, - улыбнулся батюшка. - Шамана, когда он не камлает, мучают духи. Хоть двадцать минут в день, но посвящайте стихам. Никакая работа вам, Гриша, не заменит вашего предназначения - поэзии».

Сказал я еще батюшке, что мне очень мешает моя необязательность - неумение выполнить обещание в срок, чем я уже не один раз подводил людей. «Старайтесь, Гриша, всегда выполнять все вовремя, - ответил батюшка. - Не будьте похожи на советского человека».

Сам батюшка всегда был предельно точен в отношениях с людьми и на дух не переносил тип «гомо советикуса» с его неизменными чертами - необязательностью, расхлябанностью, ленцой. «Они страшные волынщики, - сказал он однажды об одной организации, с которой был связан деловыми отношениями и куда не любил ходить. Соберутся - и начинается бесконечная болтовня, "рашен водка". Тот вопрос, который решается за пять минут, они мусолят целый час». Праздных разговоров батюшка не любил. Его слово - его оружие - всегда «било в десятку», даже когда он шутил или вел легкую застольную беседу. В отце Александре не было ни «совковства», ни «буржуйства», ни лжеправославной «лампадности». Это был настоящий гражданин Царства Божьего. - Хотя трудно писать о нем - был.

После Литургии батюшка служил панихиду. Отпевали старушку. В тот день батюшка обратился к ее родным и ко всем нам с каким-то особенно проникновенным словом. Он говорил, что никто из нас не знает, когда наступит его последний день, может быть, он уже близок. Перед ним полностью теряет смысл все то, к чему мы привязаны в этом мире.

Батюшка много времени посвятил размышлениям о смерти. Одна женщина рассказывала мне, что до встречи с отцом Александром она пыталась понять, что такое смерть. Спрашивала об этом у многих православных. Их ответы не удовлетворили ее. Чаще всего ей говорили, что смерть - это избавление от страданий. И лишь отец Александр ответил на ее вопрос. Он сказал, что смерть - вещь страшная и отвратительная. Прежде всего потому, что противоречит Божьему замыслу о человеке. Люди призваны Богом к вечной жизни, к бессмертию. Но они выбрали грех, а с ним - смерть.

Еще раньше в одной из своих проповедей батюшка говорил: «Мы - как листья на дереве: отцветем, пожухнем - и в землю». И есть только одно, - повторял он всегда, ради чего стоит жить. Это Христос, принявший за нас муки и смерть, воскресший и даровавший нам грядущее бессмертие и полноту жизни в Боге. В Нем и только в Нем обретают ценность человеческие отношения, любовь, творчество, повседневная наша жизнь, каждый поступок, каждый шаг, каждое движение сердца...

Тогда, у гроба старушки, батюшка призвал всех собравшихся задуматься о смысле своей жизни перед лицом смерти. Но в словах его звучало совершенно новое чувство, то, чего не было раньше.

В этот день было тридцатилетие батюшкиного служения. И наш церковный староста, и все мы, находившиеся в храме, поздравили батюшку. Пропели ему «многая лета».

Отец Александр должен был встретиться с детьми в новой воскресной школе. Открытие ее состоялось на следующий день, в воскресенье, а в субботу батюшка проводил предварительную беседу с ребятами и их родителями. Отец попросил меня помочь Валентину Михайловичу, директору воскресной школы, подготовить зал к встрече. Школа располагалась в местном клубе, которым заведовала Вита Баранчеева, духовная дочь батюшки. И мы вместе с ней уже собрались отправиться в путь, но тут случилась неприятность: потерялся диафильм, который мы хотели показать ребятишкам. Долго искали. В.поиск, несмотря на занятость, включился и сам батюшка. Но тщетно. Диафильм бесследно исчез. Впоследствии он нашелся.

