О ПроектеАпологетикаНовый ЗаветЛитургияПроповедьГалереиМузыкальная коллекцияКонтакты

Алфавитный указатель:

АБВГ
ДЕЖЗ
ИКЛМ
НОПР
СТУФ
ХЦЧШ
ЩЭЮЯ


Все имена на сайте

Все имена на сайте

АВЕРИНЦЕВ Сергей Сергеевич
АДАМОВИЧ Георгий Викторович
АРАБОВ Юрий Николаевич
АРХАНГЕЛЬСКИЙ Александр Николаевич
АСТАФЬЕВ Виктор Петрович
АХМАТОВА Анна Андреевна
АХМАДУЛИНА Белла Ахатовна
АДЕЛЬГЕЙМ Павел Анатольевич (протоиерей)
АНТОНИЙ [Андрей Борисович Блум] (митрополит)
АЛЕШКОВСКИЙ Петр Маркович
АЛЛЕГРИ Грегорио
АЛЬБИНОНИ Томазо
АЛЬФОНС X Мудрый
АМВРОСИЙ Медиоланский
АФОНИНА Сайда Мунировна
АРОНЗОН Леонид Львович
АМИРЭДЖИБИ Чабуа Ираклиевич
АРТЕМЬЕВ Эдуард Николаевич
АЛДАШИН Михаил Владимирович
АНДЕРСЕН Ларисса Николаевна
АНДЕРСЕН Ханс Кристиан
АЛЛЕНОВА Ольга
АНФИЛОВ Глеб Иосафович
АПУХТИН Алексей Николаевич
АФАНАСЬЕВ Леонид Николаевич
АКСАКОВ Иван Сергеевич
АНУФРИЕВА Наталия Даниловна
АРЦЫБУШЕВ Алексей Петрович
АНСИМОВ Георгий Павлович
АДРИАНА (монахиня) [Наталия Владимировна Малышева]
АЛЬШАНСКАЯ Елена Леонидовна
АРХАНГЕЛЬСКАЯ Анна Валерьевна
АЛЕКСЕЕВ Анатолий Алексеевич
АРКАДЬЕВ Михаил Александрович
АЛЕКСАНДРОВ Кирилл Михайлович
АРБЕНИНА Диана Сергеевна
АРШАКЯН Лев (иерей)
АБЕЛЬ Карл Фридрих
АЛФЁРОВА Ксения Александровна
БАЛЬМОНТ Константин Дмитриевич
БУНИН Иван Алексеевич
БЕХТЕЕВ Сергей Сергеевич
БИТОВ Андрей Георгиевич
БОНДАРЧУК Алёна Сергеевна
БОРОДИН Леонид Иванович
БУЛГАКОВ Михаил Афанасьевич
БУТУСОВ Вячеслав Геннадьевич
БОНХЁФФЕР Дитрих
БЕРЕСТОВ Валентин Дмитриевич
БРУКНЕР Антон
БРАМС Иоганнес
БРУХ Макс
БЕЛОВ Алексей
БЕРДЯЕВ Николай Александрович
БЕРЕЗИН Владимир Александрович
БЕРНАНОС Жорж
БЕРОЕВ Егор Вадимович
БРЭГГ Уильям Генри
БУНДУР Олег Семёнович
БАЛАКИРЕВ Милий Алексеевич
БАХ Иоганн Себастьян
БЕТХОВЕН Людвиг ван
БОРОДИН Александр Порфирьевич
БАТАЛОВ Алексей Владимирович
БЕНЕВИЧ Григорий Исаакович
БИЗЕ Жорж
БРЕГВАДЗЕ Нани Георгиевна
БУЗНИК Михаил Христофорович
БОРИСОВ Александр Ильич (священник)
БЛОХ Карл
БУЛГАКОВ Артем
БЕГЛОВ Алексей Львович
БЕХТЕРЕВА Наталья Петровна
БЕРЯЗЕВ Владимир Алексееич
БУОНИНСЕНЬЯ Дуччо ди
БРОДСКИЙ Иосиф Александрович
