О ПроектеАпологетикаНовый ЗаветЛитургияПроповедьГалереиМузыкальная коллекцияКонтакты

Алфавитный указатель:

АБВГ
ДЕЖЗ
ИКЛМ
НОПР
СТУФ
ХЦЧШ
ЩЭЮЯ


Все имена на сайте

Все имена на сайте

АВЕРИНЦЕВ Сергей Сергеевич
АДАМОВИЧ Георгий Викторович
АРАБОВ Юрий Николаевич
АРХАНГЕЛЬСКИЙ Александр Николаевич
АСТАФЬЕВ Виктор Петрович
АХМАТОВА Анна Андреевна
АХМАДУЛИНА Белла Ахатовна
АДЕЛЬГЕЙМ Павел Анатольевич (протоиерей)
АНТОНИЙ [Андрей Борисович Блум] (митрополит)
АЛЕШКОВСКИЙ Петр Маркович
АЛЛЕГРИ Грегорио
АЛЬБИНОНИ Томазо
АЛЬФОНС X Мудрый
АМВРОСИЙ Медиоланский
АФОНИНА Сайда Мунировна
АРОНЗОН Леонид Львович
АМИРЭДЖИБИ Чабуа Ираклиевич
АРТЕМЬЕВ Эдуард Николаевич
АЛДАШИН Михаил Владимирович
АНДЕРСЕН Ларисса Николаевна
АНДЕРСЕН Ханс Кристиан
АЛЛЕНОВА Ольга
АНФИЛОВ Глеб Иосафович
АПУХТИН Алексей Николаевич
АФАНАСЬЕВ Леонид Николаевич
АКСАКОВ Иван Сергеевич
АНУФРИЕВА Наталия Даниловна
АРЦЫБУШЕВ Алексей Петрович
АНСИМОВ Георгий Павлович
АДРИАНА (монахиня) [Наталия Владимировна Малышева]
АЛЬШАНСКАЯ Елена Леонидовна
АРХАНГЕЛЬСКАЯ Анна Валерьевна
АЛЕКСЕЕВ Анатолий Алексеевич
АРКАДЬЕВ Михаил Александрович
АЛЕКСАНДРОВ Кирилл Михайлович
АРБЕНИНА Диана Сергеевна
АРШАКЯН Лев (иерей)
АБЕЛЬ Карл Фридрих
АЛФЁРОВА Ксения Александровна
БАЛЬМОНТ Константин Дмитриевич
БУНИН Иван Алексеевич
БЕХТЕЕВ Сергей Сергеевич
БИТОВ Андрей Георгиевич
БОНДАРЧУК Алёна Сергеевна
БОРОДИН Леонид Иванович
БУЛГАКОВ Михаил Афанасьевич
БУТУСОВ Вячеслав Геннадьевич
БОНХЁФФЕР Дитрих
БЕРЕСТОВ Валентин Дмитриевич
БРУКНЕР Антон
БРАМС Иоганнес
БРУХ Макс
БЕЛОВ Алексей
БЕРДЯЕВ Николай Александрович
БЕРЕЗИН Владимир Александрович
БЕРНАНОС Жорж
БЕРОЕВ Егор Вадимович
БРЭГГ Уильям Генри
БУНДУР Олег Семёнович
БАЛАКИРЕВ Милий Алексеевич
БАХ Иоганн Себастьян
БЕТХОВЕН Людвиг ван
БОРОДИН Александр Порфирьевич
БАТАЛОВ Алексей Владимирович
БЕНЕВИЧ Григорий Исаакович
БИЗЕ Жорж
БРЕГВАДЗЕ Нани Георгиевна
БУЗНИК Михаил Христофорович
БОРИСОВ Александр Ильич (священник)
БЛОХ Карл
БУЛГАКОВ Артем
БЕГЛОВ Алексей Львович
БЕХТЕРЕВА Наталья Петровна
БЕРЯЗЕВ Владимир Алексееич
БУОНИНСЕНЬЯ Дуччо ди
БРОДСКИЙ Иосиф Александрович
БАКУЛИН Мирослав Юрьевич
БАСИНСКИЙ Павел Валерьевич
БУКСТЕХУДЕ Дитрих
БУЛГАКОВ Сергий Николаевич (священник)
БАТИЩЕВА Янина Генриховна
БИБЕР Генрих
БАРКЛИ Уильям
БЕРХИН Владимир
БОРИСОВ Николай Сергеевич
БУЛЫГИН Павел Петрович
БОРОВИКОВСКИЙ Александр Львович
БЫКОВ Дмитрий Львович
БАЛАЯН Елена Владимировна
БИККУЛОВА Алёна Алексеевна
БЕЛАНОВСКИЙ Юрий Сергеевич
БУРОВ Алексей Владимирович
БАХРЕВСКИЙ Владислав Анатольевич
БАШУТИН Борис Валерьевич
БЕРЕЗОВА Юлия
БАБЕНКО Алёна Олеговна
БУЦКО Юрий Маркович
БОЛДЫШЕВА Ирина Валентиновна
БАК Дмитрий Петрович
БЕЛЛ Роб
БИБИХИН Владимир Вениаминович
БАРТ Карл
БУДЯШЕК Ян
БАЙТОВ Николай Владимирович
БАТОВ Олег Анатольевич (протоиерей)
БЕНИНГ Симон
БАЛТРУШАЙТИС Юргис Казимирович
БЕЛЬСКИЙ Станислав
БЕЛОХВОСТОВА Юлия
БЕЖИН Леонид Евгеньевич
БИРЮКОВА Марина
БОЕВ Пётр Анатольевич (иерей)
БЫКОВ Василь Владимирович
ВАРЛАМОВ Алексей Николаевич
ВАСИЛЬЕВА Екатерина Сергеевна
ВОЛОШИН Максимилиан Александрович
ВЯЗЕМСКИЙ Юрий Павлович
ВАРЛЕЙ Наталья Владимировна
ВИВАЛЬДИ Антонио
ВО Ивлин
ВОРОПАЕВ Владимир Алексеевич
ВИСКОВ Антон Олегович
ВОЗНЕСЕНСКАЯ Юлия Николаевна
ВИШНЕВСКАЯ Галина Павловна
ВИЛЕНСКИЙ Семен Самуилович
ВАСИЛИЙ (епископ) [Владимир Михайлович Родзянко]
ВОЛКОВ Павел Владимирович
ВЕЙЛЬ Симона
ВОДОЛАЗКИН Евгений Германович
ВОЛОДИХИН Дмитрий Михайлович
ВЕЛИЧАНСКИЙ Александр Леонидович
ВОЛЧКОВ Сергей Валерьевич
ВАРСОНОФИЙ (архимандрит) [Павел Иванович Плиханков]
ВЕРТИНСКАЯ Анастасия Александровна
ВДОВИЧЕНКОВ Владимир Владимирович
ВАССА [Ларина] (инокиня)
ВИНОГРАДОВ Леонид
ВАСИН Вячеслав Георгиевич
ВАРАЕВ Максим Владимирович (священник)
ВИТАЛИ Джованни Баттиста
ВУЙЧИЧ Ник
ВОСКРЕСЕНСКИЙ Семен Николаевич
ВЕЛИКАНОВ Павел Иванович (протоиерей)
ВАСИЛЮК Фёдор Ефимович
ВИКТОРИЯ Томас Луис
ВАЙГЕЛЬ Валентин
ВАНЬЕ Жан
ВЛАДИМИРСКИЙ Леонид Викторович
ВЫРЫПАЕВ Иван Александрович
ВОЛФ Мирослав
ГОЛЕНИЩЕВ-КУТУЗОВ Арсений Аркадьевич
ГАЛАКТИОНОВА Вера Григорьевна
ГАЛИЧ Александр Аркадьевич
ГАЛКИН Борис Сергеевич
ГЕЙЗЕНБЕРГ Вернер
ГЕТМАНОВ Роман Николаевич
ГИППИУС Зинаида Николаевна
ГОБЗЕВА Ольга Фроловна [монахиня Ольга]
ГОГОЛЬ Николай Васильевич
ГРАНИН Даниил Александрович
ГУМИЛЁВ Николай Степанович
ГУСЬКОВ Алексей Геннадьевич
ГУРЦКАЯ Диана Гудаевна
ГАЛЬЦЕВА Рената Александровна
ГОРОДОВА Мария Александровна
ГАЛЬ Юрий Владимирович
ГЛИНКА Михаил Иванович
ГРАДОВА Екатерина Георгиевна
ГАЙДН Йозеф
ГЕНДЕЛЬ Георг Фридрих
ГЕРМАН Расслабленный
ГРИГ Эдвард
ГОРБОВСКИЙ Глеб Яковлевич
ГАЛУППИ Бальдассаре
ГЛЮК Кристоф
ГУРЕЦКИЙ Хенрик Миколай
ГУМАНОВА Ольга
ГЕРМАН Анна
ГРИЛИХЕС Леонид (священник)
ГРААФ Фредерика(Мария) де
ГОРДИН Яков Аркадьевич
ГЛИНКА Елизавета Петровна (Доктор Лиза)
ГУРБОЛИКОВ Владимир Александрович
ГРИЦ Илья Яковлевич
ГРЫМОВ Юрий Вячеславович
ГОРИЧЕВА Татьяна Михайловна
ГВАРДИНИ Романо
ГУБАЙДУЛИНА София Асгатовна
ГОЛЬДШТЕЙН Дмитрий Витальевич
ГОРЮШКИН-СОРОКОПУДОВ Иван Силыч
ГРЕЧКО Георгий Михайлович
ГРИМБЛИТ Татьяна Николаевна
ГОРБАНЕВСКАЯ Наталья Евгеньевна
ГРИБ Андрей Анатольевич
ГОЛОВКОВА Лидия Алексеевна
ГАСЛОВ Игорь Владимирович
ГОДИНЕР Анна Вацлавовна
ГЕРЦЫК Аделаида Казимировна
ГНЕЗДИЛОВ Андрей Владимирович
ГУТНЕР Григорий Борисович
ГАРКАВИ Дмитрий Валентинович
ГОРОДЕЦКАЯ Надежда Даниловна
ГУПАЛО Георгий Михайлович
ГЕ Николай Николаевич
ГАЛИК Либор Серафим (священник)
ГЕЗАЛОВ Александр Самедович
ГЕНИСАРЕТСКИЙ Олег Игоревич
ГЕОРГИЙ [Жорж Ходр] (митрополит)
ГИППЕНРЕЙТЕР Юлия Борисовна
ГРЕБЕНЩИКОВ Борис Борисович
ГРАММАТИКОВ Владимир Александрович
ГУЛЯЕВ Георгий Анатольевич (протоиерей)
ГУМЕРОВА Анна Леонидовна
ГОРОДНИЦКИЙ Александр Моисеевич
ГИОРГОБИАНИ Давид
ГОЛЬЦМАН Ян Янович
ГАНДЛЕВСКИЙ Сергей Маркович
ГЕНИЕВА Екатерина Юрьевна
ГЛУХОВСКИЙ Дмитрий Алексеевич
ГРУНИН Юрий Васильевич
ДЮЖЕВ Дмитрий Петрович
ДОРЕ Гюстав
ДЕМЕНТЬЕВ Андрей Дмитриевич
ДЕСНИЦКИЙ Андрей Сергеевич
ДОВЛАТОВ Сергей Донатович
ДОСТОЕВСКИЙ Фёдор Михайлович
ДРУЦЭ Ион
ДИКИНСОН Эмили
ДЕБЮССИ Клод
ДВОРЖАК Антонин
ДАРГОМЫЖСКИЙ Александр Сергеевич
ДОНН Джон
ДВОРКИН Александр Леонидович
ДУНАЕВ Михаил Михайлович
ДАНИЛОВА Анна Александровна
ДЖОТТО ди Бондоне
ДИОДОРОВ Борис Аркадьевич
ДЬЯЧКОВ Александр Андреевич
ДЖЕССЕН Джианна
ДЖАБРАИЛОВА Мадлен Расмиевна
ДРОЗДОВ Николай Николаевич
ДАНИЛОВ Дмитрий Алексеевич
ДИМИТРИЙ (иеромонах) [Михаил Сергеевич Першин]
ДИККЕНС Чарльз
ДОРОНИНА Татьяна Васильевна
ДЕНИСОВ Эдисон Васильевич
ДАНИЛОВ Анатолий Евгеньевич
ДАНИЛОВА Юлия
ДОРМАН Елена Юрьевна
ДРАГУНСКИЙ Денис Викторович
ДУДЧЕНКО Андрей (протоиерей)
ДЕГЕН Ион Лазаревич
ЕСАУЛОВ Иван Андреевич
ЕМЕЛЬЯНЕНКО Федор Владимирович
ЕЛЬЧАНИНОВ Александр Викторович (священник)
ЕГЕРШТЕТТЕР Франц
ЖИРМУНСКАЯ Тамара Александровна
ЖУКОВСКИЙ Василий Андреевич
ЖИДКОВ Юрий Борисович
ЖУРИНСКАЯ Марина Андреевна
ЖИЛЬСОН Этьен Анри
ЖИЛЛЕ Лев (архимандрит)
ЖИВОВ Виктор Маркович
ЖАДОВСКАЯ Юлия Валериановна
ЖИГУЛИН Анатолий Владимирович
ЖЕЛЯБИН-НЕЖИНСКИЙ Олег
ЖИРАР Рене
ЗАЛОТУХА Валерий Александрович
ЗОЛОТУССКИЙ Игорь Петрович
ЗУБОВ Андрей Борисович
ЗАНУССИ Кшиштоф
ЗВЯГИНЦЕВ Андрей Петрович
ЗАХАРОВ Марк Анатольевич
ЗОРИН Александр Иванович
ЗАХАРЧЕНКО Виктор Гаврилович
ЗЕЛИНСКАЯ Елена Константиновна
ЗАБОЛОЦКИЙ Николай Алексеевич
ЗОЛОТОВ Андрей
ЗОЛОТОВ Андрей Андреевич
ЗАБЕЖИНСКИЙ Илья Аронович
ЗАЙЦЕВ Андрей
ЗОЛОТУХИН Денис Валерьевич (священник)
ЗАЙЦЕВА Татьяна
ЗОЛЛИ Исраэль
ЗЕЛИНСКИЙ Владимир Корнелиевич (протоиерей)
ЗОБИН Григорий Соломонович
ИВАНОВ Вячеслав Иванович
ИСКАНДЕР Фазиль Абдулович
ИВАНОВ Георгий Владимирович
ИЛЬИН Владимир Адольфович
ИГНАТОВА Елена Алексеевна
ИЛАРИОН (митрополит) [Григорий Валериевич Алфеев]
ИАННУАРИЙ (архимандрит) [Дмитрий Яковлевич Ивлев]
ИЛЬЯШЕНКО Александр Сергеевич (священник)
ИЛЬИН Иван Александрович
ИЛЬКАЕВ Радий Иванович
ИВАНОВ Вячеслав Всеволодович
КОНАЧЕВА Светлана Александровна
КАБАКОВ Александр Абрамович
КАБЫШ Инна Александровна
КАРАХАН Лев Маратович
КИБИРОВ Тимур Юрьевич
КИНЧЕВ Константин Евгеньевич
КОЗЛОВ Иван Иванович
КОЛЛИНЗ Френсис Селлерс
КОНЮХОВ Фёдор Филлипович (диакон)
КОПЕРНИК Николай
КУБЛАНОВСКИЙ Юрий Михайлович
КУРБАТОВ Валентин Яковлевич
КУСТУРИЦА Эмир
КУЧЕРСКАЯ Майя Александровна
КУШНЕР Александр Семенович
КАПЛАН Виталий Маркович
КУРАЕВ Андрей Вячеславович (протодиакон)
КОРМУХИНА Ольга Борисовна
КУХИНКЕ Норберт
КУПЧЕНКО Ирина Петровна
КЛОДЕЛЬ Поль
КОЗЛОВ Максим Евгеньевич (священник)
КАЛИННИКОВ Василий Сергеевич
КОРЕЛЛИ Арканджело
КАРОЛЬСФЕЛЬД Юлиус
КИРИЛЛОВА Ксения
КЕКОВА Светлана Васильевна
КОРЖАВИН Наум Моисеевич
КРЮЧКОВ Павел Михайлович
КРУГЛОВ Сергий Геннадьевич (священник)
КРАВЦОВ Константин Павлович (священник)
КНАЙФЕЛЬ Александр Аронович
КИКТЕНКО Вячеслав Вячеславович
КУРЕНТЗИС Теодор
КЫРЛЕЖЕВ Александр Иванович
КОШЕЛЕВ Николай Андреевич
КЮИ Цезарь Антонович
КОРЧАК Януш
КЛОДТ Евгений Георгиевич
КРАСНИКОВА Ольга Михайловна
КОРОЛЕНКО Псой
КЬЕРКЕГОР Серен
КОВАЛЬДЖИ Владимир
КОВАЛЬДЖИ Кирилл Владимирович
КОРИНФСКИЙ Аполлон Аполлонович
КЮХЕЛЬБЕКЕР Вильгельм Карлович
КОЗЛОВСКИЙ Иван Семёнович
КАРПОВ Сергей Павлович
КАМБУРОВА Елена Антоновна
КРАСИЛЬНИКОВ Сергей Александрович
КОПЕЙКИН Кирилл (протоиерей)
КАЛЕДА Кирилл Глебович (протоиерей)
КРАСНОВА Татьяна Викторовна
КРИВОШЕИНА Ксения Игоревна
КОТОВ Андрей Николаевич
КОРНОУХОВ Александр Давыдович
КЛЮКИНА Ольга Петровна
КАССИЯ
КРАВЕЦ Сергей Леонидович
КАЗАРНОВСКАЯ Любовь Юрьевна
КРАВЕЦКИЙ Александр Геннадьевич
КРИВУЛИН Виктор Борисович
КОСТЮКОВ Леонид Владимирович
КЛЕМАН Оливье
КУКИН Михаил Юрьевич
КОНАНОС Андрей (архимандрит)
КИРИЛЛОВ Игорь Леонидович
КАЛЛИСТ [Тимоти Уэр ] (митрополит)
КРИВОШЕИН Никита Игоревич
КИТНИС Тимофей
КИНДИНОВ Евгений Арсеньевич
КЛИМОВ Дмирий (протоиерей)
КОЗЫРЕВ Алексей Павлович
КУПРИЯНОВ Борис Леонидович (протоиерей)
КОКИН Илья Анатольевич (диакон)
КНЯЗЕВ Евгений Владимирович
КРАПИВИН Владислав Петрович
КЕННЕТ Клаус
КОЛОНИЦКИЙ Борис Иванович
ЛИЕПА Илзе
ЛИПКИН Семён Израилевич
ЛЮБОЕВИЧ Дивна
ЛОПАТКИНА Ульяна Вячеславовна
ЛОШИЦ Юрий Михайлович
ЛЕВИТАНСКИЙ Юрий Давыдович
ЛЕРМОНТОВ Михаил Юрьевич
ЛУНГИН Павел Семенович
ЛЬЮИС Клайв Стейплз
ЛУКЬЯНОВА Ирина Владимировна
ЛИСНЯНСКАЯ Инна Львовна
ЛЕГОЙДА Владимир Романович
ЛЮБИМОВ Илья Петрович
ЛОКАТЕЛЛИ Пьетро
ЛЮБАК Анри де
ЛАЛО Эдуар
ЛЕОНОВ Андрей Евгеньевич
ЛОСЕВА Наталья Геннадьевна
ЛИЕПА Андрис Марисович
ЛЯДОВ Анатолий Константинович
ЛАРШЕ Жан-Клод
ЛОСЕВ Алексей Федорович
ЛИСТ Ференц
ЛЮЛЛИ Жан-Батист
ЛЕГА Виктор Петрович
ЛОБАНОВ Валерий Витальевич
ЛЮБИМОВ Борис Николаевич
ЛЕВШЕНКО Борис Трифонович (священник)
ЛОРГУС Андрей Вадимович (священник)
ЛАССО Орландо
ЛЮБИЧ Кьяра
ЛУЧЕНКО Ксения Валерьевна
ЛЮБШИН Станислав Андреевич
ЛЕОНОВ Евгений Павлович
ЛАВЛЕНЦЕВ Игорь Вячеславович