Пока просматривали все коробки с фильмами и книжные полки, я восхищался - какую прекрасную библиотеку собрал батюшка для прихода. Мысленно для себя уже намечал, что в будущем возьму почитать. Наконец, найдя другой диафильм, захватив экран и аппаратуру, мы направились в клуб. Идти туда от церкви было недалеко. Подойдя, мы увидели на крыльце компанию местных ребят, распивающих водку. Вита попросила их найти для этого другое место. Сначала парни держались вызывающе. Но Вита объяснила им, что здесь будет занятие детской воскресной школы и скоро должен прийти священник. Это подействовало на ребят. Парни, извиняясь, сказали, что у одного из них умерла мама и теперь они ее поминают. «Да разве так поминают! - сказала им Вита. - Ей от этого только горше будет на том свете. Надо в церковь пойти, помолиться за нее, попросить батюшку панихиду отслужить, свечку поставить...» Ребята ушли. «Тоже несчастные, - сказала Вита, - кто ими занимался, кому они были нужны?»

В клубе незаметно нашлась работа. Что-то надо было приколотить, что-то приклеить; повесить экран, настроить проектор, поставить стулья... Наконец стали собираться дети с родителями. Пришел и батюшка. В кратком вступительном слове он объяснил людям, для чего они здесь собрались. Я снова поразился способности отца Александра говорить для всех. Его с одинаковым вниманием слушали и семилетние дети, и взрослые люди. Когда отец говорил, перед нами открывался огромный, безграничный мир, горизонты которого раздвигались все шире и уходили куда-то вдаль. И все вокруг пронизывал сильный и добрый свет... До сих пор слышу его голос - чуть хрипловатый, густой, обладающий почти что ощутимостью, даже шероховатостью, фактурой. Он словно бы завершал собой весь прекрасный, величественный облик отца. В этом голосе слышался гул океана; раскаты грозы, горное эхо и, спустя мгновение, - «веяние тихого ветра».

В нем дышала вечность. Тогда, объясняя ребятам, от чего мы уходим и к чему, вернее - к Кому идем, батюшка сказал: «Семьдесят три года у нас насильственно насаждалось безбожие. К чему это привело, сейчас уже очевидно для всех. Сегодня самый добрый прежде народ занимает первое место в мире по преступности, а одна из самых богатых стран стала самой нищей». Батюшка говорил с детьми как с равными. Рассказывая ребятам о пути, на который они вступают, отец сказал, что путь этот труден и прекрасен одновременно. Идти по нему бесконечно интересно.

Потом начались организационные вопросы. Детей, желающих записаться в школу, приехало очень много, явно больше, чем предполагалось. Многих родители привезли издалека, даже из Москвы. Вита предложила им, если возможно, поискать воскресную школу поближе к дому. У одного из родителей это предложение вызвало большую обиду, но батюшка мгновенно погасил ее, пообещав, что отказа никому не будет. Он и в проповеди однажды сказал, что мы обычно очень торопимся отказывать друг другу в помощи, сразу говорим: «Я не могу». Нет, чтобы сказать: «Я попробую», постараться помочь человеку; тут же - отказ. Сам он помогал и в случаях, которые казались совершенно безнадежными. Но Бог - больше надежды...

После собрания мы снова вернулись в церковный домик. Батюшка все время был среди нас. Я всегда поражался его способности держать в голове тысячи малых дел, заботы и нужды своих духовных детей и множества людей, порой даже едва ему знакомых, ничего не забывая и все выполняя. Дела, которые мы обдумываем целыми днями, он решал мгновенно. Так и на этот раз. Нужно было поставить забор на даче у нашей прихожанки Сони Греч. Ее сосед, служащий в ведомстве с троебуквенным сокращением, решил, что ему «все дозволено» и самовольно снял штакетник, который разделял его и Сонин участки. Восстановить забор, снесенный ретивым кегебешником, батюшка тут же поручил нескольким из наших прихожан, в том числе и мне. («Ваше дело - ломать, наше дело - чинить!») На следующей неделе мы его поставили. Вернее, поставил отец - нашими руками. Для меня это было последнее поручение батюшки, и я счастлив, что сумел его выполнить...

Я смотрел на отца Александра. Он по-прежнему находился среди нас, полностью входил во все наши дела.

И вместе с тем не покидало ощущение, что человек живет уже в другом измерении. Такое ощущение бывало и раньше - ведь отец за одну секунду проживал больше, чем любой из нас за день. Время его было сжато до предела, до максимальной концентрации. Рядом с нами он был как спринтер рядом с паралитиками. То расстояние, которое калеки на своих колясках преодолевают мучительно и долго, атлет легко пробегает за считанные секунды... И все же в ту субботу к прежнему чувству примешивалось и что-то иное, незнакомое прежде, сейчас-то я уже понимаю, что происходившее тогда с батюшкой можно выразить только словами апостола Павла: «Я сораспялся Христу». Помню, во время разговора батюшка пристально смотрел на меня в течение нескольких мгновений. Я не смог выдержать его взгляда и отвел глаза...