БАКУЛИН Мирослав Юрьевич
БАСИНСКИЙ Павел Валерьевич
БУКСТЕХУДЕ Дитрих
БУЛГАКОВ Сергий Николаевич (священник)
БАТИЩЕВА Янина Генриховна
БИБЕР Генрих
БАРКЛИ Уильям
БЕРХИН Владимир
БОРИСОВ Николай Сергеевич
БУЛЫГИН Павел Петрович
БОРОВИКОВСКИЙ Александр Львович
БЫКОВ Дмитрий Львович
БАЛАЯН Елена Владимировна
БИККУЛОВА Алёна Алексеевна
БЕЛАНОВСКИЙ Юрий Сергеевич
БУРОВ Алексей Владимирович
БАХРЕВСКИЙ Владислав Анатольевич
БАШУТИН Борис Валерьевич
БЕРЕЗОВА Юлия
БАБЕНКО Алёна Олеговна
БУЦКО Юрий Маркович
БОЛДЫШЕВА Ирина Валентиновна
БАК Дмитрий Петрович
БЕЛЛ Роб
БИБИХИН Владимир Вениаминович
БАРТ Карл
БУДЯШЕК Ян
БАЙТОВ Николай Владимирович
БАТОВ Олег Анатольевич (протоиерей)
БЕНИНГ Симон
БАЛТРУШАЙТИС Юргис Казимирович
БЕЛЬСКИЙ Станислав
БЕЛОХВОСТОВА Юлия
БЕЖИН Леонид Евгеньевич
БИРЮКОВА Марина
БОЕВ Пётр Анатольевич (иерей)
БЫКОВ Василь Владимирович
ВАРЛАМОВ Алексей Николаевич
ВАСИЛЬЕВА Екатерина Сергеевна
ВОЛОШИН Максимилиан Александрович
ВЯЗЕМСКИЙ Юрий Павлович
ВАРЛЕЙ Наталья Владимировна
ВИВАЛЬДИ Антонио
ВО Ивлин
ВОРОПАЕВ Владимир Алексеевич
ВИСКОВ Антон Олегович
ВОЗНЕСЕНСКАЯ Юлия Николаевна
ВИШНЕВСКАЯ Галина Павловна
ВИЛЕНСКИЙ Семен Самуилович
ВАСИЛИЙ (епископ) [Владимир Михайлович Родзянко]
ВОЛКОВ Павел Владимирович
ВЕЙЛЬ Симона
ВОДОЛАЗКИН Евгений Германович
ВОЛОДИХИН Дмитрий Михайлович
ВЕЛИЧАНСКИЙ Александр Леонидович
ВОЛЧКОВ Сергей Валерьевич
ВАРСОНОФИЙ (архимандрит) [Павел Иванович Плиханков]
ВЕРТИНСКАЯ Анастасия Александровна
ВДОВИЧЕНКОВ Владимир Владимирович
ВАССА [Ларина] (инокиня)
ВИНОГРАДОВ Леонид
ВАСИН Вячеслав Георгиевич
ВАРАЕВ Максим Владимирович (священник)
ВИТАЛИ Джованни Баттиста
ВУЙЧИЧ Ник
ВОСКРЕСЕНСКИЙ Семен Николаевич
ВЕЛИКАНОВ Павел Иванович (протоиерей)
ВАСИЛЮК Фёдор Ефимович
ВИКТОРИЯ Томас Луис
ВАЙГЕЛЬ Валентин
ВАНЬЕ Жан
ВЛАДИМИРСКИЙ Леонид Викторович
ВЫРЫПАЕВ Иван Александрович
ВОЛФ Мирослав
ГОЛЕНИЩЕВ-КУТУЗОВ Арсений Аркадьевич
ГАЛАКТИОНОВА Вера Григорьевна
ГАЛИЧ Александр Аркадьевич
ГАЛКИН Борис Сергеевич
ГЕЙЗЕНБЕРГ Вернер
ГЕТМАНОВ Роман Николаевич
ГИППИУС Зинаида Николаевна
ГОБЗЕВА Ольга Фроловна [монахиня Ольга]
ГОГОЛЬ Николай Васильевич