ЛЮДОГОВСКИЙ Феодор (иерей)
ЛЮБИМОВ Григорий Александрович
ЛАВРОВ Владимир Михайлович
ЛЕОНОВИЧ Владимир Николаевич
ЛОПУШАНСКИЙ Константин Сергеевич
ЛИТВИНОВ Александр Михайлович
ЛУЧКО Клара Степановна
ЛАВДАНСКИЙ Александр Александрович
ЛОБЬЕ де Патрик
ЛАШКОВА Вера Иосифовна
ЛИПОВКИНА Татьяна
ЛОРЕНЦЕТТИ Амброджо
ЛОТТИ Антонио
ЛУКИН Павел Владимирович
ЛАШИН Емилиан Владимирович
МАЙКОВ Апполон Николаевич
МАКДОНАЛЬД Джордж
МАКОВЕЦКИЙ Сергей Васильевич
МАКОВСКИЙ Сергей Константинович
МАКСИМОВ Андрей Маркович
МАМОНОВ Пётр Николаевич
МАНДЕЛЬШТАМ Осип Эмильевич
МИНИН Владимир Николаевич
МИРОНОВ Евгений Витальевич
МОТЫЛЬ Владимир Яковлевич
МУРАВЬЕВА Ирина Вадимовна
МИЛЛИКЕН Роберт Эндрюс
МЮРРЕЙ Джозеф Эдвард
МАРКОНИ Гульельмо
МАТОРИН Владимир Анатольевич
МЕДУШЕВСКИЙ Вячеслав Вячеславович
МОРИАК Франсуа
МАРТЫНОВ Владимир Иванович
МЕНДЕЛЬСОН Феликс
МИРОНОВА Мария Андреевна
МАЛЕР Густав
МУСОРГСКИЙ Модест Петрович
МОЦАРТ Вольфганг Амадей
МАНФРЕДИНИ Франческо Онофрио
МИХАЙЛОВА Марина Валентиновна
МЕНЬ Александр (протоиерей)
МИХАЙЛОВ Александр Николаевич
МЕРЗЛИКИН Андрей Ильич
МАССНЕ Жюль
МАРЧЕЛЛО Алессандро
МАКИН Андрей Сергеевич
МАШО Гийом де
МАХНАЧ Владимир Леонидович
МАШЕГОВ Алексей
МЕРКЕЛЬ Ангела
МЕЛАМЕД Игорь Сунерович
МОНТИ Витторио
МИЛЛЕР Лариса Емельяновна
МОЖЕГОВ Владимир
МАКАРСКИЙ Антон Александрович
МАКАРИЙ (иеромонах) [Марк Симонович Маркиш]
МИТРОФАНОВ Георгий Николаевич (священник)
МОЩЕНКО Владимир Николаевич
МОГУТИН Юрий Николаевич
МИНДАДЗЕ Александр Анатольевич
МЕЛЬНИКОВА Анастасия Рюриковна
МИКИТА Андрей Иштванович
МАТВИЕНКО Игорь Игоревич
МЕЖЕНИНА Лариса Николаевна
МАРИЯ (монахиня) [Елизавета Юрьевна Пиленко]
МИРСКИЙ Георгий Ильич
МАЛАХОВА Лилия
МАРКИНА Надежда Константиновна
МОЛЧАНОВ Владимир Кириллович
МАГГЕРИДЖ Малькольм
МЕЛЛО Альберто
МОРОЗОВ Александр Олегович
МАКНОТОН Джон
МЕЕРСОН Ольга
МЕЕРСОН-АКСЕНОВ Михаил Георгиевич (протоиерей)
МИТРОФАНОВА Алла Сергеевна
МЕНЬШОВА Юлия Владимировна
МАЗЫРИН Александр (иерей)
МУРАВЬЁВ Алексей Владимирович
МАЛЬЦЕВА Надежда Елизаровна
МАГИД Сергей Яковлевич
МАРЕ Марен
МИРОНЕНКО Сергей Владимирович
НАРЕКАЦИ Григор
НЕКРАСОВ Николай Алексеевич
НЕПОМНЯЩИЙ Валентин Семенович
НИКОЛАЕВ Юрий Александрович
НИКОЛАЕВА Олеся Александровна
НЬЮТОН Исаак
НИКОЛАЙ [ Никола Велимирович ] (епископ)
НОРШТЕЙН Юрий Борисович
НЕГАТУРОВ Вадим Витальевич
НЕСТЕРЕНКО Евгений Евгеньевич
НОВИКОВ Денис Геннадьевич
НЕЖДАНОВ Владимир Васильевич (священник)
НЕСТЕРЕНКО Василий Игоревич
НЕКТАРИЙ (игумен) [Родион Сергеевич Морозов]
НАДСОН Семён Яковлевич
НИКИТИН Иван Саввич
НИКОЛАЙ [Николай Хаджиниколау] (митрополит)
НАЗАРОВ Александр Владимирович
НИВА Жорж
НИШНИАНИДЗЕ Шота Георгиевич
НИКУЛИН Николай Николаевич
ОКУДЖАВА Булат Шалвович
ОСИПОВ Алексей Ильич
ОРЕХОВ Дмитрий Сергеевич
ОРЛОВА Василина Александровна
ОСТРОУМОВА Ольга Михайловна
ОЦУП Николай Авдеевич
ОГОРОДНИКОВ Александр Иоильевич
ОБОЛДИНА Инга Петровна
ОХАПКИН Олег Александрович
ОРЕХАНОВ Георгий Леонидович (протоиерей)
ПАНТЕЛЕЕВ Леонид
ПАСКАЛЬ Блез
ПАСТЕР Луи
ПАСТЕРНАК Борис Леонидович
ПИРОГОВ Николай Иванович
ПЛАНК Макс
ПЛЕЩЕЕВ Алексей Николаевич
ПОГУДИН Олег Евгеньевич
ПОЛОНСКИЙ Яков Петрович
ПОЛЯКОВА Надежда Михайловна
ПОЛЯНСКАЯ Екатерина Владимировна
ПРОШКИН Александр Анатольевич
ПУШКИН Александр Сергеевич
ПАВЛОВИЧ Надежда Александровна
ПЕГИ Шарль
ПРОКОФЬЕВА Софья Леонидовна
ПЕТРОВА Татьяна Юрьевна
ПЯРТ Арво
ПОЛЕНОВ Василий Дмитриевич
ПЕРГОЛЕЗИ Джованни
ПЁРСЕЛЛ Генри
ПАЛЕСТРИНА Джованни Пьерлуиджи
ПЕТР (игумен) [Валентин Андреевич Мещеринов]
ПУЩАЕВ Юрий Владимирович
ПУЗАКОВ Алексей Александрович
ПАВЛОВ Олег Олегович
ПРОСКУРИНА Светлана Николаевна
ПАНИЧ Светлана Михайловна
ПЕЛИКАН Ярослав
ПОЛИКАНИНА Валентина Петровна
ПЬЕЦУХ Вячеслав Алексеевич
ПЕТРАРКА Франческо
ПУСТОВАЯ Валерия Ефимовна
ПЕВЦОВ Дмитрий Анатольевич
ПАНЮШКИН Валерий Валерьевич
ПОЗДНЯЕВА Кира
ПИВОВАРОВ Юрий Сергеевич
ПОРОШИНА Мария Михайловна
ПЕТРЕНКО Алексей Васильевич
ПАРРАВИЧИНИ Эльвира
ПРЕЛОВСКИЙ Анатолий Васильевич
ПАНТЕЛЕИМОН [Аркадий Викторович Шатов] (епископ)
ПРЕКУП Игорь (священник)
ПЕТРАНОВСКАЯ Людмила Владимировна
ПОДОБЕДОВА Ольга Ильинична
ПОПОВА Ольга Сигизмундовна
ПАРФЕНОВ Филипп (священник)
ПЛОТКИНА Алла Григорьевна
ПАРХОМЕНКО Сергей Борисович
ПАЗЕНКО Егор Станиславович
ПРОХОРОВА Ирина Дмитриевна
ПАГЫН Сергей Анатольевич
РАСПУТИН Валентин Григорьевич
РОМАНОВ Константин Константинович (КР)
РЫБНИКОВ Алексей Львович
РАТУШИНСКАЯ Ирина Борисовна
РОСС Рональд
РАНЦАНЕ Анна
РАЗУМОВСКИЙ Феликс Вельевич
РАХМАНИНОВ Сергей Васильевич
РАВЕЛЬ Морис
РАУШЕНБАХ Борис Викторович
РУБЛЕВ Андрей
РИМСКИЙ-КОРСАКОВ Николай Андреевич
РЕВИЧ Александр Михайлович
РУБЦОВ Николай Михайлович
РАТНЕР Лилия Николаевна
РОСТРОПОВИЧ Мстислав Леопольдович
РОГИНСКИЙ Арсений Борисович
РОЗЕНБЛЮМ Константин Витольд
РЕШЕТОВ Алексей Леонидович
РОГОВЦЕВА Ада Николаевна
РЫЖЕНКО Павел Викторович
РОДНЯНСКАЯ Ирина Бенционовна
РИЛЬКЕ Райнер Мария
РОШЕ Константин Константинович
РАКИТИН Александр Анатольевич
РОМАНЕНКО Татьяна Анатольевна
РЯШЕНЦЕВ Юрий Евгеньевич
РАЗУМОВ Анатолий Яковлевич
РУЛИНСКИЙ Василий Васильевич
СВИРИДОВ Георгий Васильевич
СЕДАКОВА Ольга Александровна
СЛУЦКИЙ Борис Абрамович
СМОКТУНОВСКИЙ Иннокентий Михайлович
СОЛЖЕНИЦЫН Александрович Исаевич
СОЛОВЬЕВ Владимир Сергеевич
СОЛОДОВНИКОВ Александр Александрович
СТЕБЛОВ Евгений Юрьевич
СТУПКА Богдан Сильвестрович
СОКОЛОВ-МИТРИЧ Дмитрий Владимирович
СМОЛЛИ Ричард
СЭЙЕРС Дороти
СМОЛЬЯНИНОВА Евгения Валерьевна
СТЕПАНОВ Юрий Константинович
СИМОНОВ Константин Михайлович
СМОЛЬЯНИНОВ Артур Сергеевич
СЕДОВ Константин Сергеевич
СОПРОВСКИЙ Александр Александрович
СКАРЛАТТИ Алессандро
САРАСКИНА Людмила Ивановна
САМОЙЛОВ Давид Самуилович
САРАСАТЕ Пабло
СТРАДЕЛЛА Алессандро
СУРОВА Людмила Васильевна
СЛУЧЕВСКИЙ Николай Владимирович
СОКОЛОВ Александр Михайлович
СОЛОУХИН Владимир Алексеевич
СТОГОВ Илья Юрьевич
СЕН-САНС Камиль
СОКУРОВ Александр Николаевич
СТРУВЕ Никита Алексеевич
СОЛЖЕНИЦЫН Игнат Александрович
СИКОРСКИЙ Игорь Иванович
СУИНБЕРН Ричард
САВВА (Мажуко) архимандрит
САНАЕВ Павел Владимирович
СИЛЬВЕСТРОВ Валентин Васильевич
СТЕФАНОВИЧ Николай Владимирович
СОНЬКИНА Анна Александровна
СИНЯЕВА Ольга
СОЛОНИЦЫН Алексей Алексеевич
САЛИМОН Владимир Иванович
СВЕТОЗАРСКИЙ Алексей Константинович
СКУРАТ Константин Ефимович
СВЕШНИКОВА Мария Владиславовна
СЕНЬЧУКОВА Мария Сергеевна [ инокиня Евгения ]
СЕЛЕЗНЁВ Михаил Георгиевич
САВЧЕНКО Николай (священник)
СПИВАКОВСКИЙ Павел Евсеевич
САДОВНИКОВА Елена Юрьевна
СЕН-ЖОРЖ Жозеф
СУДАРИКОВ Виктор Андреевич
САММАРТИНИ Джованни Баттиста
САНДЕРС Скип и Гвен
СКВОРЦОВ Ярослав Львович
СТЕПАНОВА Мария Михайловна
САРАБЬЯНОВ Владимир Дмитриевич
СЛАДКОВ Дмитрий Владимирович
СТОРОЖЕВА Вера Михайловна
СИГОВ Константин Борисович
СТЕПУН Фёдор Августович
СЕНДЕРОВ Валерий Анатольевич
СВЕЛИНК Ян
СТЕРЖАКОВ Владимир Александрович
СТРУКОВА Алиса
СУХИХ Игорь Николаевич
ТЮТЧЕВ Фёдор Иванович
ТУРОВЕРОВ Николай Николаевич
ТАРКОВСКИЙ Михаил Александрович
ТЕРАПИАНО Юрий Константинович
ТОНУНЦ Елена Константиновна
ТРАУБЕРГ Наталья Леонидовна
ТАУНС Чарльз
ТОКМАКОВ Лев Алексеевич
ТКАЧЕНКО Александр
ТЕУНИКОВА Юлия Александровна
ТАРТИНИ Джузеппе
ТИССО Джеймс
ТРОШИН Валерий Владимирович
ТАХО-ГОДИ Аза (Наталья) Алибековна
ТАВЕНЕР Джон
ТОЛКИН Джон Рональд Руэл
ТРАНСТРЁМЕР Тумас
ТАРИВЕРДИЕВ Микаэл Леонович
ТЕПЛИЦКИЙ Виктор (протоиерей)
ТРОСТНИКОВА Елена Викторовна
ТОЛСТОЙ Алексей Константинович
ТУРГЕНЕВ Иван Сергеевич
ТЕПЛЯКОВ Виктор Григорьевич
ТИМОФЕЕВ Александр (священник)
ТИРИ Жан-Франсуа
ТАРКОВСКИЙ Арсений Александрович
ТЕЙЛОР Чарльз
ТАРАСОВ Аркадий Евгеньевич
ТЕРСТЕГЕН Герхард
ТАЛАШКО Владимир Дмитриевич
ТУРОВА Варвара
УЖАНКОВ Александр Николаевич
УОЛД Джордж
УМИНСКИЙ Алексей (священник)
УСПЕНСКИЙ Михаил Глебович
УЗЛАНЕР Дмитрий
УГЛОВ Николай Владимирович
УСПЕНСКИЙ Федор Борисович
УЛИЦКАЯ Людмила Евгеньевна
ФУДЕЛЬ Сергей Иосифович
ФЕТ Афанасий Афанасьевич
ФЕДОСЕЕВ Владимир Иванович
ФИЛЛИПС Уильям
ФРА БЕАТО АНДЖЕЛИКО
ФРАНК Семён Людвигович
ФИРСОВ Сергей Львович
ФЕСТЮЖЬЕР Андре-Жан
ФАСТ Геннадий (священник)
ФОРЕСТ Джим
ФЕОДОРИТ (иеродиакон) [Сергей Валентинович Сеньчуков]
ФОФАНОВ Константин Михайлович
ФЕДОТОВ Георгий Петрович
ФРАНКЛ Виктор
ФЛАМ Людмила Сергеевна
ФЛОРОВСКИЙ Георгий Васильевич (протоиерей)
ФОМИН Игорь (протоиерей)
ФИЛАТОВ Леонид Алексеевич
ФЕДЕРМЕССЕР Анна Константиновна
ХОТИНЕНКО Владимир Иванович
ХОМЯКОВ Алексей Степанович
ХОДАСЕВИЧ Владислав Фелицианович
ХАМАТОВА Чулпан Наилевна
ХАБЬЯНОВИЧ-ДЖУРОВИЧ Лиляна
ХУДИЕВ Сергей Львович
ХЕРСОНСКИЙ Борис Григорьевич
ХИЛЬДЕГАРДА Бингенская
ХОРУЖИЙ Сергей Сергеевич
ХЛЕБНИКОВ Олег Никитьевич
ХЕТАГУРОВ Коста Леванович
ХОРИНЯК Алевтина Петровна
ХЛЕВНЮК Олег Витальевич
ХИЛЛМАН Кристофер
ХОПКО Фома Иванович (протопресвитер)
ЦИПКО Александр Сергеевич
ЦВЕТАЕВА Анастасия Ивановна
ЦФАСМАН Михаил Анатольевич
ЦВЕЛИК Алексей Михайлович
ЦЫПИН Владислав Александрович (протоиерей)
ЧАЛИКОВА Галина Владленовна
ЧУРИКОВА Инна Михайловна
ЧЕРЕНКОВ Федор Федорович
ЧЕЙН Эрнст
ЧАЙКОВСКАЯ Елена Анатольевна
ЧЕХОВ Антон Павлович
ЧЕСТЕРТОН Гилберт
ЧЕРНЯК Андрей Иосифович
ЧЕРНИКОВА Татьяна Васильевна
ЧИЧИБАБИН Борис Алексеевич
ЧИСТЯКОВ Георгий Петрович (священник)
ЧЕРКАСОВА Елена Игоревна
ЧАВЧАВАДЗЕ Елена Николаевна
ЧУХОНЦЕВ Олег Григорьевич
ЧАВЧАВАДЗЕ Зураб Михайлович
ЧАПНИН Сергей Валерьевич
ЧАРСКАЯ Лидия Алексеевна
ЧЕРНЫХ Наталия Борисовна
ЧИМАБУЭ Ченни ди Пепо
ЧУКОВСКАЯ Елена Цезаревна
ЧЕЙГИН Петр Николаевич
ШЕМЯКИН Михаил Михайлович
ШЕВЧУК Юрий Юлианович
ШАНГИН Никита Генович
ШИРАЛИ Виктор Гейдарович
ШАВЛОВ Артур
ШЕВАРОВ Дмитрий Геннадьевич
ШУБЕРТ Франц
ШУМАН Роберт
ШМЕМАН Александр Дмитриевич (священник)
ШНИТКЕ Альфред Гарриевич
ШМИТТ Эрик-Эммануэль
ШАТАЛОВА Соня
ШАГИН Дмитрий Владимирович
ШУЛЬЧЕВА-ДЖАРМАН Ольга Александровна
ШТЕЙН Ася Владимировна
ШМЕЛЕВ Иван Сергеевич
ШНОЛЬ Дмитрий Эммануилович
ШАЦКОВ Андрей Владиславович
ШЕСТИНСКИЙ Олег Николаевич
ШВАРЦ Елена Андреевна
ШИК Елизавета Михайловна
ШИЛОВА Ольга
ШПОЛЯНСКИЙ Михаил (протоиерей)
ШМАИНА-ВЕЛИКАНОВА Анна Ильинична
ШВЕД Дмитрий Иванович
ШЛЯХТИН Роман
ШМИДТ Вильям Владимирович
ШТАЙН Эдит
ШОСТАКОВИЧ Дмитрий Дмитриевич
ШМЕЛЁВ Алексей Дмитриевич
ШНУРОВ Константин Сергеевич
ШОРОХОВА Татьяна Сергеевна
ШАУБ Игорь Юрьевич
ЩЕПЕНКО Михаил Григорьевич
ЭЛИОТ Томас Стернз
ЭКЛС Джон
ЭЛГАР Эдуард
ЭЛИТИС Одиссеас
ЭППЛЕ Николай Владимирович
ЭПШТЕЙН Михаил Наумович
ЭГГЕРТ Константин Петрович
ЭЛЬ ГРЕКО
ЭДЕЛЬШТЕЙН Георгий (протоиерей)
ЮРСКИЙ Сергей Юрьевич
ЮРЧИХИН Фёдор Николаевич
ЮДИНА Мария Вениаминовна
ЮРЕВИЧ Андрей (протоиерей)
ЮРЕВИЧ Ольга
ЯМЩИКОВ Савва Васильевич
ЯЗЫКОВА Ирина Константиновна
ЯКОВЛЕВ Антон Юрьевич
ЯМБУРГ Евгений Александрович
ЯННАРАС Христос
ЯРОВ Сергей Викторович