Я попрощался с батюшкой, взял у него благословение и поцеловался с ним. Собирался было уходить. Потом вернулся, снова подошел к батюшке за каким-то делом. Он выслушал меня, сказал как быть, еще раз благословил и мы с ним расстались. Отец вошел в свою комнату. Дверь за ним закрылась. В тот день что-то необъяснимое удерживало меня в Новой Деревне. Домой вернулся гораздо позже обычного.

XXIX
Прошла неделя. То воскресенье начиналось для меня как любой другой день. Не были никаких предчувствий. Отдежурив на работе, вечером я вернулся домой. Позвонил в дверь. Открыла мама. На ней не было лица. У меня сразу похолодело сердце. Стало ясно, что произошло что-то страшное. «Что случилось?» - спросил я. «У нас несчастье, - еле проговорила мама. - Звонила Танечка... Отца Александра убили...»

XXX
Словами этого не передашь. Боль, ужас, невозможность поверить - все не то. Просто вдруг стал мертвым. Всю рухнуло. Жизнь на какое-то мгновение потеряла всякий смысл. Чувствовал себя каплей в огромном океане смертельной боли, которая связывала в тот день множество людей. Начал звонить нашим. На панихиду ехать должны были завтра же, к пяти. Плакать не мог. В глубине билась мысль: теперь продолжать нам.

В понедельник позвонила Ада Михайловна. Она рассказала, что, не дождавшись батюшки который никогда не опаздывал на службу, встревоженная этим, вместе с несколькими нашими девочками поехала в Семхоз. Там она увидела кровь на земле и на косяках ворот. Ада Михайловна передала мне один из последних заветов батюшки: что бы ни случилось - оставаться всем вместе, батюшка, как объяснила она, говорил, что если мы разбежимся, то тем самым предадим его...

На Ярославском вокзале мы собрались в три часа. Наши прихожане заняли целый вагон в электричке. Говорили мало. Почти все время молчали. В горле стояли слезы, но плакать не мог почти никто... Сойдя с поезда, двинулись к храму. К нему ехали и шли все новые и новые люди. Наконец, мы вошли в церковный дворик. Он был полон народом. Множество плачущих людей. На самом крыльце храма встретились с Андрюшей Суздальцевым. Обнялись. И тут слезы хлынули сами, неожиданно. Крепко держа друг друга за руку, мы вошли в церковь.

В тот день я до конца узнал, что означает слово «горе». В сознании было только одно: мы осиротели. Сейчас много говорят о грядущих ужасах, о том, что дальше будет еще страшнее. Но самое страшное совершилось уже.

XXXI
Было абсолютно ясно с самого начала - о «случайном» убийстве или об убийстве с целью ограбления не может быть и речи. Пьяницы, наркоманы и шпана в семь утра спят. И потом, зная батюшку, я уверен - даже самый закоренелый уголовник не смог бы поднять на него руки. Речь идет о тщательно спланированном и подготовленном убийстве. Но кто? Утверждать не могу ничего, пока нет результатов следствия. Хотя, боюсь, что их и не будет. Из наиболее распространенных версий мне доводилось слышать такие:

1. Та всем известная контора, имя которой и называть-то уже противно.
2. «Национал-патриоты».
3. Крайне правые круги православия - «православные фашисты».

Впрочем, зачем их разделять? Все это - одна сила. Та, что раньше в народе называлась «нечистой»...

Говорили, что батюшка в последнее время получал много писем с угрозами. Были и какие-то странные звонки по телефону. Ему и раньше в разных мерзких письмах без подписи с явным антисемитским содержанием клеили ярлык «сиониста». Даже сейчас, после убийства, имя отца Александра не хотят оставить в покое. То и дело появляются публикации, в которых батюшку объявляют еретиком. Своих подписей авторы почему:то упорно не оставляют. Как и те с топором. Знакомый почерк. Да и рука все та же.