ГРАНИН Даниил Александрович
ГУМИЛЁВ Николай Степанович
ГУСЬКОВ Алексей Геннадьевич
ГУРЦКАЯ Диана Гудаевна
ГАЛЬЦЕВА Рената Александровна
ГОРОДОВА Мария Александровна
ГАЛЬ Юрий Владимирович
ГЛИНКА Михаил Иванович
ГРАДОВА Екатерина Георгиевна
ГАЙДН Йозеф
ГЕНДЕЛЬ Георг Фридрих
ГЕРМАН Расслабленный
ГРИГ Эдвард
ГОРБОВСКИЙ Глеб Яковлевич
ГАЛУППИ Бальдассаре
ГЛЮК Кристоф
ГУРЕЦКИЙ Хенрик Миколай
ГУМАНОВА Ольга
ГЕРМАН Анна
ГРИЛИХЕС Леонид (священник)
ГРААФ Фредерика(Мария) де
ГОРДИН Яков Аркадьевич
ГЛИНКА Елизавета Петровна (Доктор Лиза)
ГУРБОЛИКОВ Владимир Александрович
ГРИЦ Илья Яковлевич
ГРЫМОВ Юрий Вячеславович
ГОРИЧЕВА Татьяна Михайловна
ГВАРДИНИ Романо
ГУБАЙДУЛИНА София Асгатовна
ГОЛЬДШТЕЙН Дмитрий Витальевич
ГОРЮШКИН-СОРОКОПУДОВ Иван Силыч
ГРЕЧКО Георгий Михайлович
ГРИМБЛИТ Татьяна Николаевна
ГОРБАНЕВСКАЯ Наталья Евгеньевна
ГРИБ Андрей Анатольевич
ГОЛОВКОВА Лидия Алексеевна
ГАСЛОВ Игорь Владимирович
ГОДИНЕР Анна Вацлавовна
ГЕРЦЫК Аделаида Казимировна
ГНЕЗДИЛОВ Андрей Владимирович
ГУТНЕР Григорий Борисович
ГАРКАВИ Дмитрий Валентинович
ГОРОДЕЦКАЯ Надежда Даниловна
ГУПАЛО Георгий Михайлович
ГЕ Николай Николаевич
ГАЛИК Либор Серафим (священник)
ГЕЗАЛОВ Александр Самедович
ГЕНИСАРЕТСКИЙ Олег Игоревич
ГЕОРГИЙ [Жорж Ходр] (митрополит)
ГИППЕНРЕЙТЕР Юлия Борисовна
ГРЕБЕНЩИКОВ Борис Борисович
ГРАММАТИКОВ Владимир Александрович
ГУЛЯЕВ Георгий Анатольевич (протоиерей)
ГУМЕРОВА Анна Леонидовна
ГОРОДНИЦКИЙ Александр Моисеевич
ГИОРГОБИАНИ Давид
ГОЛЬЦМАН Ян Янович
ГАНДЛЕВСКИЙ Сергей Маркович
ГЕНИЕВА Екатерина Юрьевна
ГЛУХОВСКИЙ Дмитрий Алексеевич
ГРУНИН Юрий Васильевич
ДЮЖЕВ Дмитрий Петрович
ДОРЕ Гюстав
ДЕМЕНТЬЕВ Андрей Дмитриевич
ДЕСНИЦКИЙ Андрей Сергеевич
ДОВЛАТОВ Сергей Донатович
ДОСТОЕВСКИЙ Фёдор Михайлович
ДРУЦЭ Ион
ДИКИНСОН Эмили
ДЕБЮССИ Клод
ДВОРЖАК Антонин
ДАРГОМЫЖСКИЙ Александр Сергеевич
ДОНН Джон
ДВОРКИН Александр Леонидович
ДУНАЕВ Михаил Михайлович
ДАНИЛОВА Анна Александровна
ДЖОТТО ди Бондоне
ДИОДОРОВ Борис Аркадьевич
ДЬЯЧКОВ Александр Андреевич
ДЖЕССЕН Джианна
ДЖАБРАИЛОВА Мадлен Расмиевна
ДРОЗДОВ Николай Николаевич
ДАНИЛОВ Дмитрий Алексеевич