Рекомендуем

Абсолютная жертва Голгофы "Даже если Нарнии нет..." Вера без привилегий С любимыми не разводитесь Двери ада заперты изнутри Расцерковление Технический христианин Мифы сексуального просвещения Последие Времена Нисхождение во ад Христианство и культура Что делать с духом уныния? Что такое вера? Цена Победы Сироты напоказ Ты не один! Про ад и смерть Основная форма человечности Сложный человек как цель Оправдание веры Истина православия Зачем постился Христос? Жизнь за гробом Моя судьба Родина там, где тебя любят Не подавляйте боли разлуки Дом нетерпимости Сучок в чужом глазу Необразцовая семья Демонская твердыня Русский грех и русское спасение Кто мы? История моего заключения Мученик - означает "свидетель" Почему я перешла в православие Всех ли вывел из ада Христос? Что дало России православное христианство Право на мракобесие Если тебя обидели, бросили, предали В больничной палате Мадонна из метро Болезнь и религия Страна не упырей "Я был болен..." Совесть От виртуального христианства к реальному Картина мира Почему мои дети ходят в Церковь Божья любовь в псалмах Благая Весть Серебро Господа моего Каждый человек незаменим О судьбах человеческих "Вера - дело сердца" Антирелигиозная религия Пятнадцать вопросов атеистов Христианская жизнь как сверхприродная Можно и нужно об этом говорить Логика троичности "Душа разорвана..." Ecce Homo "Я дитя неверия и сомнения..." Мир, полный добра Крестик в пыли Все впереди Пасхальные письма Как жить с диагнозом Слишком поздно О страхе исповедания веры Единство несоединимого Убитая совесть Об антихристовом добре Чему учит смерть? Из истории русского сопротивления Религиозность Пушкина Тем, кто потерял смысл жизни Свет Церкви Рай и ад О Чудесах Книга Иова Светлой памяти Кровь мучеников есть семя Церкви Теология от первого лица Смысл удивления Начало света Как рассказать о вере? Право на красоту Любовь и пустота Осень жизни



Версия для печати

ЯРОВ Сергей Викторович ( 1959 - 2015 )

Интервью   |   Статьи   |   О Человеке    |   Аудио
ЯРОВ Сергей ВикторовичСергей Викторович ЯРОВ (1959-2015) - историк, доктор исторических наук: Видео | Интервью | Статьи | О Человеке | Аудио | Фотогалерея.

Сергей Викторович Яров родился в 1959 году, в 1984 году окончил исторический факультет Ленинградского государственного университета.

В 1990 году защитил кандидатскую диссертацию по теме «Формирование политических представлений рабочих в 1921-1923 годов по материалам Петрограда» (1990), в 1999 году защитил докторскую диссертацию по теме «Политическое сознание рабочих Петрограда в 1917-1923 годов».

Сергей Яров был профессором Европейского университета в Санкт-Петербурге и РГПУ им. А.И. Герцена, ведущим научным сотрудником Санкт-Петербургского Института истории РАН.

Автор книг по истории России XX века, исторической психологии, лауреат Анциферовской премии за лучшую исследовательскую работу о Петербурге 2012 года, лауреат премии «Просветитель» в номинации «Гуманитарные науки» за книгу «Повседневная жизнь блокадного Ленинграда».

..

Сергей Викторович ЯРОВ: интервью

Сергей Викторович ЯРОВ (1959-2015) - историк, доктор исторических наук: Видео | Интервью | Статьи | О Человеке | Аудио | Фотогалерея.

«Они у меня в голове поселились и живут»

Катерина Гордеева, автор фильма о блокаде «Голоса», поговорила с профессором Яровым, получившим «Просветителя» за книгу «Повседневная жизнь блокадного Ленинграда» о том, что делать Петербургу с собственной историей.

- Вы же не из тех, кто, поставив точку в последнем абзаце книги, выбрасывает из головы ее содержание? Голоса тех, о ком вы писали, слышны вам на улицах города?
- А вы сами как думаете, Катя? Вот вы тоже сняли фильм о блокаде. Это фильм, в котором не просто рассказано о событиях и фактах, связанных с обороной города: столько было бойцов, когда они прогнали фашистов, когда они наступали. Этого как раз в вашем фильме почти нет. Вы сделали иначе: пропустили через себя этих людей. И вы теперь с ними внутри живете (думаю, что это неизбежно, когда рассказываешь другим о блокаде). И вы знаете теперь, что можно сколько угодно говорить о действиях войск, о движениях групп армий, но реальное понимание того, во что обошлась блокада простому человеку, придает всему случившемуся истинный драматизм.

Ведь для вашего, Катя, ровесника или человека постарше, но все равно слабо себе представляющего реалии 1941–1944-х годов, ну что для него значат эти стрелки на карте? Но можно себе представить, что значит стоять на лютом холоде в течение многих голодных часов и… ничего не получить. А рядом лежит труп. А сам ты, истощенный, уже почти что тоже труп. И до места, где дают хлеб, далеко, а ты слабый и тебя отталкивают. И ты сам толкаешься. Толкаешься или нет? Толкаешься. Потому что ты хочешь есть. И сколько там звучит в этой булочной ругательств и слышно сдавленных криков? Мы никого не упрекаем, мы понимаем, в каком положении оказались люди. Но чтобы понять этих людей (а их надо прежде всего понять), надо всех их впустить внутрь себя, что вы и сделали. Ваш зритель может представить себя в очереди? Он знает, что такое несправедливость, ну в таком простом понимании, да? И вот отсюда уже можно начинать примерять на себя по-человечески блокаду. Не через армии, количество подбитых самолетов и какие-то масштабные вещи. А через кусок хлеба, баланду, жареную подошву, кожу и сыромятные ремни, которые должны быть обязательно неокрашенные, потому что… (Молчит.)

- И вот вы ходите по городу, каждый поребрик в котором в состоянии надиктовать пару томов страшнейших блокадных записок. Как?!
- Стараюсь идти быстро. Друзья теперь со мной не очень любят ходить по Петербургу: раньше я их развлекал какими-то краеведческими историями, байками студенчества… А теперь не могу. Вот иду мимо Дома офицеров на Литейном. У этого дома вообще большая история: раньше здесь стоял дом Аракчеева, а потом судили Сухомлинова, военного министра России, за поражение в войне 1914 года. Потом здесь же судили обвиняемых по Ленинградскому делу. А потом судили тех, кто судил по Ленинградскому делу… Но я иду и вижу, как у этого самого Дома офицеров зимой 1941 года стоит на коленях голодный замерзающий мальчик и плачет, просит, чтобы его подняли. И никто не поднимает. И я вижу только его.

Или, например, Моховая, вот в нескольких сотнях метров от нас. Там есть такой подвал. Ой, может, не будем об этом в интервью? (После паузы.) Вот здесь, как раз где мы находимся, был такой треугольник, по которому фашисты пристреливались, - от улиц Белинского и Пестеля до улицы Чайковского и Большого дома. Почти в каждый дом попадал снаряд или бомба. И вот все эти скошенные углы и неправильная, хоть и такая, как будто бы изящная геометрия домов - это все следы обстрелов и бомбежек.

- А Моховая?
- Там в самом начале есть такой бар полуподвальный. Я вам не скажу название, но это заведение находится рядом с Театральной академией, поняли, да? А дом, в котором теперь бар, являлся в те годы общежитием ремесленного училища. И брошенные всеми «ремесленники» (учащиеся ремесленных училищ) умерли от голода в самом начале блокады. И их тела складывали вот в этот подвал. И есть официальные документы о том, донесения, что в подвале был морг. И туда приходили другие голодные дети и питались этими вот… Понимаете?

- И вы идете мимо и …?
- И у меня в голове вот эти документы, вот этот подвал, вся эта история. И их никак не выгонишь. Они там поселились и живут. Причем именно трагичные истории сильнее всего отпечатываются в памяти. Не какие-то там торжественные, не салют, не парад, а болезненные. Причем все это с очень конкретными адресами. Вот на углу улицы Некрасова и Литейного проспекта подросток просит милостыню. И я как будто вижу это своими глазами. Для меня блокада и вся эта катастрофа обрела точнейшую топографию. И это уже никуда не уйдет.

- Вы не думали, что «Просветителя» вам дали как раз за эти страдания?
- В обществе сейчас велик запрос на память, на все то, что связано с войной, с памятью о ней. С блокадой как с крайне трагической страницей войны…

- То есть вы не думаете, что это такая награда «к годовщине»? Хотя, с другой стороны, юбилейный блокадный год уже прошел.
- Нет-нет-нет, что вы. Это разные вещи: официальное внимание и память общества. Общество всегда очень интересуется особо трагическими моментами своей истории: репрессии, голод начала 1930-х годов, гражданская война, Великая Отечественная война. Это пристальное внимание, эту сугубо личную память нельзя подверстать под юбилейные даты или официальные праздники. Мы же понимаем, что фронтовики, прошедшие войну, никогда не празднуют 9 Мая только один день в году, они помнят каждый день войны. Им не нужна специально отведенная территория для воспоминаний. Война постоянно находится в сознании этих людей. И для того, чтобы реанимировать мысли, память о войне, не обязателен некий позыв сверху, не нужна особая информационная кампания.

- Это вы мечтаете, чтобы так было, или вы действительно считаете, что так и есть?
- Это данность. Людей нельзя заставить помнить что-то к дате или, наоборот, к дате забыть, даже если это противоречит политике власти. Особенно это было характерно, кстати, для идеологических кампаний сталинской эпохи. Вы знаете, такие кампании длились недели две и потом мгновенно кончались, как будто и не было. Отметили, выступили, проработали, забыли. Начинаем другую кампанию. Настоящую память так не вымараешь.

- То есть и премия, данная вам, неслучайна и не приурочена ни к чему. И память о блокаде не истрепалась, не подретуширована, так?
- Знаете, иногда мы сами, если брать опыт Блока, риторическими формулами пытаемся высказать наши искренние чувства. Но в какие бы риторические формы мы их ни вкладывали, они все равно будут искренними. Вот вы настаиваете, что сейчас происходит ретушизация истории, что ее как-то разворачивают в нужную для государства сторону. Но вы не берете в расчет тот факт, что вполне может существовать и официальная память. Было бы нечестно не давать ей права на существование, верно? И вот эта официальная память может быть выражена в создании инсталляций (неважно, что вам они не нравятся), в строительстве полевых этих кухонь где-нибудь на площади (да, вас это может раздражать), в каких-то формальных речах и пафосных выступлениях. Но это такой способ самовыражения у официальной памяти. И есть еще память низов. Она другая. Она про личное. И удивительные вещи происходят, когда эти две памяти встречаются. Это колоссальное событие. Вот, скажем, история с георгиевскими ленточками. Я бы даже назвал это экспериментом. Он был начат десять лет назад. Сверху. Была придумала такая не выдающаяся, на первый взгляд, одноразовая акция. Но посмотрите, как это было воспринято народом. Посмотрите, что из этого вышло! Понятно, что это не только потому, что люди хотели отметить войну. Это стало масштабным явлением и даже, странно сказать, отчасти модным. И где я только с тех пор не видел эти ленточки, привязанные людьми с таким энтузиазмом.

- И на купальнике, и на бампере машины…
- Катя, ну давайте уже не быть патриотичнее самых главных патриотов! И вообще, я о другом. Смысл этой ленточки - его еще предстоит понять. Что случилось с общественным сознанием? Почему вдруг человек без принуждения, добровольно и даже с большим желанием надевает предмет, смысла и значения которого еще вчера не знал, а сегодня не полностью понимает? Что это для него значит в глубине души? Почему это становится массовым? Откуда  этот порыв и каково значение этой ленточки для людей, если они начинают надевать ее на себя, на детей, на предметы? Откуда это? Это указывает на какие-то глубинные процессы, происходящие в обществе...

- Хорошие или плохие?
- Если этим приносится дань памяти погибшим людям, то, конечно, этот опыт хорош. Если это есть некий акт конформизма, это совсем другое. Но наверняка мы сейчас можем говорить об упрочении определенной традиции. И в целом она неплохая.

- У меня другая точка зрения.
- Ваше право. Но вот на что должно быть обязательно обращено внимание. Произошло уникальное событие: это большая редкость, когда некий позыв сверху нашел мощнейший отклик снизу. Ничего прочнее и мощнее не бывает в России, чем совпадение этих двух желаний. Это очень надолго, только через очень длинный промежуток времени эта сила притяжения ослабевает.

- Такая мощная сила объятия народа и власти может быть использована для фиксации исторической памяти? Ведь посмотрите, вот Петербург, бывший блокадным Ленинградом. Но как это может понять и прочувствовать человек, никаким образом не связанный с блокадой: приезжий, турист, школьник или студент. Где маркировки? Где мемориальные таблички? Где просто короткие истории о том, что вот эта аптека работала всю блокаду, а в этом доме не осталось никого живого. Только вот на одной парикмахерской недавно появилась надпись, что она не закрывалась ни на миг. Ну и всем известные надписи о стороне улицы, опасной во время обстрела…
- А вы, кстати, знаете, что они не всегда являлись символом блокады?

- Ну они, если я правильно помню, стали появляться уже в основном в 1942-м.
- Именно! Этих табличек нет на блокадных фотографиях 1941-1942-х годов. Кроме того, по воспоминаниям очевидцев, трафареты «Эта сторона улицы наиболее опасна во время обстрела» висели в довольно странных местах. Так, одна из надписей находилась на площади перед католическим собором на Невском сбоку. И можно ли считать это улицей?

- Ну вот это и есть в том числе маркировка города. Найти, где висели трафареты, подписать булочные, найти и пометить, кто, где, как жил, нет?
- Знаете, у меня была в свое время мысль: «А давайте я напишу такую книгу, которая бы называлась «Место трагедии: Ленинград».

- Ну гениальная же история!
- Это нетрудно сделать. Есть огромное количество точно топографически очерченных мест. Вот здесь, на этом, на углу погиб тот-то, тут разорвало, тут взорвало, тут...

- Сытный рынок.
- Сытный рынок в том числе. И это практический пример того, какой тяжелой будет эта маркировка. Или истории несчастных людей, оказавшихся в том самом трамвае, в который в мае 1943-го попал под бомбы на углу Садовой и Невского, или здание Биржи у Сытного рынка, стена которой похоронила под собой десятки людей. И мать с оторванными ногами, которая прикрывала ноги и закрывала собой, вот всем этим, детей. Как это маркировать прикажете?

В моей книге «Повседневная жизнь блокадного Ленинграда», которая и стала поводом нашей с вами встречи, как раз много об этом написано. Там много документов, показывающих события чьими-то глазами. Там есть обстрел глазами отдельной девочки, вот как она видела. Там нет пафоса, там не подсчитано скрупулезно, сколько падало бомб. Просто было показано, как они с мамой спрятались под стену, как их защитила какая-то женщина, как у этой женщины вырвало все внутренности взрывной волной. Ну об этом  даже рассказывать страшно.

- Но это «страшно» не может быть препятствием тому, чтобы промаркировать блокадные места. Хотя бы какие-то.
- Тогда нужно весь город поместить в эти таблички. Сотни табличек о людях, погибших в каждом доме, на каждой улице. Так?