Один из наших друзей, говоря об убийцах, вспомнил строки Лермонтова: «Не мог понять в сей миг кровавый, на что он руку поднимал». Да, конечно. Но вместе с тем они очень хорошо знали, кого убивали, своим животным чутьем они угадали батюшку безошибочно. Он им мешал.

Многие потом недоумевали - почему убили именно отца Александра? Ведь он никогда не занимался политикой, не был радикалом, всегда призывал к миру, к любви. Мать Мария и святой отец Максимилиан Кольбе политикой тоже не занимались. Но тем не менее фашисты уничтожили их в концлагерях. Они хорошо понимали, что служение этих людей гораздо опаснее для них, чем автоматы бойцов Сопротивления. Ведь любой фашизм (а отечественный - не исключение) всегда стремится прежде всего к тому, чтобы превратить человека в нелюдя, озлобить его, научить ненависти к другим людям, мыслящим иначе, к другим народам, сделать безликим и бездумным рабом, способным без рассуждения выполнять любые, самые подлые приказы - истреблять ли беззащитных людей в Соловках и газовых камерах Освенцима, убивать ли их на площадях Пекина, Тбилиси и Вильнюса, во время войн и погромов. Главное, чего хочет фашизм, - задавить в человеке личность, загнать его в стадо, сделать «членом сплоченного коллектива», подавить в нем способность сопротивляться лжи изнутри. Идеал, гениально предсказанный Достоевским в «Бесах», в речах Пети Верховенского: «Каждый - принадлежит всем, а все каждому. Все рабы и в рабстве равны. В крайних случаях клевета и убийство, а главное - равенство... У рабов должны быть правители. Полное послушание, полная безличность...»

Великие христиане XX века, такие, как Мать Мария и ее сподвижник священник Дмитрий Клепинин, отец Максимилиан Кольбе и наш батюшка противостояли этому людоедству в самом главном, на последней глубине. Их сопротивление было сопротивлением изначального добра изначальному злу.

Всю свою жизнь батюшка посвятил делу утверждения людей во Христе. Он пробуждал в них волю к самоотвержению, милосердие и то особое трудолюбие ума и души, которое делает человека способным победить стадные чувства ненависти, зависти, тупой покорности, животного страха перед силой, равнодушие к чужой боли, эгоизм, стремление к благополучию любой ценой, даже ценой свободы - словом, все то, что превращает нас в рабов. Тот, кто принял Христа всем сердцем, уже никогда не будет ни по доброй воле, ни по принуждению служить силам лжи и зла и не спасует перед ними. Батюшка учил нас творить добро, что уже само по себе есть величайшее противодействие духу злобы и косности.

Любовь к Богу и человеку, духовная свобода, умение всегда оставаться самим собой, быть верным только одной правде - Божьей, словом, все, что нес людям отец Александр, было невыносимо для тех, кто мыслит категориями силы, власти, земных благ, национальными и имперскими идеями, отчужденными от Живого Бога и конкретной человеческой личности. Для тех, кому невыносима встреча с Иисусом Христом, Которого батюшка любил так пламенно, так просто и светло. Они с охотой готовы принять любую подмену - православие, стилизованное "а ля рюсс", "священную монархию", ложного сусального божка, но только не Подлинного Христа, не Распятого. Усилия батюшки были направлены не на изменение внешних условий - социальных или политических - а на преображение человека изнутри. Это и оказалось страшнее всего для сатаны и его пешек, которые, не сумев победить отца Александра, убили его. Но - просчитались.

XXXII
После панихиды мы прощались с батюшкой. Целовали его руку, которая еще совсем недавно благословляла нас. Он лежал в гробу посреди храма, в своем белом священническом облачении. Казалось, что он не изменился. Смерть словно бы и не коснулась его лица. Лишь на щеке алели два шрама. Но в нем появились какие-то новые черты. Оно приобрело еще более царственное, возвышенное и страдальческое выражение.

У Христа нет мертвых. В тот день мы поняли, насколько отец не умер. Всем сердцем чувствовали мы его живое присутствие в храме. Бог взял его от мира к Себе, но для Царства Божьего нет ни расстояний, ни временных, ни пространственных ограничений. Батюшка с нами. Мы продолжаем идти вместе, по-прежнему будем делать одно общее дело. Только теперь центр тяжести сместился на нас. Но и помощь отца станет во много раз сильнее. Мы входим в стадию новых отношений с ним. Его присутствие среди нас становится иным, чем прежде...