ДИМИТРИЙ (иеромонах) [Михаил Сергеевич Першин]
ДИККЕНС Чарльз
ДОРОНИНА Татьяна Васильевна
ДЕНИСОВ Эдисон Васильевич
ДАНИЛОВ Анатолий Евгеньевич
ДАНИЛОВА Юлия
ДОРМАН Елена Юрьевна
ДРАГУНСКИЙ Денис Викторович
ДУДЧЕНКО Андрей (протоиерей)
ДЕГЕН Ион Лазаревич
ЕСАУЛОВ Иван Андреевич
ЕМЕЛЬЯНЕНКО Федор Владимирович
ЕЛЬЧАНИНОВ Александр Викторович (священник)
ЕГЕРШТЕТТЕР Франц
ЖИРМУНСКАЯ Тамара Александровна
ЖУКОВСКИЙ Василий Андреевич
ЖИДКОВ Юрий Борисович
ЖУРИНСКАЯ Марина Андреевна
ЖИЛЬСОН Этьен Анри
ЖИЛЛЕ Лев (архимандрит)
ЖИВОВ Виктор Маркович
ЖАДОВСКАЯ Юлия Валериановна
ЖИГУЛИН Анатолий Владимирович
ЖЕЛЯБИН-НЕЖИНСКИЙ Олег
ЖИРАР Рене
ЗАЛОТУХА Валерий Александрович
ЗОЛОТУССКИЙ Игорь Петрович
ЗУБОВ Андрей Борисович
ЗАНУССИ Кшиштоф
ЗВЯГИНЦЕВ Андрей Петрович
ЗАХАРОВ Марк Анатольевич
ЗОРИН Александр Иванович
ЗАХАРЧЕНКО Виктор Гаврилович
ЗЕЛИНСКАЯ Елена Константиновна
ЗАБОЛОЦКИЙ Николай Алексеевич
ЗОЛОТОВ Андрей
ЗОЛОТОВ Андрей Андреевич
ЗАБЕЖИНСКИЙ Илья Аронович
ЗАЙЦЕВ Андрей
ЗОЛОТУХИН Денис Валерьевич (священник)
ЗАЙЦЕВА Татьяна
ЗОЛЛИ Исраэль
ЗЕЛИНСКИЙ Владимир Корнелиевич (протоиерей)
ЗОБИН Григорий Соломонович
ИВАНОВ Вячеслав Иванович
ИСКАНДЕР Фазиль Абдулович
ИВАНОВ Георгий Владимирович
ИЛЬИН Владимир Адольфович
ИГНАТОВА Елена Алексеевна
ИЛАРИОН (митрополит) [Григорий Валериевич Алфеев]
ИАННУАРИЙ (архимандрит) [Дмитрий Яковлевич Ивлев]
ИЛЬЯШЕНКО Александр Сергеевич (священник)
ИЛЬИН Иван Александрович
ИЛЬКАЕВ Радий Иванович
ИВАНОВ Вячеслав Всеволодович
КОНАЧЕВА Светлана Александровна
КАБАКОВ Александр Абрамович
КАБЫШ Инна Александровна
КАРАХАН Лев Маратович
КИБИРОВ Тимур Юрьевич
КИНЧЕВ Константин Евгеньевич
КОЗЛОВ Иван Иванович
КОЛЛИНЗ Френсис Селлерс
КОНЮХОВ Фёдор Филлипович (диакон)
КОПЕРНИК Николай
КУБЛАНОВСКИЙ Юрий Михайлович
КУРБАТОВ Валентин Яковлевич
КУСТУРИЦА Эмир
КУЧЕРСКАЯ Майя Александровна
КУШНЕР Александр Семенович
КАПЛАН Виталий Маркович
КУРАЕВ Андрей Вячеславович (протодиакон)
КОРМУХИНА Ольга Борисовна
КУХИНКЕ Норберт
КУПЧЕНКО Ирина Петровна
КЛОДЕЛЬ Поль
КОЗЛОВ Максим Евгеньевич (священник)
КАЛИННИКОВ Василий Сергеевич
КОРЕЛЛИ Арканджело
КАРОЛЬСФЕЛЬД Юлиус