- Значит, надо сделать так.
- Как бы это вам сказать-то, Катя… Память - это такая вещь, с которой надо быть очень аккуратным, деликатным. Должно быть необходимое соотношение живого и мертвого. Необходим такт и в описаниях, и в отмечаниях мест памяти. Город не может быть мемориальным, поймите.

- И это говорит человек, который взял на себя мучительный труд описать блокаду во всех ее проявлениях. Мне рассказывали даже, что за время подготовки этих двух книг вы сделались совершенно седой…
- Да. Вот если даже для меня читать эти страшные документы было так тяжело, то что должны чувствовать, скажем так, неподготовленные люди, которые будут идти по городу, покрытому мемориальными табличками? Ведь это будет ощущение кладбища!

Потому что если мы говорим о блокаде, это либо гибель, либо голод, либо человек падает, либо его не поднимают, либо его поднимают, но он уже в таком состоянии... В истории блокады нет ни оптимизма, ни бодрости... Это абсолютная трагедия. Кладбище - это символ блокады.

- Ну Петербург - это кладбище и в более широком историческом смысле. У города большая история смертей…
- (После паузы.) Я глубоко убежден: рассказывая о блокаде кому бы то ни было, надо подбирать слова так тщательно, как вам еще никогда не приходилось. Прямолинейно нельзя. Это слишком. Передавать память о блокаде такими, как вот эти таблички, радикальными средствами - это перебор. Общество должно впитывать память. От предшествующих поколений, из той блокадной ауры, в которой живут сотни тысяч горожан, может быть, даже и не осознавая этого, - но не получать какие-то мощные удары… Разумеется, это не значит, что нужно стирать с лица города те немногочисленные оставшиеся  приметы блокадного времени: здания, памятники, места памяти - даже под благовидным предлогом. Да и нет здесь благовидных предлогов, не может быть.

- Лет через двадцать-тридцать, когда не будет тех, кто пережил блокаду, все забудется, да?
- Конечно, нет. Во-первых, память о блокаде нам всем необходима во имя поддержания нравственной нормы. А во-вторых, существует память общества, память поколений. Она негромкая, но она есть. Она никуда не денется. И она будет передаваться.

Я, человек, родившийся спустя 15 лет после блокады, прекрасно знал блокадников. Я среди них вырос. Я знал их язык, их привычки. Создавая книгу, я пытался понять то, что не было очевидным из разговоров: как люди выживают в катастрофе. Причем первоначально книга мыслилась как наукообразное сочинение, написанное академическим языком, и не претендовала на то, чтобы быть, я бы сказал, исповедью.

Но вы знаете, чем глубже я погружался в море человеческих страданий и бедствий, тем сильнее было воздействие на меня этой самой действительности блокадной жизни. Я понял, что невозможно сказать о блокаде, если не пережить любой драматический документ, документ, приносящий муку. И в книге как раз собрание таких документов. Но, чтобы погрузиться в них, надо книгу открыть. Человек, читающий книгу, должен быть к этому готов. Это не улица, превращенная табличками в кладбище. Но это такая память, которая никуда уже не уйдет. Она зафиксирована.

- Что будем делать с книгой? Держать на полке и открывать по юбилейным датам?
- Эта книга не только о блокаде. Память о блокаде поддерживает моральную атмосферу в обществе. Она показывает, что такое насилие, что такое сострадание к умирающим людям. Эта страшная память - важнейший инструмент поддержания человеческого в нашем обществе. Но у всего должна быть мера. И у памяти. В том, что касается трагедии, человеческой катастрофы, которая называется блокадой, на мой взгляд, должна быть определенная мера, которая бы не была бы осуждена обществом как эмоциональное вторжение в мир человека.

- И вы полагаете, что можно сохранить баланс: сохранить память, но никого ничем эмоционально не потревожить?
- Блокадная память хранит такие ужасы, что дополнительных усилий не требуется… Вот посмотрите на эти ужасы и вы поймете, что такое воевать. Вы поймете, чем была для простого человека война. И тогда, может быть, у вас поменьше будет желания развязывать войны. Это поддерживает норму неприязни к жестокости, к насилию, к истреблению людей. Но это не должно быть привнесенным, этому не надо учить нарочно. Надо исходить из того, что в вас есть частичка вашей мамы, а в ней - ее. В этом отношении мама никогда не умрет в вас, пока вы живы, да? Вы передадите то же самое своим детям и так далее. В этом смысле нет и не может быть никакого разрыва между поколениями. Никакой запрещенной или, наоборот, навязанной памяти. Это естественная тихая память, которая нас оберегает.

Я приведу пример. Я был консультантом на фильме о блокаде, который назывался «Ленинградцы». И там была замечательная сцена: приходит блокадница в дом, где у нее все умерли. Здесь живут другие люди - в ранее выморочной квартире, где сейчас все отмечено чистотой, уютом, теплом. От нее ждут ответа на вопрос о том, в какой комнате умерла ее мать. И тут журналист не очень, знаете ли, тактично у нее спрашивает, а она отвечает: «А я вам не скажу где. Чтобы это не мучило людей, которые здесь живут, чтобы они спокойно заходили в эту комнату, ели и спали». И вот это было очень... Очень правильно, понимаете? Это человечность, это память, соединенная с мудростью. Это пример памяти, которая никуда не денется, но которая для потомков этой женщины уже никогда не будет такой болезненной, как для нее. Наверное, я бы к этому стремился.

Книга «Повседневная жизнь блокадного Ленинграда», получившая премию «Просветитель», была выпущена издательством «Молодая гвардия» в 2013-м году. Здесь можно приобрести печатную версию книги. Также «Повседневная жизнь...» доступна на Bookmate.

Источник: vozduh.afisha.ru/books/sergey-yarov-oni-u-menya-v-golove-poselilis-i-zhivut/.

Человек в несвободном городе

Каковы были нравы жителей блокадного Ленинграда? Можно ли оставаться человеком в нечеловеческих условиях? Литературные произведения, кинофильмы, даже если они сделаны на высоком художественном уровне, во многом работают на формирование своеобразного «блокадного мифа». Попытаться составить реальную картину историкам позволяют тысячи человеческих документов - воспоминаний, дневников, писем, - оставшихся после ленинградской трагедии. В поисках правды о блокаде мы обратились к автору книги «Блокадная этика», доктору исторических наук, профессору Европейского университета в Санкт-Петербурге и РГПУ им. А.И. Герцена Сергею Ярову.

- Сергей Викторович, одна из тем вашей книги - процесс разрушения общепринятых нравственных норм. Когда это началось и почему?
- Разрушение основ этики, на которых зиждется повседневная жизнь, происходит с конца октября 1941-го по май 1942-го. Эту страшную блокадную зиму Виталий Бианки назвал «смертным временем»: именно тогда погиб почти миллион ленинградцев, не за два с половиной года блокады, а за несколько месяцев. Трупы лежали на улицах, во дворах, в квартирах: не было сил, чтобы сразу их похоронить. Двух месяцев хватило человеку, чтобы дойти до такой степени голода, что он считал кошку деликатесом. Именно деликатесом - это мнение самих блокадников, потому что были и неделикатесные продукты - клей, вазелин для спуска кораблей на воду, жидкость для протирки стекла, гуталин, кожаные ремни… Другой стороной ужаса был холод. Когда человек мерзнет, он надевает на себя все, что может. Одна из блокадниц надевала валенки на боты, многие закутывались в какие-то покрывала, другие ходили, надев несколько костюмов или пальто. Почему блокадники так страдали от холода? Даже надев десять шуб, человек без жировой прослойки бессилен перед морозом. Этот холод нельзя было вытеснить никакой жарой. Люди и весной ходили в валенках, в пальто.

- Процесс восстановления нормальной жизни был столь же стремителен?
- Город не мог возродиться в одночасье. Люди не могли в одну минуту надеть новую одежду, не могли стереть страшный отпечаток со своих лиц. Что такое облик блокадников - опухшие, отекшие лица, перекошенные от отсутствия витаминов, тела, покрытые болячками, фурункулами, полностью истощенные, на которых нет ни малейшей крупинки жира. Требовалось время, чтобы человек перестал чувствовать озноб. Своеобразный закон термодинамики: сколько времени входил холод в человека, столько времени он должен оттуда выходить. И война никуда не делась, она продолжалась, прямо здесь, город был в войне.

- В чем же была особенность «блокадной этики»? Человек человеку волк или..?
- Любое общество покоится на взаимовыручке. Это отчетливо видно по блокадным документам. Люди старались отблагодарить другого. Пусть не сразу, поскольку у них ничего не было, через месяц, два: тебе принесли варенье - ты отблагодарил поленом дров… Если бы была разобщенность, если бы люди не старались соблюдать этические нормы, если бы более сильные отшвыривали более слабых, город бы не выжил. Поэтому в Ленинграде моральная норма, как ни странно, была и элементом выживания. Казалось бы, возьми себе побольше, обдели другого человека, отними у него кусок хлеба - и выживешь. Нет, не выживешь! Один из блокадников как-то заметил, что человек, который все время просил, не выживал. Выживали те, кто сжимали себя в кулак и заставляли себя не просить хлеб, который им не принадлежит. В одном из дневников, опубликованных Даниилом Граниным и Алесем Адамовичем, подмечено то же самое: если человек знал, что завтра ему дадут хлеба, что он его непременно выпросит, вымолит, - он распадался. Постепенно от него отворачивались окружающие, его старались избегать, и он оказывался в пространстве, где нет морали и где не может быть поддержки. Ведь люди от себя отрывали последнее, и если кто-то этого не хотел понимать, - как можно было с таким человеком общаться.

- Насколько человека поддерживало то, что у него были свое дело, своя работа?
- Сложный вопрос. Существуют фальшивые записки директора Публичной библиотеки, в них рассказывается: для того, чтобы отвлечь людей от голодных мыслей, им предложили обсудить план работы на 1942 год. И будто бы люди так увлеклись этим, что только о плане и говорили. Думаю, это преувеличение. И говорить о том, что человек, посвящающий себя своему делу, в меньшей степени голодает - чаще всего нельзя.

- Расскажите об отношении к смерти.
- Есть воспоминания о том, что люди, которые хоронили умерших, уже настолько к своей работе притерпелись, что делали это зачастую с возгласами: «Ну-ка, давай еще!» Как везли мертвых в машинах? Тела не клали в кузов, а ставили, чтобы в машине могло больше поместиться. Неубранные волосы женщин колыхались на ветру, многие из тел были голыми. И вот такую «толпу» везли на кладбище. Отношение к смерти притуплялось… Многие пишут о том, что когда их близкие умирали, они чувствовали нечто сходное с облегчением - не знаю, насколько здесь уместно это слово. Потому что им и так было тяжело, а тут прибавлялся уход за умирающим, который постоянно стонал, просил кусок хлеба… Это, конечно, не исключает того, что люди испытывали скорбь. Она проявлялась, иногда не сразу, но все равно проявлялась.

Когда говорят пушки, музы молчат

- Есть поговорка, что «в окопах не бывает атеистов». Какую роль играла религия в жизни блокадников?
- Не так давно был издан дневник театрального актера Феодосия Грязнова. Он вспоминает: «… по пути домой зашел в церковь. Народу масса. Одни уходят, другие спешат войти, перекреститься. Целый поток людской». И о такой тесноте в храмах есть и другие свидетельства. По дневнику Любови Викторовны Шапориной (художник, переводчик, создатель первого в советской России театра марионеток. - Прим. ред.) видно, как много людей приходили в церковь, оставляли записки о поминовении усопших. Члены церковных общин помогали друг другу, помогали армии. Они шили теплые вещи для солдат, отдавали им и свои вещи, работали в госпиталях. Хотя это не было их обязанностью.

Другой вопрос, что текстов о религиозной жизни в блокадном Ленинграде практически не сохранилось. Это обусловлено спецификой советской эпохи: люди четко понимали, какие вещи говорить, а какие нет. Но религиозная жизнь в городе не исчезала несмотря ни на какие муки и страдания. Почему таким страшным был обстрел на Пасху 5 апреля 1942 года? Потому что очень много людей собралось у храмов.

- А что значили для блокадников культура и искусство?
- Есть такое выражение: «Когда говорят пушки, музы молчат». Многие пытались доказать, что нет, в блокадном Ленинграде музы не молчали, пытались как-то «облагородить» ленинградскую блокаду. Но она в этом не нуждается, она и без того является подвигом. Но люди думали о том, как спасти себя и свои семьи, а не о том, как сходить в театр или послушать музыку. Поэтому истории, как ленинградцы ходили в театр и получали там эстетическое наслаждение, - не совсем соответствуют действительности. Люди ходили туда, чтобы согреться, чтобы отвлечься, потому что там было светло (все понимают, что такое свет, наличие электричества, для блокадника). По 8-9 раз в день объявлялась воздушная тревога, и, конечно, спектакли прекращались: все обязаны были спуститься вниз; потом снова поднимались наверх… Если бы кто-то продолжил спектакль во время тревоги, это бы было преступлением. Композиторы и художники делали что могли, но они не были средоточием культурной жизни в городе. Недавно издан дневник музыканта Льва Маргулиса, одного из участников исполнения Ленинградской симфонии Шостаковича - страшный дневник. Там подробно рассказывается о том, как музыканты, фактически все, умерли…

В обход иерархии

- Велика ли была разница в качестве жизни между руководящей элитой и блокадниками?
- На этот вопрос лучше ответит мой коллега, историк Кирилл Анатольевич Болдовский, который специально этой темой занимался.

Кирилл Болдовский: Не очень понятен термин «простой блокадник». Это мог быть работник торговли, а мог быть рабочий или иждивенец. Что касается работников государственного и партийного аппарата, различия были, но разница начиналась примерно с завотделом райкома. Те отрывочные сведения в источниках, что у нас есть, показывают, что заведующие отделами питались вместе с секретарями райкома отдельно. Уровень обеспечения низовых работников - инструкторов, не очень отличался от обычных жителей города. Ну, а что касается высшего начальства - оно, конечно, не голодало.

Армию тоже кормили лучше. Обсуждался вопрос о расконсервации армейского неприкосновенного запаса для улучшения снабжения города, но речь об уменьшении норм снабжения военнослужащих не шла. Большинство руководителей Ленинграда в то время были в генеральских чинах и снабжались по нормам членов Военного совета. (Были нормы снабжения рядовых, офицерского состава, генеральского состава, членов Военного совета фронта.)

- Но что-то изменилось относительно мирных времен?
Кирилл Болдовский: В целом в блокаду разница между жителями города и партийной верхушкой была такая же, как и в другие времена. Все говорит о том, что иерархические нормы во всех областях - в области эвакуации, в области снабжения семей, снабжения иждивенцев, - оставались такими же, как до войны. И эти иерархические группы (особенно в партийном аппарате) очень четко делились. Правда, льготы, которые они получали, вызвали бы у нас сейчас смех или слезы. Например, еще в довоенное время назначается человек первым секретарем райкома партии и ходатайствует о выдаче пары сапог, потому что ему просто не в чем ходить на работу, - и это сопровождается длительной перепиской.

- Что можно сказать о коррупции в блокадном Ленинграде?
- Что такое коррупция? Это возможность приобрести что-либо в обход обычных норм, за взятки. Востоковед-иранист Александр Болдырев, например, в своем дневнике пишет, как он в обход нуждающихся, «с помощью прекрасных глаз», купил себе лишний кусок какого-то из пайковых продуктов. Того, что выдавалось по 200-300 граммов, он смог взять полкило. Запись в дневнике В. Кулябко (инициал раскрыть не удалось): когда начали выдавать кашу по талонам, он сказал, что каша очень вкусная, и можно ли ему добавки? Официантка принесла еще тарелку. Он дал ей дополнительно рубль сорок. Пишет в дневнике: «она довольна, и я доволен». Правда, я не знаю, насколько широко все это было распространено… Тот же Болдырев рассказывает, как он пошел в поликлинику и попросил врача сделать ему укол аскорбиновой кислоты. Врач начал мяться, говорить: «Это антисанитарно, не сделаешь, как нужно, вот если бы частным способом». И Болдырев пишет: «Мерзавцы, вымогают деньги! За деньги в поликлинике можно купить все, вплоть до освобождения от работы». И это свидетельство о «низовой» коррупции далеко не единично.

Кирилл Болдовский: Были факты, когда люди, снабжавшиеся лучше (это в основном касалось 1942-1943 годов), обращали излишки своего благосостояния в какие-то предметы мебели, антиквариат, драгоценности. Эти факты вызывали у окружающих отторжение, негативную реакцию.

- А власти как реагировали на эти факты?
Кирилл Болдовский: После 1949 года было собрано столько компрометирующего материала на «блокадных руководителей», что в настоящее время трудно определить, что из этого материала является истиной, а что наговором. Принцип реакции власти был простым: если факт становился широко известным, принимались меры. Если не становился, и человек по другим каким-то делам не «залетал», это могло сойти ему с рук.

- Приведу пример. Был начальник райздравотдела, который проверял ясли. Ясли - «хлебное место»: как только он туда приходил, его вели в столовую. Понятно, что никаких недостатков в работе яслей он «не видел». Он пишет, что все очень хорошо в этих яслях, что его кормят. И он даже не задумывался, что питается за счет детей, что он ест чужой хлеб.

- Известно ли что-нибудь об антисоветских высказываниях, о симпатиях к врагу?
- Об отношении к врагу узнать очень сложно, поскольку сохранились лишь записи слухов, случайно подслушанных разговоров. Люди отлично знали: если они будут слишком громко выступать, то могут быть арестованы за пораженческие настроения. Антисоветские высказывания были, они зафиксированы в спецсообщениях Ленинградского отдела НКВД, и их можно прочитать в книге «Неизвестная блокада», написанной Н. А. Ломагиным. Люди говорили, что город брошен на произвол судьбы, что руководители думают только о себе, что Сталин дает в Кремле обед, а люди умирают с голода. Было много слухов, что Ленинград объявят «свободным городом», то есть сдадут немцам без боя. Люди просто хотели прекращения страданий, и мы не можем осуждать их за это.

- Сергей Викторович, когда вы работали над книгой «Блокадная этика», какую цель вы преследовали? Открыть людям глаза, развенчать мифы? Или это просто работа историка?
- Отвечу словами из предисловия. Эта книга - о цене, которую заплатили за то, чтобы оставаться человеком в бесчеловечное время. Люди, не покинувшие город, возможно, надеялись, что беда обойдет их стороной. Никто и предположить не мог, что им придется пережить. Когда же они поняли, в какой пропасти оказались, им некуда было уйти. Они должны были узнать, какими безмерными могут стать человеческие страдания, жестокость и безразличие. Пришлось увидеть все - своего ребенка, искалеченного после бомбежки, умирающую мать, просившую перед смертью крошку хлеба, но так и не получившую ее. И бесконечную череду других блокадников, призывавших к состраданию и умолявших о помощи. Светлой памяти этих людей, принявших смерть в неимоверных муках, посвящается моя книга.