Было очень страшно и больно. Но сквозь боль начинало рождаться совершенно новое чувство. Начинал воцаряться мир. Тот мир, который может дать только Сам Христос.

В те несколько дней мы пережили то, что обычно человек проживает за десятилетия. То. что пережили апостолы в ту страшную и великую Пасху. Мы пережили одновременно и Голгофу. И Воскресение. Кто-то из наших сказал, что вся жизнь батюшки была Евангелием, а теперь наступает время Апостольских Деяний.

XXXIII
На другой день, во вторник, мы хоронили батюшку. В маленьком церковном дворике собралось множество людей. Для того, чтобы не было давки пришлось создать оцепление. Держали его милиция и «афганцы», которые, как я потом узнал, бывали у батюшки. Служил Митрополит Ювеналий. На похороны приехало много священников. Среди них были друзья отца Александра и его ученики. Особенно глубоко и сердечно говорили отец Александр Борисов и молодой батюшка отец Константин. Небо в тот день было облачным, высоким светлым. В огромном собрании народа во время службы царила тишина. Вдруг с деревьев, окружавших наш храм, неожиданно сорвалось множество птиц. С горестным, почти человеческим криком три раза они облетели вокруг церкви и снова расселись по деревьям. Казалось, вся природа прощается с батюшкой... Я поднял голову. Высоко в небе, там, где сквозь облака пробивался солнечный свет, парила огромная белая птица...

Рядом с нами плакала старушка. «Это был мой любимый батюшка, - говорила она сквозь слезы. - С ним я радовалась и оживала. А теперь я что? Как ворона бескрылая...»

Могила отца - около церкви, рядом с алтарем, где он , столько раз совершал Литургию, приобщая людей Тела и Крови Христа. Мы с мамой стояли среди наших братьев и сестер, среди людей, ставших в буквальном смысле родными. Своим уходом батюшка сплотил нас еще крепче. Теперь мы связаны его кровью. В эти три дня многие из нас возмужали, почувствовали себя повзрослевшими, ощутили свою возросшую ответственность. Батюшкина гибель еще раз напомнила нам, что мы живем в страшном мире, в котором по-прежнему властвуют силы тьмы, что теперь они станут еще лютее. И поэтому ни в коем случае нельзя духовно расслабиться. С горечью и тревогой слушали мы слова Господа, перед распятием (Лк. 23. 28, 31): «...не плачьте обо Мне, но плачьте о себе и о детях ваших... Ибо, если с зеленеющим деревом это делают, то с сухим что будет?» Что может ждать нашу страну, если она убила своего праведника? Неужели судьба Содома и Гоморры?

XXXIV
Митрополит Ювеналий прочитал нам послание архиепископа Антония Блюма, сразу узнавшего о гибели батюшки. Мы слушали его и впитывали сердцем каждое слово. Это была подлинная благая весть Воскресения. Хоронили отца Александра в день Усекновения главы Иоанна Крестителя, убитого Иродом за верность Божьей правде. У меня осталась одна из последних фотографий батюшки, где за его спиной икона, на которой - голова Иоанна Крестителя на блюде. А на следующий день после похорон батюшки были его именины - перенесение мощей святого князя Александра Невского. Мученичество и воинствование. Сколько Божьих знаков было на этом удивительном пути вплоть до самого конца его! Да и вся его жизнь стала Божьим знаком, воздвигнутым Крестом.

XXXV
С каждым днем отец все больше и больше входит в мою жизнь. Помощь его я ощущаю все явственнеe. Однажды я читал апостола Павла и вдруг отчетливо услышал слова из «Первого послания к Коринфянам», произнесенные голосом отца Александра: «Ибо, хотя у вас тысячи наставников во Христе, но не много отцов: я родил вас во Христе Иисусе благовествованием. Посему умоляю вас: подражайте мне, как я Христу». И мне вдруг вспомнилось: именно на это место из апостола Павла батюшка произносил воскресную проповедь, когда я увидел его в первый раз. Теперь эти стихи имеют для меня особенный, личный смысл. Я до конца осознал - во Христе меня, как и многих других, родил отец Александр. И рождение это не завершено. Оно продолжается и по сей день.