КИРИЛЛОВА Ксения
КЕКОВА Светлана Васильевна
КОРЖАВИН Наум Моисеевич
КРЮЧКОВ Павел Михайлович
КРУГЛОВ Сергий Геннадьевич (священник)
КРАВЦОВ Константин Павлович (священник)
КНАЙФЕЛЬ Александр Аронович
КИКТЕНКО Вячеслав Вячеславович
КУРЕНТЗИС Теодор
КЫРЛЕЖЕВ Александр Иванович
КОШЕЛЕВ Николай Андреевич
КЮИ Цезарь Антонович
КОРЧАК Януш
КЛОДТ Евгений Георгиевич
КРАСНИКОВА Ольга Михайловна
КОРОЛЕНКО Псой
КЬЕРКЕГОР Серен
КОВАЛЬДЖИ Владимир
КОВАЛЬДЖИ Кирилл Владимирович
КОРИНФСКИЙ Аполлон Аполлонович
КЮХЕЛЬБЕКЕР Вильгельм Карлович
КОЗЛОВСКИЙ Иван Семёнович
КАРПОВ Сергей Павлович
КАМБУРОВА Елена Антоновна
КРАСИЛЬНИКОВ Сергей Александрович
КОПЕЙКИН Кирилл (протоиерей)
КАЛЕДА Кирилл Глебович (протоиерей)
КРАСНОВА Татьяна Викторовна
КРИВОШЕИНА Ксения Игоревна
КОТОВ Андрей Николаевич
КОРНОУХОВ Александр Давыдович
КЛЮКИНА Ольга Петровна
КАССИЯ
КРАВЕЦ Сергей Леонидович
КАЗАРНОВСКАЯ Любовь Юрьевна
КРАВЕЦКИЙ Александр Геннадьевич
КРИВУЛИН Виктор Борисович
КОСТЮКОВ Леонид Владимирович
КЛЕМАН Оливье
КУКИН Михаил Юрьевич
КОНАНОС Андрей (архимандрит)
КИРИЛЛОВ Игорь Леонидович
КАЛЛИСТ [Тимоти Уэр ] (митрополит)
КРИВОШЕИН Никита Игоревич
КИТНИС Тимофей
КИНДИНОВ Евгений Арсеньевич
КЛИМОВ Дмирий (протоиерей)
КОЗЫРЕВ Алексей Павлович
КУПРИЯНОВ Борис Леонидович (протоиерей)
КОКИН Илья Анатольевич (диакон)
КНЯЗЕВ Евгений Владимирович
КРАПИВИН Владислав Петрович
КЕННЕТ Клаус
КОЛОНИЦКИЙ Борис Иванович
ЛИЕПА Илзе
ЛИПКИН Семён Израилевич
ЛЮБОЕВИЧ Дивна
ЛОПАТКИНА Ульяна Вячеславовна
ЛОШИЦ Юрий Михайлович
ЛЕВИТАНСКИЙ Юрий Давыдович
ЛЕРМОНТОВ Михаил Юрьевич
ЛУНГИН Павел Семенович
ЛЬЮИС Клайв Стейплз
ЛУКЬЯНОВА Ирина Владимировна
ЛИСНЯНСКАЯ Инна Львовна
ЛЕГОЙДА Владимир Романович
ЛЮБИМОВ Илья Петрович
ЛОКАТЕЛЛИ Пьетро
ЛЮБАК Анри де
ЛАЛО Эдуар
ЛЕОНОВ Андрей Евгеньевич
ЛОСЕВА Наталья Геннадьевна
ЛИЕПА Андрис Марисович
ЛЯДОВ Анатолий Константинович
ЛАРШЕ Жан-Клод
ЛОСЕВ Алексей Федорович
ЛИСТ Ференц
ЛЮЛЛИ Жан-Батист
ЛЕГА Виктор Петрович
ЛОБАНОВ Валерий Витальевич
ЛЮБИМОВ Борис Николаевич
ЛЕВШЕНКО Борис Трифонович (священник)
ЛОРГУС Андрей Вадимович (священник)
ЛАССО Орландо
ЛЮБИЧ Кьяра