Беседовал Сергей Бабушкин
Источник: aquaviva.ru/journal/?jid=44437.

Сергей Викторович ЯРОВ: статьи

Сергей Викторович ЯРОВ (1959-2015) - историк, доктор исторических наук: Видео | Интервью | Статьи | О Человеке | Аудио | Фотогалерея.

КАК РАССКАЗАТЬ О БЛОКАДЕ ЛЕНИНГРАДА?
о том, что нужно помнить, а о чем лучше забыть, рассказывая о блокаде Ленинграда и людях, ее переживших


14 сентября 2015 года в Петербурге скончался доктор исторических наук Сергей Яров - профессор Европейского и Герценского университетов в Санкт-Петербурге, автор книги «Повседневная жизнь блокадного Ленинграда», получившей премию в области научно-популярной литературы «Просветитель». В память о выдающемся историке мы публикуем лекцию, прочитанную Сергеем Яровым незадолго до смерти в Лектории Политехнического музея.
*

Я расскажу о повседневном быте города, который оказался в условиях нечеловеческой катастрофы, и о том, что происходило с людьми, невольно ставшими участниками беспримерных страданий. Катастрофа - это тот самый момент истины, который позволяет с максимальной силой обнаружить то, что никогда не выльется наружу в спокойное время.

Темой блокадного Ленинграда я начал заниматься несколько лет назад - где-то в 2005-м, - и, надо сказать, это один из тяжелейших сюжетов, которые мне приходилось разбирать. До этого я изучал политическое сознание людей в переломные годы революции, когда люди должны были приспосабливаться к новой власти, должны были терять те или иные свои политические привычки, пытаться вжиться в эпоху. Несмотря на различия этих тем, и там, и там - катастрофа, сцены, действия, жертвы.

Первое знакомство с блокадными документами просто ошеломило меня. В первую очередь стало понятно, что это не та блокада, которая привычна для нас. Это блокада страшная, при описании которой надо выбирать каждое слово, чтобы не задеть чувства выживших. В документах, в дневниках мне явились такие страшные факты, реалии, опубликование которых может нанести обиду, может огорчить. Но этих людей мы не можем судить, не можем выносить им какие-то моральные вердикты. Мы должны их слушать и понимать, в какой бездне они оказались.

Но, прежде чем рассказывать, я бы хотел указать, по каким источникам сделана моя книга и что, собственно, является основой моей лекции. В первую очередь это огромное количество дневников. Считается почему-то, что общество 1930-1940-х годов боялось вести дневники, остерегалось, что у него не было привычки к дневникам. Но в Ленинграде, скажу откровенно, я обнаружил сотни дневников блокадного периода разной степени протяженности, разного объема, разной фиксации интереса на тех или иных сюжетах и событиях. Второй источник - это воспоминания. Понятно, что воспоминания создавались позднее описанных в них событий. Понятно, что «блокадный канон», утвержденный в 1960-1970-е (а начал формироваться он еще раньше  в 1950-е), не мог не сказаться на точках зрения тех людей, которые писали свои мемуары. И третий источник - интервью с блокадниками. К сожалению, многие из них не дожили до выхода моих книг. Но именно общение с ними помогло мне понять некоторые вещи, информацию о которых нельзя почерпнуть из публикаций. Например, выяснилось, что самым опасным для ленинградцев были даже не бомбежки, а зенитки, которые стреляли во время авианалетов. Зениток было очень много в городе. Они не попадали по самолетам - те летали в темноте и на большой высоте, - и снаряды сыпались на головы людей. Самое страшное было оказаться во время авианалетов на улице, но не из-за того, что бомбили, а из-за бесчисленного количества обломков, сыпавшихся с неба. Или такой вот еще эпизод. Я спрашивал у блокадников: 22 июня вы, наверное, где-то отдыхали? А мне отвечали: нет, 22 июня не было выходным днем. Я удивлялся: как же так, это же воскресенье - 22 июня 1941 года? А мне объясняли, что была так называемая шестидневка и выходными в июне 1941-го были 18-е число и 24-е. То есть иногда совпадали выходные дни с субботой и воскресеньем, а иногда не совпадали. Такие вот мелочи можно узнать только из интервью. Ну и, наконец, четвертый, самый редкий, блокадный источник - письма. В основном отправители просили еды, денег. Естественно, чтобы как-то разжалобить адресатов, в письмах приводились страшные подробности блокады, и именно эти подробности не пропускала военная цензура. И там, где человек просил кусок хлеба, рассказывая, в каких условиях живет, - там цензура вымарывала любые упоминания об ужасах блокады. Адресат в результате получал короткое сообщение - «дайте хлеба!» - без мотивации того, почему это необходимо. А люди в это время находились на грани смерти. Конечно, какие-то письма доставлялись с оказией, но из-за того, что транспорта не было почти никакого, такого рода посылки не могли быть широко распространенным явлением.

Прежде чем рассказать о быте блокадного Ленинграда, я бы хотел коснуться темы того, как сама блокада повлияла на людей. Главным следствием голода и холода была апатия. Люди не замечали друг друга, бродили по улицам подобно сомнамбулам. Люди - не все, понятно, но многие - думали лишь о том, чтобы выжить прежде всего самим, а также чтобы выжили их дети, родные. Было несколько, так сказать, кругов. Быстрее всего нормы морали отмирали в общении с незнакомыми людьми, слабее - в общении с ближним кругом, с детьми, с родителями.

Собственно голод начался где-то 12 сентября. До этого дня война хоть и шла, но город не был военным, блокады не было. Люди даже не выкупали тот хлеб, который полагался им по карточкам. К тому же столовые разные работали, и там были вполне приличные блюда. Но в середине сентября нормы по карточкам были понижены два раза подряд с разницей в несколько дней. И тогда началась паника. Первые симптомы голода стали ощущаться с начала октября. Один из очевидцев пишет, как в столовой было написано: «Продаются конские котлеты». Все ужасно возмущались - желающих купить эти конские котлеты, естественно, не обнаружилось. Но буквально через несколько дней конские котлеты стали дефицитом. Далее происходило тотальное, быстрое исчезновение всех продуктов из магазинов. То же касалось аптечных продуктов, которые, как вы, вероятно, знаете, потом стали использоваться не по назначению, даже детская присыпка использовалась для производства лепешек. Я еще коснусь темы блокадной еды - это страшный вопрос.

Так что делалось с людьми? Что вообще происходит с человеком, когда он начинает голодать? Первый симптом: люди начали постоянно говорить о еде. Если раньше были какие-то разговоры об искусстве, то теперь все разговоры начинались с того, что люди спрашивали друг у друга: сыты ли вы, хватило ли вам обеда - и тут же чистосердечно признавались, что сами голодные. По некоторым воспоминаниям хорошо прослеживается деградация столовых. Сначала это были учреждения, которые действительно очень хорошо подкармливали ленинградцев. Но со временем изымались продукты за продуктами, и вот уже суп белесый-белесый без единого какого-то наполнения. Есть записки одной девочки, которая ела этот суп и считала, сколько в нем макарон, и насчитала одиннадцать «макароник». Потом в столовых исчезла посуда. Уж не знаю, по какой причине - до сих пор это не выяснено, - но ни ложек, ни вилок, ни тарелок не стало. Понятно, что люди были вынуждены приносить посуду из дома, но, поскольку требовалось не только съесть самим, но и часть продуктов унести домой, использовались разные банки - в том числе ржавые консервные. О санитарии говорить тут, конечно, не приходится, и с каждым месяцем блокады происходило все большее разложение быта столовых, быта их посетителей. Ну понятно же, что если человек приходит и ему дают кашу, которую нечем есть, он начинает есть ее рукой и суп рукой… Один блокадник - я сначала постеснялся использовать этот отрывок в книге, а потом махнул рукой - писал: «Лакают суп, как коты». Есть записки Ильи Глазунова. У него погибла вся семья в блокадном Ленинграде: мать, отец, родственники. Самого его вывезли. Глазунов пишет: «Голова ясная, но очень слабая… Иногда в ушах звон. Удивительная легкость перехода из одного состояния в другое. Оживают и материализуются образы прочитанных книг, увиденных людей, событий». Многие об этом писали, что как-то очень легко все прочитывалось, просматривалось, но - мгновенно исчезало. Это было определенным предвестником скорой смерти. Как, положим, и употребление ласково-уменьшительных имен по отношению к еде. У Ольги Берггольц было: когда слышишь от человека слова «хлебец», «супчик» - это все, это симптом того, что человек умрет недели через две от голода. Все эти уменьшительные слова - признак того, до чего дошел человек, как он голодает, насколько он дистрофичен. И, главное, зацикленность его на этом «супчике». Интимное общение с едой и являлось в какой-то мере признаком того, что ни о чем уже человек не думает - только о еде.
    
Сначала люди старались не опускаться, но чем дальше, тем меньше их интересовало, во что одеты, как выглядят. Вот чем характерна блокада? Был системный распад. Положим, человек хотел быть умытым, но - где взять воду? И как ее согреть? Ведь не работает водопровод. И нет топлива. И в доме плюс три градуса. Попробуй раздеться, помыться. И это не сегодня и не завтра, а каждый день. Плюс три. Причем хорошо, если плюс, а ведь бывала и минусовая температура. Люди надевали на себя пальто, несколько шапок - ничего не спасало. Есть такой термодинамический закон, который отметили блокадники: сколько времени в человека входит холод, столько он и выходит. Холод входил четыре-пять месяцев в году, а выходил, получается, все лето. Сейчас это может вызвать удивление, а в блокадном Ленинграде женщина, одетая в августе в полушубок, была нормальным явлением. А почему бы не носить одеяла поверх полушубков? Или не надевать валенки прямо на боты? Почему нет? Или вот - красивое пальто. У горожан была приличная одежда, но надевали почему-то самое тряпье. Об этом не раз мне говорили блокадники - и сами удивлялись, отчего так. А правда в том, что люди понимали: никакое платье, никакое пальто не сделает их красивыми. Вы представляете себе, что такое блокадные лица после цинги? Лица с язвами, с фурункулами, с отеками? И вот наденет женщина красивое пальто - и куда она в нем отправится, когда у нее отекшее лицо, изъеденное язвами? Причем отеки были не самым страшным явлением. Куда страшнее было опухание. Почему, кстати, опухали? Многие связывали это с тем, что все абсолютно размачивалось в воде. Вот, положим, 150-граммовый кусок хлеба - что это? Съел его за минуту - и нет его. А разведешь его в воде, и кажется, будто это большая тарелка супа. А еще пили кипяток. Обязательно с солью. Считалось, что в отсутствие витаминов соль - какой-никакой минерал. Но вы сами знаете, какими бывают последствия злоупотребления солью. То есть много объяснений опуханию, но итог один: сначала опухали ноги, потом голова - так, что глаза не видели. Уж не буду деликатные детали приводить, объясняя, что конкретно опухало сильнее, - человек опухал весь. И вот он видит, с каким ужасом смотрят на него прохожие, и понимает, что ему уже все равно. И зачем тогда следить за собой, зачем мыться? Разбухал даже язык, и речь становилась замедленной - это во многих дневниках было зафиксировано, - как будто человек что-то долго-долго припоминает в разговоре. Разбухший язык (тоже последствие цинги) - это когда кислое кажется сладким, сладкое - соленым. Цинга со страшной силой обнаружилась весной 1942-го. С ней пытались бороться в том числе употреблением напитка из хвои. Но понимаете, на голодный желудок напиток из хвои… Было такое выражение - я заранее прошу простить меня, но, говоря о блокаде, нельзя обойтись без некоторого натурализма - «вылетели три дня в трубу». Некоторые, конечно, были уверены в чудодейственности этого напитка: вот я его выпью, и мне станет получше. И пили-пили-пили. И - распухали. А цинга ползла по телу такими пятнышками фиолетового оттенка (хотя разные были оттенки), и никакая хвоя не могла заставить эти пятнышки исчезнуть. Зато исчезала брезгливость. Говорить об этом тяжело, но понятно же: чтобы выжить, люди шли на все. И я даже не хочу говорить об этом, потому что у вас может появиться неверное впечатление о блокадниках… Но, к сожалению, где только не питались. Какие только суррогаты не использовались в еде. Жидкость для помывки стекол. Гуталин. Подошвы кожаные от сапог. Технический жир ужасный. Есть его было невозможно, но, как писал один блокадник, «сытный, подлюга, сытный». Вы понимаете? Технический жир для смазки механизмов. В некоторых домах ели даже фрагменты деталей - например, свиные валики от станков. И самое жуткое было то, что, прежде чем варить, их нужно было вымачивать в течение двух недель, иначе человек умирал в страшных мучениях от отравления. Сложнейший рецепт: сначала отмочить, потом заново замочить, потом варить, сливать, кипятить… А голодный человек - ну сколько он может на все на это смотреть? Иногда не выдерживали, съедали… И все кончалось страшно. Многие вспоминают, как, поголодав несколько месяцев, с восторгом описывали, какой вкусный столярный клей, как одной плитки на целую неделю хватило. А один человек описывал, как гуталином питался. Понятно, что это был самый плохой гуталин, сделанный из каких-то остатков костной муки каких-то рыб. И вот человек записал в дневнике: «Какая хорошая еда, гуталин. У меня и кожа глаже становится, не зря все ж для кожи его используют». Интересный момент: люди вели постоянные разговоры о еде. Огромное количество таких записей содержится в любом дневнике. Независимо от того, интеллигентный человек его писал или неинтеллигентный. У меня в книге есть отрывок: мать и дочь мечтают, что они будут есть после блокады. На этом воображаемом пиршественном столе чего только нет: и колбаса, и каша, и пирожки с тем, с третьим, с пятым, и картофель, лоснящийся маслом… Это страшный документ. Это показатель того, до чего доходили люди в блокадном Ленинграде.
    
Бомбежки, конечно, были одним из самых варварских преступлений, что были совершены против Ленинграда. Понятно, что не нужно было бомбить весь город. Понятно, что не было такого количества вооружения, чтобы бомбить без остановки. Фиксировали на каких-то производствах: штабах, складах, вокзалах. Но прежде шла так называемая прицелка бомбометания в радиусе 400 м. То есть прежде чем поразить нужный объект - и посмотреть, дымится он или не дымится, как именно дымится и какой это дым, густой или не густой, - 400-метровый участок обрабатывали. По воспоминаниям Виталия Бианки, побывавшего в Ленинграде весной 1942 года, в городе было огромное количество женщин без рук, без ног. Просто не успевали убежать. Но самолеты использовали до ноября 1942-го. Потом стали жалеть - самолетов мало, они требуются в других местах, - и Ленинград начали бомбить пушками, которые находились в Тосно, в пятидесяти километрах от города. Естественно, куда попадет снаряд, пущенный из Тосно, никто знать не мог. Мне одна блокадница рассказывала, что начинали бомбежку ровно в восемь часов, когда закрывались заводы. И если начиналась бомбежка, с заводов никого не выпускали - просто запирали двери. Блокадники молились: только бы немец начал обстрел в «восемь ноль два», тогда бы успели за две минуты выбежать с территории завода и добежать до дома. Но - нет. Немец всегда бомбил за несколько секунд до звонка. Это была психическая атака против населения.

Чудовищные страдания испытывали люди от этих бомбежек, и особенность их была еще в том, что, в отличие от авианалетов, к ним невозможно было подготовиться: бомба уже летит, а никто еще не знает, что она летит. Несколько секунд до того, как она ударит по этой площади, но об этом никто даже не догадывается. Защититься, спрятаться было невозможно. Как спасались? Есть описание того, как люди выходили на крыши, несли свою вахту. Сняли даже Шостаковича за этим делом… Но, знаете, неловко смотреть эти кадры: за Шостаковичем идет кинобригада, он и одет как-то нелепо, в какой-то шинели. Какой-то постановочный кадр - композитор позирует, как бы иллюстрируя мужество блокадников Ленинграда. Но что касается людей - не Шостаковича, который, как известно, был в конце сентября 1941-го вывезен из города, а людей, которых в городе оставили умирать, - то дежурства на улице были очень страшной вещью. Ну представьте: крыша, зима, минус 25, продуваемый всеми ветрами человек, голодный, истощенный, больной, постоянно кутающийся в какую-то одежду. И как заранее узнать, какая бомба упадет на крышу? Хорошо, если зажигательная, а если фугасная? Есть такой мрачный блокадный анекдот (вообще анекдотов было много): меняю две зажигательные бомбы на одну фугасную, но в другом районе. Пытались защитить горожан посредством оповещения, так называемого метронома (когда радио не работало, в эфире стучал метроном, и быстрый стук означал тревогу. - Ред.). Но метроном был хорош, когда шли авианалеты, а когда налеты прекратились и город начали бомбить из орудий, тут никакой метроном уже помочь не мог. Кстати, вопреки официальной истории, радио в первую блокадную зиму не работало. Ольга Берггольц лежала дома в состоянии дистрофии и не могла никак выступать по радио.