XXXVI
А однажды я увидел батюшку во сне. Мы стояли с ним на эскалаторе в метро. Помню, это была станция Новокузнецкая. Батюшка был в своей черной зимней куртке и меховой шапке. Лицо его озарял необычайно теплый, даже жаркий, золотисто-малиновый свет. Впоследствии я увидел фотографию отца Александра, озаренного именно таким светом, на обложке французского христианского журнала...

Отец стоял передо мной живой. Я хотел предупредить его о том, что с ним случится, но не мог - язык не слушался. И вдруг понял - не надо.

«Бежим наперегонки», - сказал мне батюшка. И, не дожидаясь моего ответа, вдруг сорвался и стремглав бросился бежать вниз по эскалатору. Я - за ним. Но куда мне было угнаться! Ноги мои заплетались, я все время спотыкался. А батюшка бежал уже далеко впереди.

Но в вагоне метро мы с ним оказались вместе. И там я задал ему вопрос. Точный смысл его не Могу сейчас вспомнить. Но это было самое главное. То, что я никогда не мог высказать на исповеди. Батюшка ответил мне несколькими словами. Я не помню их. Помню другое - чувство радости и мира, который снизошел на меня после 6атюшкиного ответа. Это был ответ, делающий ненужными все остальные вопросы. В нем было все.

Сегодня я понимаю, что это не просто сон.

XXXVII
Одиноко без батюшки. И чем дальше, тем глубже будем мы осознавать свое одиночество. Горько, когда знаешь, что никто не обнимет тебя за плечи, не подбодрит улыбкой, не разрешит одним словом то, что тебя мучает, не скажет: «вперед»... И вместе с тем понимаешь - детство прошло. А повзрослевшие дети должны продолжать дело отца: помогать, утешать, преображать мир, превратить всю свою жизнь в Поступок, сделать ее такой же творческой, пламенеющей, жертвенной, воздвигнуть в ней Крест, просвещать ближних, вести их к Богу. Но что бы мы все могли сегодня без помощи батюшки, без его примера? «Подражайте мне, как я Христу»…

Отец Александр жив. Мы убеждаемся в этом каждый день. Живое общение с ним у нас не прекращается. Его помощь ощущают и те люди, которые сегодня находятся на пути к Христу. Но только сейчас мы понимаем по-настоящему, кто был рядом с нами.

Однажды мне пришлось стать участником разговора, несколько слов из которого буду помнить всегда.

- Батюшка был просто нормальный святой человек.
- Так нормальный или святой?
- Нормальный святой. Святость - это норма. Это, наверное, и есть самое главное, чему
научил нас батюшка. Всей своей жизнью.
 
  Источник: www.alexandrmen.ru/biogr/zobin.html.

О Человеке: Павел Крючков о Григории Зобине

Григорий Соломонович ЗОБИН (род.1959) – поэт: Поэзия | Статьи | Проза | О Человеке | Аудио | Фотогалерея.

ПРАЗДНИКИ ПЕШЕГО ХОДА
 
С литератором Григорием Зобиным мы знакомы издавна, а поговорить по душам довелось только сейчас, когда готовилась подборка его стихов за разные годы. И вот как бывает: оба по рождению - арбатцы, оба жили в Измайлове, в конце Первомайской улицы, где стояли дома, построенные еще пленными немцами по их же проектам. Летом, в палисадниках, на крепких стеблях качались «золотые шары»: примосковная слобода.

В конце 1960-х - начале 1970-х годов Гриша проживал там с бабушкой и своим любимым дедом Давидом. Нередко мальчик и старик выходили на улицу приветствовать «царский», как наш поэт называл его для себя, единственный на весь маршрут огненно-красный трамвай-«жук». Эти выходы вспоминались позднее, когда в феллиниевском «Амаркорде» он увидал сцену встречи океанского лайнера жителями итальянского местечка. «Вся моя жизнь укладывается в маршрут старого 11-го трамвая - Богородский храм, Ростокинский проезд, Сокольники».