ЛУЧЕНКО Ксения Валерьевна
ЛЮБШИН Станислав Андреевич
ЛЕОНОВ Евгений Павлович
ЛАВЛЕНЦЕВ Игорь Вячеславович
ЛЮДОГОВСКИЙ Феодор (иерей)
ЛЮБИМОВ Григорий Александрович
ЛАВРОВ Владимир Михайлович
ЛЕОНОВИЧ Владимир Николаевич
ЛОПУШАНСКИЙ Константин Сергеевич
ЛИТВИНОВ Александр Михайлович
ЛУЧКО Клара Степановна
ЛАВДАНСКИЙ Александр Александрович
ЛОБЬЕ де Патрик
ЛАШКОВА Вера Иосифовна
ЛИПОВКИНА Татьяна
ЛОРЕНЦЕТТИ Амброджо
ЛОТТИ Антонио
ЛУКИН Павел Владимирович
ЛАШИН Емилиан Владимирович
МАЙКОВ Апполон Николаевич
МАКДОНАЛЬД Джордж
МАКОВЕЦКИЙ Сергей Васильевич
МАКОВСКИЙ Сергей Константинович
МАКСИМОВ Андрей Маркович
МАМОНОВ Пётр Николаевич
МАНДЕЛЬШТАМ Осип Эмильевич
МИНИН Владимир Николаевич
МИРОНОВ Евгений Витальевич
МОТЫЛЬ Владимир Яковлевич
МУРАВЬЕВА Ирина Вадимовна
МИЛЛИКЕН Роберт Эндрюс
МЮРРЕЙ Джозеф Эдвард
МАРКОНИ Гульельмо
МАТОРИН Владимир Анатольевич
МЕДУШЕВСКИЙ Вячеслав Вячеславович
МОРИАК Франсуа
МАРТЫНОВ Владимир Иванович
МЕНДЕЛЬСОН Феликс
МИРОНОВА Мария Андреевна
МАЛЕР Густав
МУСОРГСКИЙ Модест Петрович
МОЦАРТ Вольфганг Амадей
МАНФРЕДИНИ Франческо Онофрио
МИХАЙЛОВА Марина Валентиновна
МЕНЬ Александр (протоиерей)
МИХАЙЛОВ Александр Николаевич
МЕРЗЛИКИН Андрей Ильич
МАССНЕ Жюль
МАРЧЕЛЛО Алессандро
МАКИН Андрей Сергеевич
МАШО Гийом де
МАХНАЧ Владимир Леонидович
МАШЕГОВ Алексей
МЕРКЕЛЬ Ангела
МЕЛАМЕД Игорь Сунерович
МОНТИ Витторио
МИЛЛЕР Лариса Емельяновна
МОЖЕГОВ Владимир
МАКАРСКИЙ Антон Александрович
МАКАРИЙ (иеромонах) [Марк Симонович Маркиш]
МИТРОФАНОВ Георгий Николаевич (священник)
МОЩЕНКО Владимир Николаевич
МОГУТИН Юрий Николаевич
МИНДАДЗЕ Александр Анатольевич
МЕЛЬНИКОВА Анастасия Рюриковна
МИКИТА Андрей Иштванович
МАТВИЕНКО Игорь Игоревич
МЕЖЕНИНА Лариса Николаевна
МАРИЯ (монахиня) [Елизавета Юрьевна Пиленко]
МИРСКИЙ Георгий Ильич
МАЛАХОВА Лилия
МАРКИНА Надежда Константиновна
МОЛЧАНОВ Владимир Кириллович
МАГГЕРИДЖ Малькольм
МЕЛЛО Альберто
МОРОЗОВ Александр Олегович
МАКНОТОН Джон
МЕЕРСОН Ольга
МЕЕРСОН-АКСЕНОВ Михаил Георгиевич (протоиерей)
МИТРОФАНОВА Алла Сергеевна
МЕНЬШОВА Юлия Владимировна
МАЗЫРИН Александр (иерей)
МУРАВЬЁВ Алексей Владимирович