Когда начались смерти от дистрофии, долго не могли понять, от чего человек умер. Патологоанатомы работали, вскрывали тела, но не обнаруживали ни одного органического поражения. Все в целости, все работает - от чего умер? И только потом было определено название - дистрофия. До блокады, насколько я знаю, слово это не употреблялось. Я нашел письмо, в котором одна женщина писала матери, что стала дистрофиком, а мать ей отвечала: «У тебя новая специальность? Никогда о такой не слышала». Как выглядел дистрофик? Во-первых, человек переставал следить за собой. Естественно, на него начинали смотреть косо. Во-вторых, человек без конца говорил, говорил, говорил безостановочно - а ведь не каждый способен такое слушать, да? Всем было понятно, почему человек стал таким, но все сжимали себя в кулак. Блокада была жестокой школой проверки на человечность. Вот почему каждое слово нужно выбирать, говоря о блокаде. Но возникает вопрос: а как тогда вообще о ней рассказывать? Когда мне приходилось разбирать, мягко говоря, сложные эпизоды, я старался не упоминать фамилии (и даже ссылки на источник не указывать), но ведь так тоже не может быть. Источник должен быть. Но что делать, если источник прямо указывает на то, откуда что взялось, и каждый может проверить, догадаться? Например, было несколько столовых привилегированных для обессиленных людей. Но - жестокая блокадная правда! - заинтересованы были в первую очередь в том, чтобы спасать людей нужных. «Нужных» в смысле «ответственных». Есть документы об этом, стенограммы сообщений. Там прямо так и написано: подкармливал наиболее ценных инженеров и рабочих, специалистов, а не дворников. Рождалась новая этика. Сейчас попробуй такое сказать. Или человек попал под бомбежку, погиб, и кто-то пишет: наконец решился вопрос с сокращением штата, а то так было трудно найти кандидата на сокращение. Реальность блокады - как и любая реальность катастрофы - заставляла людей делать вещи, которые ни один нормальный человек не хочет делать. И чем чаще приходилось их делать, тем быстрее менялось сознание. Например, проверяют детей - все почти истощены и нуждаются в дополнительном питании. И врач должен на каждой карте написать: нуждается в дополнительном питании. Но один говорит другому: а как же мы на всех картах такое напишем? И приходится выбирать. Одного ребенка кормят, другого нет. Один выживает за счет другого. Кажется, оба имеют право выжить, но нужно выбрать одного. Так происходило постепенное ожесточение морали. В конечном счете притуплялись чувства, притуплялись нервы. Человек уже не так болезненно реагировал на какие-то вещи. Приведу пример: эвакуация детей. Всех было трудно эвакуировать - особенно тех, кто был совсем слабым. И потому устраивали экзамен: возьми метелку, подмети. Или дойди от стенки до стенки. Осталось свидетельство, что на одном из таких экзаменов в комнату неожиданно вошли тетки из исполкома и начали шуметь: «Да что вы делаете? Да разве так можно?» А им ответили: а дайте нам людей, чтобы мы всех детей могли вывезти. Возникал вопрос: а что делать с теми, кому неминуемо станет плохо в пути, кто за ними будет ухаживать? Опять же нравственный выбор, который часто оказывался весьма жестоким. Но обвинять никого нельзя. Надо просто помнить, что так было.
     
Одна из самых страшных тем блокады - мертвые. Гробы использовали где-то до середины декабря. Потом начались так называемые пеленашки. Вот в фильме Сергея Лозницы «Блокада» показано: на улице труп лежит. Почему-то в валенках… Обычно дело этим не кончалось - и валенки снимали, и каннибалы тоже… Я уж не стал касаться этой темы, вы простите… Короче, всячески оскверняли тела: искали продовольственные карточки, развязывали веревки… Многие трупы не довозили до кладбища. Трупы соседей, чужих людей - просто бросали их на дороге. А еще трупы вываливались из машин, и за ними тоже никто не возвращался. В одеяло, в бумагу укутывали людей. Свозили к моргам, где были крысы. В городе вообще расплодилось очень много крыс - но я не буду касаться этой темы, слишком особенная она, очень неприятная… Когда хоронили детей, гробы делали из бельевых ящиков. Одна из мемуаристок пишет, что ей сказали, будто в одну пятитонную машину погрузили пятьсот человек. Она не поверила. Ну как это возможно - пятьсот тел в одной машине? А оказалось - это из Дома малютки. Пятьсот младенцев.

Несколько слов о кладбищах. Вообще они, конечно, представляли собой мерзость запустения. Все гробовщики вымерли еще в ноябре-декабре 1941 года. Было даже исследование - почему это произошло? Да потому, что люди много ели-пили, а когда началась блокада, организм, привыкший к интенсивному усвоению пищи, не смог выжить на тех крохах, что выдавались. Роль гробовщиков исполнял весь город, и это была тяжелейшая работа. Был даже случай, когда человек, которого послали на очистку кладбища, умер у могилы, куда помогал укладывать тела погибших ленинградцев. Да, гробовщикам платили. И это один из вопросов: почему нельзя до конца посчитать количество жертв блокады? За усиленную работу по захоронению выплачивался дополнительный паек: 100 г водки и, кажется, 200 г хлеба. Естественно, если шли переработки, давалось больше. К сожалению, были иногда и приписки. Но тут, как я уже много раз говорил, никого укорять не надо - хорошо, если эти приписки спасли кому-то жизнь. Поначалу люди пытались сами рыть могилы, но под конец, обессилевшие, они просили об этом других людей. И было много стервятников, которые, не стесняясь, торговались. Обычной ценой похорон была буханка хлеба. Мне попалось письмо, где женщина пишет: «С нас спросили аршин материи, сто рублей, полбуханки хлеба». Я сначала не понял - странное какое-то перечисление. Обычно просили одно, а тут сразу семь разных предметов. Потом до меня дошло, что эти самые стервятники спрашивали про все разом: а есть ли у вас это, а это есть, а вот это, а третье, а четвертое. Это перечисление - свидетельство того, как обирали несчастных людей. Под конец блокады, как мы знаем, был использован вахтенный метод захоронения. Общее число погонных метров вырытых ям составляло двадцать два километра. Расстояние между Царским Селом и Ленинградом. Представляете себе? Многие желали, чтобы их родных хоронили не в огромном рву, где непонятно кто и где, а с краешку. Чтобы хотя бы примерно знать, что есть вот такое местечко, про которое можно быть уверенным: вот здесь покоится такой-то. Некоторых привозили в гробах, желая сделать что-то похожее на приличные похороны. Но гробы тут же шли в костер, у которого грелись члены похоронной команды. Из этого не делали тайны. Более того, когда вышло постановление, что обязательно надо хоронить в гробах, один гроб был на всех: одна команда клала своего покойника, потом вынимала, передавала гроб следующей команде, и так до бесконечности. Люди боролись с бюрократическими ритуалами. Возможно, конечно, что ритуалы эти были благими и их устанавливали для того, чтобы в жутких условиях церемония захоронения не превратилась во что-то совсем уже варварское. Однако, несмотря на это, варварской она все же стала.

Надо сказать, что большое количество мертвых лежало в квартирах блокадного Ленинграда. В силу нескольких причин. Например: не надо было сдавать карточки. Это только сначала был четкий порядок: умер человек, родственники его похоронили, карточки сдали. Но вы же помните, о чем я только что сказал? Чтобы похоронить, нужно было скопить буханку хлеба. А хлеб выдавался на декаду - то есть на десять дней - по 100-150 г. И вот соблазн: лютые морозы, голод… В общем, когда начали очищать город, выяснилось, что некоторые квартиры были превращены в локальные кладбища.

Вообще, говоря о квартирах блокадного Ленинграда, нельзя не упомянуть о таком явлении, как буржуйки. Так как всю квартиру отапливать было невозможно - не было дров, да и почти в каждой комнате уже лежал, простите, мертвый человек, - обычно жили на кухне. Ну, вы знаете особенность буржуйки: она быстро нагревается, но быстро остывает, и температура в помещении опускалась до минусовых отметок за очень короткое время. От буржуек, естественно, шла копоть. Коптилась дверь, коптились обои, стены, потолки и, самое страшное, лица людей. И тут - либо не пиши о блокаде, либо рассказывай, как оно есть. Огромное количество закопченных, черных лиц было характерной приметой блокадного Ленинграда. Надо сказать, что девушки испытывали по этому поводу стыд. И одна с гордостью записывала в дневнике, что вот только что от нее вышли матросы и сказали, что «в первый раз встретили такую чистую». Есть очень трогательные описания того, как девушки в столовых при виде мужчин старались отворачиваться. Почему? Да потому что помимо копоти лица становились, что называется, носатыми. Вообще, когда человек сильно худеет, нос сильно начинает выдаваться. И хочется выглядеть очаровательно, обаятельно - а тут этот нос. Далее, один из блокадников вспоминал, что девушки в столовой старались отсоединиться от мужчин. Почему? Потому что надо было очистить пальцем тарелку. Маленький слой жира оставить в тарелке - там, где уже ели обойный клей, столярный клей, - немыслимо, сами понимаете… Облизывание тарелок - одна из примет блокадного Ленинграда. И кто читал воспоминания Дмитрия Сергеевича Лихачева, обратил на это внимание. Интеллигентнейший человек, переводчик, он пришел в столовую Академии наук, а ему сказали: вы не кандидат, вы не имеете права ходить к нам. А он был так голоден, что ждал, когда кто-нибудь доест, а потом облизывал тарелки. Страшно такое читать.

Вообще в блокадном Ленинграде в какую дверь ни войдешь, в какое окно ни выглянешь - везде был ужас, который невозможно даже себе вообразить. Я прошу верить мне на слово: ни одно представление о блокаде - в том числе и мое - не способно передать тот ужас, который пережили блокадники. Мне многие говорили, что книгу мою не могут дочитать до конца - людей начинает трясти. Теперь-то я знаю, что есть черта, за которой люди инстинктивно пытаются оберечь себя от страданий. А блокада - это тотальное страдание. У вас может возникнуть ощущение, что я сгущаю краски. Но уверяю вас: я, наоборот, говорю мягко, пытаюсь найти каждому явлению оправдания. И я не рассказал вам, как в помойках рылись, как в очередях за тарелкой супа плакали, выпрашивая лишние порции копеечного супа. Я не стал особенно травмировать и рассказывать о детях несчастных, которых находили около тел погибших матерей. Это самое страшное описание вообще, которое мне когда-либо приходилось читать: чудовищное количество вшей, ребенок обгладывает мать, его самого едят крысы… Вы уж простите меня за сумбурное повествование, но о блокаде иначе не расскажешь. Помню, когда я в первый год изучил около трехсот документов, связанных с блокадой, на меня каждый день наваливалось это страшное. И это было не самое легкое время в моей жизни.

Записала Наталья Кострова
Источник: Colta.ru | Все о культуре и духе времени 



БЛОКАДНАЯ ЭТИКА: ПОНЯТИЕ О СПРАВЕДЛИВОСТИ

Понятие о справедливости в еще большей степени, чем понятие о чести, упрочалось в блокадных условиях посредством придирчивого (а порой и пристрастного) наблюдения за другими людьми и, как и последнее, основывалось на осуждении неприемлемых поступков. Личные наблюдения и слухи служили почти что равноценными источниками: последним нередко доверяли безоговорочно. Люди воспринимали нравственные уроки не всегда лишь на примерах бескорыстия и благородства. Таковым даже не очень верили и встречали их нечасто. Неприязнь же к нарушению нравственных заповедей оказывалась более эмоциональной, обостренной, суровой, и вследствие этого их утверждение происходило быстрее и прочнее.

“Вот мы здесь с голода мрем, как мухи, а в Москве Сталин вчера дал опять обед в честь Идена. Прямо безобразие, они там жрут <…> а мы даже куска своего хлеба не можем получить по-человечески. Они там устраивают всякие блестящие встречи, а мы как пещерные люди <…> живем”, - записывала в дневнике Е. Мухина.[1]  Жесткость реплики подчеркивается еще и тем, что о самом обеде и о том, насколько он выглядел “блестящим”, ей ничего не известно. Здесь, конечно, мы имеем дело не с передачей официозной информации, а с ее своеобразной переработкой, спровоцировавшей сравнение голодных и сытых. Ощущение несправедливости накапливалось исподволь. Такая резкость тона едва ли могла обнаружиться внезапно, если бы ей не предшествовали менее драматичные, но весьма частые оценки более мелких случаев ущемления прав блокадников - в дневнике Е. Мухиной это особенно заметно.

И такие примеры несправедливости не просто кратко отмечаются. Приводится целая цепочка аргументов, доказывающих неприемлемость подобных фактов. Авторы находят меткие слова, даже метафоры, придают заостренность высказанным обвинениям. В дневнике Л. Р. Когана имеется запись о том, что без “больничного листа” не выдают жалованье. Он не только подчеркивает абсурдность этого обычая (“больной получает зарплату лишь после выздоровления, в то время как нуждается гораздо больше, чем здоровые”),[2] но и выражает свое возмущение едкими замечаниями. Те же приемы обнаруживаются и в записях инженера В. Кулябко, узнавшего о начале “коммерческой” продажи белого хлеба. Дана жесткая оценка ее “выгод” - они кажутся сомнительными прежде всего по этическим соображениям. Такая продажа допустима, если белый хлеб можно одновременно получать и по “карточкам”. А если нет? Тогда “окраска” этого коммерчества “дрянная”.[3]  Он так возмущен, что ему трудно обойтись одной фразой. Эмоциональное легче выразить простым, почти разговорным языком: “Кто имеет деньги - кушайте белый, а кто с ограниченными возможностями - может лопать черный. То же деление на имущих и неимущих”.[4]  Дидактика этих слов предназначена не для себя, а для других, которые когда-нибудь прочтут дневник. В. Кулябко, не скрывая, надеется на это. Тем логичнее и убедительнее будут высказаны нравственные правила: их цепочку нельзя в этом случае нарочито оборвать, она - остов назидательных сентенций. Обратим внимание на фразу о неимущих. Когда мы оцениваем понятие о справедливости в 1940-е годы, то всегда должны иметь в виду, что оно во многом упрочилось пропагандой уравнительности в предыдущие годы. О “революционном аскетизме” говорить не приходится, но чем тревожнее было время, тем быстрее заимствовались из идеологического арсенала прошлых лет категоричные нравственные приговоры.

Первый и, пожалуй, самый важный признак справедливости для ленинградцев во время блокады - это именно отсутствие привилегий. Их не должно быть - таков рефрен многих дневниковых записей того времени. Не всегда люди, так говорившие, имели силы отказаться от подобных даров, но последние обычно оказывались столь малыми, что это позволяло не замечать возникавших в таких случаях отступлений от этики. Отметим также, что блокадники откликались не только на те несправедливости, которые затрагивали их прямо, но и на те, которые касались других горожан. Тем самым сильнее обличали своего личного обидчика - он оказывался и обидчиком многих, что усугубляло его вину.

Слухи о привилегиях, упрочая представления о справедливости, нередко, как и полагалось им быть, являлись преувеличенными, но четко обнаруживали одну и ту же направленность. “Чины, по слухам, жили хорошо” - так емко сформулировала А. О. Змитриченко[5] основную тему не очень громких частных разговоров, отмеченных в городе. Слухи не нуждались в доказательствах (иначе они не были бы слухами), но важнее то умонастроение, которое они отражали.[6] И поэтому оппозиционный их тон не являлся случайностью.

Ярче возмущение проявлялось тогда, когда неравенство было наглядным и очевидным для всех. Это происходило нередко при распределении премий и подарков.[7]  Удовлетворить всех было невозможно, да и не ясно, так ли уж хотели этого те, от кого здесь многое зависело. Четких критериев поощрений не существовало - доблокадная практика тут не всегда была применима. Обиженные во всем видели подвох и кумовство, и чаще прочего - корысть начальства. Иначе и быть не могло: знали, что “подарки” не являлись равноценными для всех.

Не меньше жалоб слышалось и в столовых. Г. А. Князев замечал, с какой обидой воспринимали сотрудники Академического архива, стоявшие в длинной очереди в столовую, выдачу одним из них желтых, а другим - красных билетов. Обладатели последних могли питаться в особом отделении, где “столующихся” было мало.[8] Неприглядным казалось деление блокадников на особо ценных, которых надо кормить в первую очередь, и менее ценных. Обиды людей, оскорбленных тем, что их считают “мелюзгой”, сказывались сразу. Д. С. Лихачев вспоминал, как его друга, литературоведа В. Л. Комаровича, опухшего и голодного, отказались пустить в академическую столовую, хотя прежде он имел на это разрешение. “Получив отказ, подошел ко мне (я ел за столиком, где горела коптилка) и почти закричал на меня со страшным раздражением: „Дмитрий Сергеевич, дайте мне хлеба, я не дойду до дому!“”.[9]

Детали этой драматической сцены представить нетрудно. Сколь бы окружающие ни сочувствовали пострадавшему, но нужно было выжить и самим. По описанию Д. С. Лихачева видим, что посетители столовой молчали и старались не замечать Комаровича - любой мог подвергнуться той же участи. Не могли не отметить, как он опух от недоедания, - но ни одного движения, ни слова поддержки. Выскажешь их - и надо чем-то помочь, а как на это пойти, если для них академическая столовая стала последней надеждой на спасение. Он мог бы попросить хлеба и тихо, и ему бы не отказали: Д. С. Лихачев помогал и ранее, помог и в этот день, делился продуктами и позднее. Крик - это сгусток неприязни к тем, кому выдают дополнительный паек. Почему они имеют право на это, а он нет? Крик - это, может, и попытка испугать власти возможным громким скандалом: не бросят же ученого умирать здесь, если у него нет сил дойти до дома, передадут его слова тем, кто дает пропуск в столовую. Откуда ему знать, что председатель Ленгорисполкома П. С. Попков не обращал внимания на письма академика И. Ю. Крачковского, где просьбы о спасении соединялись с намеками на возможную ответственность за гибель маститого ученого, известного и “верхам”.

“Почему не выдается масло иждивенцам?” - спрашивает Н. П. Горшков.[10]  “Ведь они исполняют тяжелую работу, убирают отходы, несут трудовую повинность, чистят улицы и дворы. Иждивенцы - это и дети старше двенадцати лет, а им масло необходимо. И как его достать, если на предприятия не принимают подростков младше шестнадцати лет?”[11] Масло распределяется несправедливо - это так задело Горшкова, что он посвящает данному вопросу целый абзац в своем дневнике, больше похожем на краткую сводку погоды и обстрелов.

Сострадание, однако, проявляется и тогда, когда целесообразность жестких мер не подлежит сомнению. “Кормят „рационно“ преимущественно рабочих и служащих, - отмечала в июле 1942 г. М. С. Коноплева. - Видимо, стараются поддержать в первую очередь нужных городу работников”.[12] Эта часть записи еще имеет нейтральный характер. В следующем предложении оценки расставлены без всяких оговорок: “Иждивенцам предоставляется или эвакуироваться, или… умирать”.[13] “Мы голодаем и замерзаем. Кто-то спасается, получив легально особый паек… А мы - „второй категории“”, - вторит ей Г. А. Князев.[14]

Необходим ли такой порядок, когда размер пайка зависит от возраста человека, тяжести его труда, полезности его для целей обороны? С этим не спорят. Но справедлив ли этот порядок? Сколь бы разумными ни были доводы, у блокадников никогда не исчезает чувство протеста из-за того, что их права ущемляют. Здесь выявляется особое, если можно так выразиться, “довоенное” представление о справедливости. Оно связано не с прозаичными расчетами, а с осознанием ценности каждого человека, имеющего право на жизнь, на уважение, на сострадание. Можно не один раз доказывать ему, что только так и дОлжно поступать во время катастроф, - но кто, даже согласясь, не ощутит при этом обиды, кто захочет признать себя никчемным, бесполезным, заслужившим лишь то, что имеет?