Стихи он писал с юности, хаживал и в литературные студии, в том числе к Александру Зорину (в «Строфах» была и его подборка) в «Алые паруса», на Преображенку. Именно Зорин и стал на долгие годы его жизненно необходимым старшим товарищем. Тогда, в юности, Григорий и представить не мог, что вместе с Александром Ивановичем они когда-нибудь будут помогать отцу Александру Меню строить книжные стеллажи в Новой деревне, что именно туда, уже крестившись, Гриша однажды привезет свою маму. И что именно с этой поездки начнется новый, совместный путь матери и сына уже во Христе: через некоторое время Людмила Владимировна Зобина, знаменитый московский врач-окулист, примет крещение и отец Александр станет ее восприемником.

…Сегодня Григорий растит сына, закончил новую книгу «Жуковский в Москве и Подмосковье», читает лекции в вузах, проводит просветительские экскурсии по столице и трудится в Литературном музее, «что в Трубниках».

Стихи, он, к моему удивлению, передал в рукописном виде, правда, каллиграфически четком. Улыбнулся стеснительно: «Все еще работаю без компьютера, по старинке».

Источник: ФОМА  О православии для широкой аудитории  
 Карта сайта

Анонсы




Персоны

АВЕРИНЦЕВ АРАБОВ АРХАНГЕЛЬСКИЙ АСТАФЬЕВ АХМАТОВА АХМАДУЛИНА АДЕЛЬГЕЙМ АЛЛЕГРИ АЛЬБИНОНИ АЛЬФОНС АЛЛЕНОВА АКСАКОВ АРЦЫБУШЕВ АДРИАНА БУНИН БЕХТЕЕВ БИТОВ БОНДАРЧУК БОРОДИН БУЛГАКОВ БУТУСОВ БЕРЕСТОВ БРУКНЕР БРАМС БРУХ БЕЛОВ БЕРДЯЕВ БЕРНАНОС БЕРОЕВ БРЭГГ БУНДУР БАХ БЕТХОВЕН БОРОДИН БАТАЛОВ БИЗЕ БРЕГВАДЗЕ БУЗНИК БЛОХ БЕХТЕРЕВА БУОНИНСЕНЬЯ БРОДСКИЙ БАСИНСКИЙ БАТИЩЕВА БАРКЛИ БОРИСОВ БУЛЫГИН БОРОВИКОВСКИЙ БЫКОВ БУРОВ БАК ВАРЛАМОВ ВАСИЛЬЕВА ВОЛОШИН ВЯЗЕМСКИЙ ВАРЛЕЙ ВИВАЛЬДИ ВО ВОЗНЕСЕНСКАЯ ВИШНЕВСКАЯ ВОДОЛАЗКИН ВОЛОДИХИН ВЕРТИНСКАЯ ВУЙЧИЧ ГАЛИЧ ГЕЙЗЕНБЕРГ ГЕТМАНОВ ГИППИУС ГОГОЛЬ ГРАНИН ГУМИЛЁВ ГУСЬКОВ ГАЛЬЦЕВА ГОРОДОВА ГЛИНКА ГРАДОВА ГАЙДН ГРИГ ГУРЕЦКИЙ ГЕРМАН ГРИЛИХЕС ГОРДИН ГРЫМОВ ГУБАЙДУЛИНА ГОЛЬДШТЕЙН ГРЕЧКО ГОРБАНЕВСКАЯ ГОДИНЕР ГРЕБЕНЩИКОВ ДЮЖЕВ ДЕМЕНТЬЕВ ДЕСНИЦКИЙ ДОВЛАТОВ ДОСТОЕВСКИЙ ДРУЦЭ ДЕБЮССИ ДВОРЖАК ДОНН ДУНАЕВ ДАНИЛОВА ДЖОТТО ДЖЕССЕН ЖУКОВСКИЙ ЖИДКОВ ЖУРИНСКАЯ ЖИЛЛЕ ЖИВОВ ЗАЛОТУХА ЗОЛОТУССКИЙ ЗУБОВ ЗАНУССИ ЗВЯГИНЦЕВ ЗОЛОТОВ ИСКАНДЕР ИЛЬИН КАБАКОВ КИБИРОВ КИНЧЕВ КОЛЛИНЗ КОНЮХОВ КОПЕРНИК КУБЛАНОВСКИЙ КУРБАТОВ КУЧЕРСКАЯ КУШНЕР КАПЛАН КОРМУХИНА КУПЧЕНКО КОРЕЛЛИ КИРИЛЛОВА КОРЖАВИН КОРЧАК КОРОЛЕНКО КЬЕРКЕГОР КРАСНОВА ЛИПКИН ЛОПАТКИНА ЛЕВИТАНСКИЙ ЛУНГИН ЛЬЮИС ЛЕГОЙДА ЛИЕПА ЛЯДОВ ЛОСЕВ ЛИСТ ЛЕОНОВ МАЙКОВ МАКДОНАЛЬД МАКОВЕЦКИЙ МАКСИМОВ МАМОНОВ МАНДЕЛЬШТАМ МИРОНОВ МОТЫЛЬ МУРАВЬЕВА МОРИАК МАРТЫНОВ МЕНДЕЛЬСОН МАЛЕР МУСОРГСКИЙ МОЦАРТ МИХАЙЛОВ МЕРЗЛИКИН МАССНЕ МАХНАЧ МЕЛАМЕД МИЛЛЕР МОЖЕГОВ МАКАРСКИЙ МАРИЯ НАРЕКАЦИ НЕКРАСОВ НЕПОМНЯЩИЙ НИКОЛАЕВА НАДСОН НИКИТИН НИВА ОКУДЖАВА ОСИПОВ ОРЕХОВ ОСТРОУМОВА ОБОЛДИНА ОХАПКИН ПАНТЕЛЕЕВ ПАСКАЛЬ ПАСТЕР ПАСТЕРНАК ПИРОГОВ ПЛАНК ПОГУДИН ПОЛОНСКИЙ ПРОШКИН ПАВЛОВИЧ ПЕГИ ПЯРТ ПОЛЕНОВ ПЕРГОЛЕЗИ ПЁРСЕЛЛ ПАЛЕСТРИНА ПУЩАЕВ ПАВЛОВ ПЕТРАРКА ПЕВЦОВ ПАНЮШКИН ПЕТРЕНКО РАСПУТИН РЫБНИКОВ РАТУШИНСКАЯ РАЗУМОВСКИЙ РАХМАНИНОВ РАВЕЛЬ РАУШЕНБАХ РУБЛЕВ РЕВИЧ РУБЦОВ РАТНЕР РОСТРОПОВИЧ РОДНЯНСКАЯ СВИРИДОВ СЕДАКОВА СЛУЦКИЙ СОЛЖЕНИЦЫН СОЛОВЬЕВ СТЕБЛОВ СТУПКА СКАРЛАТТИ САРАСКИНА САРАСАТЕ СОЛОУХИН СТОГОВ СОКУРОВ СТРУВЕ СИКОРСКИЙ СУИНБЕРН САНАЕВ СИЛЬВЕСТРОВ СОНЬКИНА СИНЯЕВА СТЕПУН ТЮТЧЕВ ТУРОВЕРОВ ТАРКОВСКИЙ ТЕРАПИАНО ТРАУБЕРГ ТКАЧЕНКО ТИССО ТАВЕНЕР ТОЛКИН ТОЛСТОЙ ТУРГЕНЕВ ТАРКОВСКИЙ УЖАНКОВ УМИНСКИЙ ФУДЕЛЬ ФЕТ ФЕДОСЕЕВ ФИЛЛИПС ФРА ФИРСОВ ФАСТ ФЕДОТОВ ХОТИНЕНКО ХОМЯКОВ ХАМАТОВА ХУДИЕВ ХЕРСОНСКИЙ ХОРУЖИЙ ЦВЕТАЕВА ЦФАСМАН ЧАЛИКОВА ЧУРИКОВА ЧЕЙН ЧЕХОВ ЧЕСТЕРТОН ЧЕРНЯК ЧАВЧАВАДЗЕ ЧУХОНЦЕВ ЧАПНИН ЧАРСКАЯ ШЕВЧУК ШУБЕРТ ШУМАН ШМЕМАН ШНИТКЕ ШМИТТ ШМЕЛЕВ ШНОЛЬ ШПОЛЯНСКИЙ ШТАЙН ЭЛГАР ЭПШТЕЙН ЮРСКИЙ ЮДИНА ЯМЩИКОВ