Ощущение несправедливости из-за того, что блокадные тяготы по-разному раскладываются на ленинградцев, возникало не раз - при отправке на очистку улиц, из-за ордеров на комнаты в частично разрушенных домах, во время эвакуации, вследствие особых норм питания для “ответственных работников”. И здесь опять затрагивалась, как и в разговорах о делении людей на “нужных” и “ненужных”, все та же тема - о привилегиях власть имущих. Врач, вызванный к руководителю ИРЛИ (тот беспрестанно ел и “захворал желудком”), ругался: он голоден, а его позвали к “пережравшемуся директору”.[15]  В дневниковой записи 9 октября 1942 г. И. Д. Зеленская комментирует распоряжения руководства теплоэлектростанции о выселении всех живущих на предприятии и пользующихся теплом, светом и горячей водой. То ли пытались сэкономить на человеческой беде, то ли выполняли какие-то инструкции - И. Д. Зеленскую это мало интересовало. Она прежде всего подчеркивает, что это несправедливо. Одна из пострадавших - работница, занимавшая сырую, нежилую комнату, “принуждена мотаться туда с ребенком на двух трамваях <…> в общем часа два на дорогу в один конец”.[16]

“Так поступать с ней нельзя, это недопустимая жестокость”.[17]  Никакие доводы начальства не могут приниматься во внимание еще и потому, что эти “обязательные меры” его не касаются: “Все семьи (руководителей. - С. Я.) живут здесь по-прежнему, недосягаемые для неприятностей, постигающих простых смертных”.[18]

И во время эвакуации внимательно подмечали, кто пользовался преимуществами при посадке в поезд и пренебрегал строгими запретами - неразбериха с “посадочными талонами” очень этому способствовала. Так, В. Кулябко, ища отведенное ему место в вагоне, обнаружил, что тот занят “всякими „деятелями“, по преимуществу - определенного типа, причем вещей у каждого не 30 кг, как положено, а во много раз больше”.[19]  Видимо, такие случаи не являлись единичными - недаром начальник Управления НКВД ЛО П. Н. Кубаткин в спецсообщении, направленном А. А. Жданову и М. С. Хозину 10 декабря 1941 г., передавал циркулировавшие слухи о том, что “из города эвакуируются в первую очередь руководящие работники, их семьи и части Красной Армии, остальное население эвакуироваться не будет”.[20]  Эти опасения не во всем оправдались, но о “разнарядке” на эвакуацию знали многие и прилагали все усилия, чтобы правдами или неправдами оказаться среди тех, кто получал разрешение выехать из города. Откуда у них могли возникнуть сомнения, что и другие не поступали так же? Д. С. Лихачев не раз отмечал в своих воспоминаниях, как директора и руководители институтов спешили первыми покинуть Ленинград - а ведь это происходило на глазах у всех.

Понятие о справедливости, являясь одним из прочно усвоенных этических правил (тут можно говорить не о многолетней, а о многовековой традиции), предполагало и выражение благодарности в ответ на благодеяние. Не всегда таковым мог считаться некий “материальный” подарок, и речь не шла, конечно, о четко установленных эквивалентах “обмена”. Обязательной нормы здесь не существовало. Люди стремились отблагодарить чем могли, по доброй воле, никем не понуждаемые к этому. Другое дело, что этого нередко ждали[21] и отмечали, когда такой порядок нарушался.

Ставший постоянным обмен благодарностями явился осью рассказа В. Кулябко об эвакуации его из города. Уезжая, он отдал ключ от квартиры семье Кузнецовых - своим знакомым. Так, наверное, было надежнее, чем, согласно инструкции, сдавать ключи в домоуправление. Так, видимо, было лучше и для его знакомого. Стремясь отблагодарить, он вызвался свезти вещи В. Кулябко на вокзал на детских санках. Кулябко, в свою очередь, снова решил не оставаться в долгу: “Поскольку с кормежкой у Кузнецовых не густо, я решил сварить и отдать Ник<олаю> Ив<ановичу> хорошую порцию макарон, чтобы как-то компенсировать его энергетические затраты на поход до вокзала и обратно. Он долго брыкался, но я <…> поставил кастрюльку на стол и твердо сказал, что назад не возьму. Накануне дал им последнюю бутылку подсолнечного масла…”.[22]

Пренебрежение этой нормой, пусть и необязательной, оценивалось весьма резко. В записях по этому поводу четко выделяются две части: список благодеяний, оказанных кому-либо, и перечень тех несправедливостей, которые им совершены. Чувствовали обиду и эмоционально реагировали на нее. Описание своих “даров” нередко оказывалось куда длиннее, чем перечисление чужих. “Она <…> даже не навестила нас ни разу, не предупреждала. Такая свинья, папа ей помог, топил комнату, похоронил мать, нашел людей для похорон, затем вставали в 7 ч. утра, ставили ей самовар, поили утром и вечером, а она, когда увидела, что надо сообща воду таскать, удрала…” - возмущенно писала о своей соседке Н. П. Заветновская.[23]

Чем проще и безыскуснее люди, тем быстрее это “материальное” (и только “материальное”) оказывается на первом плане. “Приземленные” бытовые ситуации, обнаженность намерений, какая-то почти детская непосредственность в изложении обид (ничто из этого, однако, не мешало блокадникам решать одновременно и “последние вопросы”). Причины морального выбора здесь предельно открыты - без завесы культурных догм, но в недвусмысленной четкости поставленных вопросов, на которые считают возможным дать лишь один ответ. “У нее 2 ведра капусты, а когда я от себя кусок хлеба отнимала и шла на рынок менять, то она мне даже капустинки не дала… Она приехала ко мне, я ей последнее отдавала”, - изливала А. И. Кочетова свои обиды на бабушку, оскорбившую ее.[24]  Ее обижали и другие люди. И тот же каскад сумбурных возражений, отмеченных трогательной простотой, в ее письмах матери - единственной, кому она может довериться и кто ее пожалеет. Она жила у своей подруги Жени, и дочь Жени, Галя, как-то особенно невзлюбила А. И. Кочетову: “Мне все колкости говорила: говорила, что ты нам надоела, что уйди, мама на тебя смотреть не хочет и т. д.”.[25]  Почему с ней так поступают? Это несправедливо: “От моей порции хлеб, конфетки таскала… Я же Жене помогала очень много. У нее была потеряна карточка, так она с Галькой на мой паек жила, продукты мои тратила, когда меня дома нет”.[26]

В этом конфликте, где смешались и личная неприязнь, и наивная надежда на то, что подарки должны быть по достоинству оценены, с незамутненной ясностью выявилось понимание нравственных норм в блокадных реалиях. А. И. Кочетова жила у подруги потому, что там было тепло, - и знала, что за это надо платить, терпеть, когда “втихомолку” едят ее хлеб. Подруга, похоже, принимала это как должное: понятие о справедливости могло существовать и в такой искаженной форме. Когда А. И. Кочетова сама оказалась на блокадном “дне” и помочь ничем не могла, исчез и повод допускать ее к чужому очагу. Детям, не усвоившим еще простых житейских правил, легче было выразить эту мысль в самых резких словах. Все просто и ясно; обида возникает из-за того, что считают обмен неравноценным.

Несправедливость могла обнаружиться повсюду - в городе не было столько хлеба, чтобы выжили все, а спастись хотел каждый. Но было и еще одно чувство - несправедливости тех утрат, которые понесли оказавшиеся в воронке этой чудовищной трагедии люди. Почему кто-то выжил, а кто-то нет? Почему погибли самые красивые, честные, порядочные, благородные? Почему погибли те, кого любили больше всего? Почему не хватило кусочка хлеба, нескольких десятков граммов масла, горсти пшена? Взвешенности оценок мы при этом не встретим - да было бы и заблуждением ее ожидать. Произносили слова жестокие, несправедливые; не спокойное размышление - крик. О. Берггольц в “Дневных звездах” описывает увиденное ею в блокадной бане тело истощенной донельзя старухи - с натуралистическими отвратительными подробностями, отчасти с брезгливостью.[27]  Ее соседка глядела на нее и шептала: “Мой помер, молодой, красивый, а такая живет”. И еще раз повторяла в пароксизме охватившей ее ненависти: “Погиб, а такая живет. Вдруг только такие и останутся? За что же он погиб?” И ей не остановиться, словно ее бьет какая-то нервная дрожь: “За таких, за таких, за таких”.[28]

Тот же лейтмотив звучит и в дневнике М. В. Машковой. Она вспоминает о Н. Молчанове, ее умершем от дистрофии друге: “С ним ушла часть моей жизни, наиболее светлой, радостной, бескорыстной <…> ушел такой человек, быть может, единственный из 1 500 000, светлый, гуманист, мыслитель, с такой человеческой улыбкой. Такая умница”.[29] Чем сильнее чувство невосполнимой утраты, тем более суровыми могут стать характеристики тех, кому удалось уцелеть в этом кошмаре. Ни о какой объективности здесь и речи быть не может. Уход близкого человека отчетливее выявляет чуждость других людей, далеких от нее и безразличных к ней, а неутихающая боль способна только усилить это чувство: “Останется и выживет такое хамье, такое хамье. Что же это такое?”[30]

“Добрые люди мрут, а сволочи здравствуют”, - заметил В. С. Люблинский, встретив одного из своих знакомых, литературоведа, в “барской шубе” и шапке. Тот съел трех котов, нигде не работал, а уезжать из города не желал. Оценка “сволочи” четка и кратка: это тот, кто готов, не стесняясь и не замечая унижений, идти на все, чтобы выжить, не хочет это делать честным трудом и настолько ко всему привык, что и не думает как-то изменить свою участь. Есть и другие критерии, более страшные. Продолжением этой записи является рассказ о каннибализме: “Только что с помощью милиционера арестовал на Невском человека, везшего распиленный труп и публично признавшегося, что на студень”.[31]

Блокада физически уродовала людей, и это очень заметно, когда сравниваешь довоенные и послевоенные фотографии одних и тех же горожан. Это не то похудание, следы которого быстро исчезают после улучшения питания. У многих лиц - необратимо деформированные черты, смещенные пропорции, перекошенные мышцы. Особенно тяжело это переживалось женщинами. Длительная голодовка вызывала у них гормональные нарушения: начинали расти усы и борода. Из-за цинги выпадали зубы. Прокопченная “буржуйками”, обмороженная лютой зимой кожа лица - несмываемое клеймо блокады. Прежней красоты, обаяния - не вернуть; нередко они выглядели старше своего возраста на 10-15 лет.

Рядом те, кому удалось этого избежать. Они или работали на “хлебных” местах, или приехали в город после “смертного времени”. Веселые, привлекательные девушки - на них оглядываются, с ними знакомятся, их всюду приглашают. И обходят стороной изможденных, утративших стройность, гибкость, очарование женщин - неповоротливых, опухших, в грязных кацавейках или ватниках…

Почему? Разве они виноваты в том, что оказались в этом аду? Почему именно им пришлось испить до дна эту чашу страданий, а другим - нет? Почему их молодость внезапно оборвалась здесь, в неудержимом поиске кусочка хлеба, в поедании плиток столярного клея, среди стонов и криков умиравших, среди неубранных трупов, среди крыс и вшей? Такие вопросы, подспудно или явственно, часто звучали в горьких заметках переживших войну ленинградок. Отсюда и неприязнь к тем, кто не был похож на блокадников, - и не интересовались, почему это произошло и кто они такие.

“Кто не похудел - тот мошенник”, - афористично выразил этот настрой И. Меттер.[32] Временами проявления таких настроений были весьма агрессивными. Одну розовощекую пышнотелую девушку выгнала из бани истощенная женщина со словами: “Эй, красотка, не ходи сюда - съедим” - под смех остальных посетителей.[33] В дневнике Г. А. Кулагина это противопоставление здоровых и изможденных получило даже своеобразную художественную отделку. С одной стороны - убирающие территорию женщины, видимо, плохо одетые. С другой - девушки-работницы столовой - смеющиеся, одетые по-весеннему, в коротких юбках, ярких джемперах, “порхающей походкой” пробегающие мимо. “Работницы с неприязнью смотрят вслед девушкам. Какая-то женщина с землистыми провалившимися щеками и голодным горящим взглядом громко и зло говорит: „Ох, я бы таких…“ Смеется, шипит, ругается вся грязная цепочка”.[34]  Девушки убежали, но не сразу успокоился “потревоженный муравейник голодных женщин”.[35]

Сценарий рассказа прост, и описание его персонажей, кажется, не обошлось без утрировки, лучше обнаружившей их различия: обратим внимание на портрет женщины, сильнее прочих охваченной чувством ненависти. Открытой и понятной мотивации у таких поступков нет. Следствием лишь возрастных и бытовых конфликтов их трудно признать. Это скорее специфическая форма протеста против нарушений справедливости, смысл которых еще не до конца ясен, но которые ощутимы по одному только внешнему виду блокадниц. Где счастливицам удалось спастись - в другом городе или на расположенной рядом кухне, - не так и важно. Возмущает другое: почему кто-то прибег к средствам, недоступным для прочих и, значит, бесспорно недостойным. По этой логике само благоденствие во время осады - явление аморальное. О справедливости такого мнения говорить сложно. Но этическая норма вследствие этого жесткого подхода становилась прочнее - и как средство порицания более удачливых, заставлявшее их в какой-то мере оглядываться на испытывавших страдания людей,[36]  и как прием оправдания тех, кто не готов был признать себя неудачником и кому легче было объяснить свое положение строгим соблюдением моральных заповедей.

Не стеснялись и не придерживались декоративных приличий. Все обнажено, видно всем, проверяется всеми, поправляется немедленно. Свидетельства разрозненны и фрагментарны, но обнаруживают общие приемы, делавшие справедливость особенно наглядной. Это публичность и тщательность дележа продуктов.

На глазах у всех делили хлеб в семье. Д. С. Лихачев вспоминал, как, садясь за стол, его дети “ревниво следили, чтобы всем было поровну”.[37]  Иногда даже делили хлеб в семье с помощью линейки - соблюдение равенства становилось тем самым предельно очевидным.[38] В булочных, магазинах и других пунктах, где выдавали продукты, контроль со стороны покупателей был еще более строгим и придирчивым. Поводы для этого, и весьма основательные, имелись. В булочной, где пришлось побывать М. Пелевину, “взвешивался хлеб под настороженными голодными взглядами до мельчайших крошек”.[39] О таких же случаях говорили и другие очевидцы блокады. “Ревниво следили при свете коптилок за весами”, - вспоминал Д. С. Лихачев,[40] и, заметим, пристальное, обостренное и нередко враждебное внимание к манипуляциям людей, выдававших хлеб, стало обычаем. М. А. Сюткина, бывшая парторгом одного из цехов Кировского завода, описывает, как здесь получали продукты: “Вы представляете, что в комнате! Вот все эти рабочие смотрят. Даже глазам не верят, что это такой кусок хлеба, и причем каждый боится за каждую каплю хлеба”.[41]

Особенно недоверчивыми были посетители столовых. Скрупулезно проверяли вес порций - опасались, что в кашах и супах меньше тех граммов крупы, которые полагались им по продуктовым талонам. Проверяли, кто чем мог, никого и ничего не стесняясь. Это делалось порой грубо, но иного выбора не было: ставкой являлась жизнь. “Кашу взвешивали на весах на тарелочке, а потом перекладывали в другую тарелку, и мы с жадностью смотрели, чтобы все выскоблили с тарелки”, - вспоминала работавшая на заводе 14-летняя О. Соловьева.[42] Другие школьники в столовой “проверяли порции на весах” - рассказавший об этом В. Г. Григорьев извинял их поступок тем, что они долго голодали.[43] В столовой Дома Красной Армии суп делили ложками,[44] “жадным и ревнивым взглядом” следили за поварихой, раздававшей “кишковые котлеты” в столовой Союза художников.[45]

Этот далекий от деликатности, пристальный и “ревнивый” взгляд, постоянно отмечаемый свидетелями блокады, заставлял, однако, строже придерживаться нравственных норм. Можно говорить о его пристрастности, но ведь иначе трудно было придать требуемую жесткость моральным правилам: не было бы той силы и бескомпромиссности порицаний, которые их поддерживали. В представлениях о равенстве и справедливости вообще было много и жестокости и неуступчивости. Обвинения порой кажутся причудливыми, а то и непонятными - но важнее было то, что они поддерживали нравственный канон.

Что могло удержать от желания поживиться за счет других, грубо оттолкнуть их, добыть для себя, и только для себя, продукты, недоступные многим? Милиция? Ее редко кто видел на улицах в “смертное время”. Партийные и комсомольские комитеты? Вряд ли сумели бы они следить за каждым домом и каждой семьей.

Было бы преувеличением считать представление о справедливости прочным заслоном против распада человеческой личности в первую блокадную зиму. Для этого нужны и другие условия. Но когда люди чувствовали, что именно здесь, в этом кошмаре, кто-то пытается жить лучше и выглядеть красивее, требование справедливости приобретало особый смысл. Оно не являлось лишь частью этикета. Оно стало условием выживания в эпоху хаоса и обесценивания человеческой жизни - к чему еще обращаться, если не к чести и порядочности людей.

Скрупулезный подсчет льгот и привилегий не заглушил, однако, чувства сострадания к обездоленным и голодным. Имеются десятки свидетельств о том, как бескорыстно отдавали последний кусок хлеба, как стремились в первую очередь накормить больных и немощных. Эти поступки совершали те же люди, которые особенно часто выступали за соблюдение справедливости. Этические нормы не существуют обособленно, они увязаны между собой в сознании людей. Справедливый человек не мог не считать себя благородным, а значит, и пройти мимо бедствий других. Справедливость неотделима от милосердия. Обиженный человек говорил не только о себе, но и от имени всех, он обязан был заботиться не только о собственном благополучии, но и о том, чтобы не были обделены и другие. Во время блокады возникало немало запутанных житейских ситуаций, когда спасали, не задумываясь над тем, справедливо или несправедливо при этом поступают. И потому мы имеем право сказать, что понятие справедливости не сводилось лишь к равному дележу хлеба, к определению очередности дежурств и числа обязанностей. Оно являлось более глубоким, полнее отражающим масштабы трагедии. Не педантичное “уравнивание”, а понимание, что нельзя требовать от истощенных людей тех же усилий, которые прилагали другие, не брезгливое разделение ленинградцев на тех, кто сопротивляется, и тех, кто утратил стойкость, а помощь самым слабым, не назидание раздавленным свинцовой тяжестью блокады, а сочувствие им.     

1. Мухина Е. Дневник. 3 января 1942 г. // Центральный государственный архив историко-политических документов Санкт-Петербурга. Ф. 4000. Оп. 11. Д. 72. Л. 72 об. Видимо, здесь неточно передается содержание радиопередачи: И. В. Сталин дал обед не “вчера”, а в середине декабря 1941 г.
2. Коган Л. Р. Дневник. 21 февраля 1942 г. // Отдел рукописей Российской национальной библиотеки. Ф. 1035. Д. 1. Л. 15.
3. Кулябко В. Блокадный дневник. 10 сентября 1941 г. // Нева. 2004. № 1. С. 214.
4. Там же.
5. Змитриченко А. О. [Запись воспоминаний] // 900 блокадных дней. Новосибирск, 2004. С. 93.
6. “В городе по-прежнему часть населения объедается, часть голодает” (Базанова В. Вчера было девять тревог // Нева. 1999. № 1. С. 133); “Начальство, говорят, жило лучше” (Лисовская В. Н. [Запись воспоминаний] // 900 блокадных дней. С. 157); “Руководство завода жило неплохо, так как им присылали самолеты с продуктами” (Шулькин Л. Воспоминания баловня судьбы // Нева. 1999. № 1. С. 153); “О том, как жили в Смольном, бродили <…> в те времена, в блокаду, запретные слухи” (Меттер И. Допрос. СПб., 1998. С. 50). В информационной сводке оргинструкторского отдела и отдела агитации и пропаганды Ленинградского горкома ВКП(б), направленной А. А. Жданову, отмечалось, например, что в магазине № 3 Кировского района один из покупателей бросил реплику: “Хорошо Попкову речи говорить, сам наелся, а нас обещаниями кормит” (Ленинград в осаде. Сборник документов о героической обороне Ленинграда в годы Великой Отечественной войны. 1941-1944. СПб., 1995. С. 472).
7. “…Посылки от наркома… Вручены посылки сорока одному человеку. Обиженных образовалось в три раза больше” (Кулагин Г. Дневник и память. О пережитом в годы блокады. Л., 1978. С. 255. Дневниковая запись 14 июля 1942 г.); “Эпопея с „подарком Академии наук“ закончилась; теперь только будут расходиться во все стороны затихающие круги недовольства обделенных или не получивших” (Академический архив в годы войны. Ленинград 1941-1942. Из дневников Г. А. Князева. СПб., 2005. С. 62. Запись 24 мая 1942 г.). Неприязнь к тем, кто получил незаслуженные, как считали многие, поощрения, отразилась в “антисоветской” реплике служащей хлебозавода (кстати, коммунистки), зафиксированной в сообщении УНКВД ЛО: “Немцы все средства направили на подготовку к войне, а у нас раздают их на стотысячные премии” (Сообщение УНКВД ЛО НКВД СССР 21 апреля 1942 г. // Международное положение глазами ленинградцев. 1941-1945. СПб., 1996. С. 41).
8. Академический архив… Из дневников Г. А. Князева. С. 25-26.
9. Лихачев Д. С. Воспоминания. СПб., 1997. С. 461.
10. Блокадный дневник Н. П. Горшкова // Блокадные дневники и письма. СПб., 2004. С. 88.
11. Там же.
12. Коноплева М. С. В блокированном Ленинграде. Дневник. 1 июля 1942 г. // ОР РНБ. Ф. 368. Д. 2. Л. 91.
13. Там же.
14. Академический архив… Из дневников Г. А. Князева. 23 января 1942 г. С. 46.
15. Лихачев Д. С. Указ. соч. С. 461.
16. Зеленская И. Д. Дневник. 9 октября 1942 г. // ЦГАИПД СПб. Ф. 4000. Оп. 11. Д. 35. Л. 102.
17. Там же.
18. Там же. См. также запись в дневнике И. Д. Зеленской 5 сентября 1942 г.: “…Если перестанем работать, получится классическая картина: начальство себя обеспечит максимально возможным комфортом, а остальные будут перебиваться и устраиваться, кто во что горазд” (Там же. Л. 98-98 об.).
19. Кулябко В. Блокадный дневник. 2 февраля 1942 г. // Нева. 2004. № 3. С. 263.
20. Цит. по: Комаров Н. Я., Куманев Г. А. Блокада Ленинграда. 900 героических дней. 1941-1944. Исторический дневник. М., 2004. Комментарии. С. 142.
21. Худякова Н. За жизнь ленинградцев. Помощь комсомольцев населению Ленинграда в блокадную зиму. 1941/1942 год. Л., 1948. С. 93.
22. Кулябко В. Блокадный дневник. С. 263.
23. Н. П. Заветновская - Т. В. Заветновской. 9 февраля 1942 г. // ОР РНБ. Ф. 1273. Л. 3-5 об.
24. А. И. Кочетова - матери. 24 декабря 1941 г. // Рукописно-документальный фонд Государственного мемориального музея обороны и блокады Ленинграда. Оп. 1к. Д. 5.
25. А. И. Кочетова - матери. 9 января 1942 г.: Там же.
26. Там же.
27. Берггольц О. Встреча. СПб., 2003. С. 241.
28. Там же.
29. Машкова М. В. Из блокадных записей. 18 февраля 1942 г. // Публичная библиотека в годы войны. СПб., 2005. С. 17.
30. Там же.
31. Люблинский В. С. Бытовые истории уточнения картин блокады // В память ушедших и во славу живущих. Письма читателей с фронта. Дневники и воспоминания сотрудников Публичной библиотеки. СПб., 1995. С. 157.
32. Меттер И. Избранное. СПб., 1999. С. 109.
33. Берггольц О. Указ. соч. С. 240.
34. Кулагин Г. А. Дневник и память. О пережитом в годы блокады. Л., 1978. С. 185-186 (Запись датирована апрелем 1942 г.).
35. Там же.
36. См. письмо В. С. Люблинского, работавшего помощником начальника штаба МПВО Куйбышевского района: “…Завтракал сегодня поздно <…>. Я оказался соседом за столом с нашим комиссаром <…> и то ли просто так, то ли почему-то полгода спустя этого начала порядка, он сконфузился диспропорцией нашего с ним меню (200 г. перловой каши плюс 10 г. сливочного масла: 300350 г. той же каши плюс 30-40 г. сливочного масла плюс три хороших куска жареного мяса плюс белый хлеб без нормы) и положил мне на тарелку кусок мяса…” (В. С. Люблинский - А. Д. Люблинской. 7 июля 1942 г. // В память ушедших и во славу живущих. Письма писателей с фронта. Дневники и воспоминания сотрудников Публичной библиотеки. С. 238).
37. Лихачев Д. С. Указ. соч. С. 487; см. также: Максимов Т. Воспоминания о ленинградской блокаде. СПб., 2002. С. 39.
38. Змитриченко А. О. [Запись воспоминаний] // 900 блокадных дней. Новосибирск, 2004. С. 92.
39. Пелевин М. Повесть блокадных дней // ОР РНБ. Ф. 1273. Д. 36. Л. 26.
40. Лихачев Д. С. Указ. соч. С. 471.
41. Цит. по: Адамович А., Гранин Д. Блокадная книга. Л., 1984. С. 94.
42 Соловьева О. П. Воспоминания о пережитой блокаде юной защитницы города Ленинграда (1941-1945 годы) // ОР РНБ. Ф. 1273. Д. 25. Л. 8; см. также запись в дневнике Г. Кулагина о заводской столовой: “Начинаешь коситься на тарелки соседей, которые еще не успели отобедать, и всегда кажется, что им дали больше, чем тебе” (Кулагин Г. Дневник и память. С. 150. Дневниковая запись 23 марта 1942 г.).
43. Григорьев В. Г. Ленинград. Блокада. 1941-1942. СПб., 2003. С. 46.
44. Молдавский Д. Страницы о зиме 1941/42 годов // Голоса из блокады. Ленинградские писатели в осажденном городе (1941-1944). С. 355.
45. Быльев И. Из дневника. Январь 1942 г. // Художники города-фронта. Воспоминания и дневники ленинградских художников. Л., 1973. С. 333.

Источник: ЖУРНАЛЬНЫЙ ЗАЛ. Опубликовано в журнале: «Звезда» 2011, №4

О Человеке: Сергей Эрлих о Сергее Ярове

Сергей Викторович ЯРОВ (1959-2015) - историк, доктор исторических наук: Видео | Интервью | Статьи | О Человеке | Аудио | Фотогалерея.

ОСТАЮЩИЕСЯ ОБ УШЕДШИХ
о профессионализме, странности и нежности в наши дни


Выдающиеся достижения Сергея Викторовича приобретают особый смысл на фоне его неординарной для ученого биографии. Он выделялся в «герметичной» корпорации потомственной питерской профессуры. Свои первые университеты Яров проходил, при живой матери, об отце я от него ничего не слышал, в Доме малютки (в детдоме для дошкольников) и в учебных интернатах. Он редко рассказывал об этом опыте. Но и того, что он считал необходимым сообщить, было достаточно, чтобы прийти в ужас от этого сегмента советского педагогического ГУЛАГа. С одной стороны, жестокие сверстники. С другой - педагоги с садистическими наклонностями и подчас педофильскими влечениями.

Пресловутая среда, казалось, сделала все, чтобы с малых лет «заесть» Ярова. Но он, кстати не единственный из своих однокашников, выстоял. Работал на заводе и учился на вечернем отделении истфака ЛГУ. Отслужил два года в армии. Его продвигали «по комсомольской линии». Яров даже был освобожденным секретарем комитета комсомола завода. Но его, в отличие от многих нынешних «деятелей», не прельстили «перестроечные» стратегии конвертации комсомольской активности в ресурсы политики и бизнеса. При первой возможности он ушел в науку, где и состоялся как выдающийся ученый.

Дети, брошенные родителями, если выживают, часто превращаются в волков, которые мстят миру за непереносимую боль одиночества. И лишь немногие, Яров в их числе, преобразуют детские страдания в любовь к ближнему в подзабытом нами христианском смысле. Он был блаженным в исходном значении этого слова - одним из тех, кто лицезреет Бога на небесах. Никто не слышал от него дурного слова. И не только в собственный адрес. В отличие от большинства из нас Яров не злословил об отсутствующих. Принципиально не употреблял алкоголь. За девушками ухаживал исключительно «платонически». Деньги тратил в основном на книги.

Блаженный… Beatus… Второе значение этого латинского слова - счастливый. Был ли Сережа счастлив? Предполагаю, только когда создавал свои труды и преподавал. Он был одинок. Был чудаковат. Упорно писал от руки. Даже слышать не хотел, что компьютер открывает новые возможности работы с текстом. Я, грешен, часто над ним подшучивал. А сегодня подкатили слезы. Пятьдесят шесть - по современным меркам - начало расцвета. В июле, когда последний раз был в Питере, мне в голову не могло прийти, что больше его не увижу. Уверен, что человеку, который сделал себя наперекор жизненным обстоятельствам, важно услышать от нас, что жил он не зря, что его будут вспоминать многие и через много лет. Вспоминать добрым словом.

Источник: ГЕФТЕР интернет-журнал     
 Карта сайта

Анонсы




Персоны

АВЕРИНЦЕВ АРАБОВ АРХАНГЕЛЬСКИЙ АСТАФЬЕВ АХМАТОВА АХМАДУЛИНА АДЕЛЬГЕЙМ АЛЛЕГРИ АЛЬБИНОНИ АЛЬФОНС АЛЛЕНОВА АКСАКОВ АРЦЫБУШЕВ АДРИАНА БУНИН БЕХТЕЕВ БИТОВ БОНДАРЧУК БОРОДИН БУЛГАКОВ БУТУСОВ БЕРЕСТОВ БРУКНЕР БРАМС БРУХ БЕЛОВ БЕРДЯЕВ БЕРНАНОС БЕРОЕВ БРЭГГ БУНДУР БАХ БЕТХОВЕН БОРОДИН БАТАЛОВ БИЗЕ БРЕГВАДЗЕ БУЗНИК БЛОХ БЕХТЕРЕВА БУОНИНСЕНЬЯ БРОДСКИЙ БАСИНСКИЙ БАТИЩЕВА БАРКЛИ БОРИСОВ БУЛЫГИН БОРОВИКОВСКИЙ БЫКОВ БУРОВ БАК ВАРЛАМОВ ВАСИЛЬЕВА ВОЛОШИН ВЯЗЕМСКИЙ ВАРЛЕЙ ВИВАЛЬДИ ВО ВОЗНЕСЕНСКАЯ ВИШНЕВСКАЯ ВОДОЛАЗКИН ВОЛОДИХИН ВЕРТИНСКАЯ ВУЙЧИЧ ГАЛИЧ ГЕЙЗЕНБЕРГ ГЕТМАНОВ ГИППИУС ГОГОЛЬ ГРАНИН ГУМИЛЁВ ГУСЬКОВ ГАЛЬЦЕВА ГОРОДОВА ГЛИНКА ГРАДОВА ГАЙДН ГРИГ ГУРЕЦКИЙ ГЕРМАН ГРИЛИХЕС ГОРДИН ГРЫМОВ ГУБАЙДУЛИНА ГОЛЬДШТЕЙН ГРЕЧКО ГОРБАНЕВСКАЯ ГОДИНЕР ГРЕБЕНЩИКОВ ДЮЖЕВ ДЕМЕНТЬЕВ ДЕСНИЦКИЙ ДОВЛАТОВ ДОСТОЕВСКИЙ ДРУЦЭ ДЕБЮССИ ДВОРЖАК ДОНН ДУНАЕВ ДАНИЛОВА ДЖОТТО ДЖЕССЕН ЖУКОВСКИЙ ЖИДКОВ ЖУРИНСКАЯ ЖИЛЛЕ ЖИВОВ ЗАЛОТУХА ЗОЛОТУССКИЙ ЗУБОВ ЗАНУССИ ЗВЯГИНЦЕВ ЗОЛОТОВ ИСКАНДЕР ИЛЬИН КАБАКОВ КИБИРОВ КИНЧЕВ КОЛЛИНЗ КОНЮХОВ КОПЕРНИК КУБЛАНОВСКИЙ КУРБАТОВ КУЧЕРСКАЯ КУШНЕР КАПЛАН КОРМУХИНА КУПЧЕНКО КОРЕЛЛИ КИРИЛЛОВА КОРЖАВИН КОРЧАК КОРОЛЕНКО КЬЕРКЕГОР КРАСНОВА ЛИПКИН ЛОПАТКИНА ЛЕВИТАНСКИЙ ЛУНГИН ЛЬЮИС ЛЕГОЙДА ЛИЕПА ЛЯДОВ ЛОСЕВ ЛИСТ ЛЕОНОВ МАЙКОВ МАКДОНАЛЬД МАКОВЕЦКИЙ МАКСИМОВ МАМОНОВ МАНДЕЛЬШТАМ МИРОНОВ МОТЫЛЬ МУРАВЬЕВА МОРИАК МАРТЫНОВ МЕНДЕЛЬСОН МАЛЕР МУСОРГСКИЙ МОЦАРТ МИХАЙЛОВ МЕРЗЛИКИН МАССНЕ МАХНАЧ МЕЛАМЕД МИЛЛЕР МОЖЕГОВ МАКАРСКИЙ МАРИЯ НАРЕКАЦИ НЕКРАСОВ НЕПОМНЯЩИЙ НИКОЛАЕВА НАДСОН НИКИТИН НИВА ОКУДЖАВА ОСИПОВ ОРЕХОВ ОСТРОУМОВА ОБОЛДИНА ОХАПКИН ПАНТЕЛЕЕВ ПАСКАЛЬ ПАСТЕР ПАСТЕРНАК ПИРОГОВ ПЛАНК ПОГУДИН ПОЛОНСКИЙ ПРОШКИН ПАВЛОВИЧ ПЕГИ ПЯРТ ПОЛЕНОВ ПЕРГОЛЕЗИ ПЁРСЕЛЛ ПАЛЕСТРИНА ПУЩАЕВ ПАВЛОВ ПЕТРАРКА ПЕВЦОВ ПАНЮШКИН ПЕТРЕНКО РАСПУТИН РЫБНИКОВ РАТУШИНСКАЯ РАЗУМОВСКИЙ РАХМАНИНОВ РАВЕЛЬ РАУШЕНБАХ РУБЛЕВ РЕВИЧ РУБЦОВ РАТНЕР РОСТРОПОВИЧ РОДНЯНСКАЯ СВИРИДОВ СЕДАКОВА СЛУЦКИЙ СОЛЖЕНИЦЫН СОЛОВЬЕВ СТЕБЛОВ СТУПКА СКАРЛАТТИ САРАСКИНА САРАСАТЕ СОЛОУХИН СТОГОВ СОКУРОВ СТРУВЕ СИКОРСКИЙ СУИНБЕРН САНАЕВ СИЛЬВЕСТРОВ СОНЬКИНА СИНЯЕВА СТЕПУН ТЮТЧЕВ ТУРОВЕРОВ ТАРКОВСКИЙ ТЕРАПИАНО ТРАУБЕРГ ТКАЧЕНКО ТИССО ТАВЕНЕР ТОЛКИН ТОЛСТОЙ ТУРГЕНЕВ ТАРКОВСКИЙ УЖАНКОВ УМИНСКИЙ ФУДЕЛЬ ФЕТ ФЕДОСЕЕВ ФИЛЛИПС ФРА ФИРСОВ ФАСТ ФЕДОТОВ ХОТИНЕНКО ХОМЯКОВ ХАМАТОВА ХУДИЕВ ХЕРСОНСКИЙ ХОРУЖИЙ ЦВЕТАЕВА ЦФАСМАН ЧАЛИКОВА ЧУРИКОВА ЧЕЙН ЧЕХОВ ЧЕСТЕРТОН ЧЕРНЯК ЧАВЧАВАДЗЕ ЧУХОНЦЕВ ЧАПНИН ЧАРСКАЯ ШЕВЧУК ШУБЕРТ ШУМАН ШМЕМАН ШНИТКЕ ШМИТТ ШМЕЛЕВ ШНОЛЬ ШПОЛЯНСКИЙ ШТАЙН ЭЛГАР ЭПШТЕЙН ЮРСКИЙ ЮДИНА ЯМЩИКОВ