МАЛЬЦЕВА Надежда Елизаровна
МАГИД Сергей Яковлевич
МАРЕ Марен
МИРОНЕНКО Сергей Владимирович
НАРЕКАЦИ Григор
НЕКРАСОВ Николай Алексеевич
НЕПОМНЯЩИЙ Валентин Семенович
НИКОЛАЕВ Юрий Александрович
НИКОЛАЕВА Олеся Александровна
НЬЮТОН Исаак
НИКОЛАЙ [ Никола Велимирович ] (епископ)
НОРШТЕЙН Юрий Борисович
НЕГАТУРОВ Вадим Витальевич
НЕСТЕРЕНКО Евгений Евгеньевич
НОВИКОВ Денис Геннадьевич
НЕЖДАНОВ Владимир Васильевич (священник)
НЕСТЕРЕНКО Василий Игоревич
НЕКТАРИЙ (игумен) [Родион Сергеевич Морозов]
НАДСОН Семён Яковлевич
НИКИТИН Иван Саввич
НИКОЛАЙ [Николай Хаджиниколау] (митрополит)
НАЗАРОВ Александр Владимирович
НИВА Жорж
НИШНИАНИДЗЕ Шота Георгиевич
НИКУЛИН Николай Николаевич
ОКУДЖАВА Булат Шалвович
ОСИПОВ Алексей Ильич
ОРЕХОВ Дмитрий Сергеевич
ОРЛОВА Василина Александровна
ОСТРОУМОВА Ольга Михайловна
ОЦУП Николай Авдеевич
ОГОРОДНИКОВ Александр Иоильевич
ОБОЛДИНА Инга Петровна
ОХАПКИН Олег Александрович
ОРЕХАНОВ Георгий Леонидович (протоиерей)
ПАНТЕЛЕЕВ Леонид
ПАСКАЛЬ Блез
ПАСТЕР Луи
ПАСТЕРНАК Борис Леонидович
ПИРОГОВ Николай Иванович
ПЛАНК Макс
ПЛЕЩЕЕВ Алексей Николаевич
ПОГУДИН Олег Евгеньевич
ПОЛОНСКИЙ Яков Петрович
ПОЛЯКОВА Надежда Михайловна
ПОЛЯНСКАЯ Екатерина Владимировна
ПРОШКИН Александр Анатольевич
ПУШКИН Александр Сергеевич
ПАВЛОВИЧ Надежда Александровна
ПЕГИ Шарль
ПРОКОФЬЕВА Софья Леонидовна
ПЕТРОВА Татьяна Юрьевна
ПЯРТ Арво
ПОЛЕНОВ Василий Дмитриевич
ПЕРГОЛЕЗИ Джованни
ПЁРСЕЛЛ Генри
ПАЛЕСТРИНА Джованни Пьерлуиджи
ПЕТР (игумен) [Валентин Андреевич Мещеринов]
ПУЩАЕВ Юрий Владимирович
ПУЗАКОВ Алексей Александрович
ПАВЛОВ Олег Олегович
ПРОСКУРИНА Светлана Николаевна
ПАНИЧ Светлана Михайловна
ПЕЛИКАН Ярослав
ПОЛИКАНИНА Валентина Петровна
ПЬЕЦУХ Вячеслав Алексеевич
ПЕТРАРКА Франческо
ПУСТОВАЯ Валерия Ефимовна
ПЕВЦОВ Дмитрий Анатольевич
ПАНЮШКИН Валерий Валерьевич
ПОЗДНЯЕВА Кира
ПИВОВАРОВ Юрий Сергеевич
ПОРОШИНА Мария Михайловна
ПЕТРЕНКО Алексей Васильевич
ПАРРАВИЧИНИ Эльвира
ПРЕЛОВСКИЙ Анатолий Васильевич
ПАНТЕЛЕИМОН [Аркадий Викторович Шатов] (епископ)
ПРЕКУП Игорь (священник)
ПЕТРАНОВСКАЯ Людмила Владимировна
ПОДОБЕДОВА Ольга Ильинична
ПОПОВА Ольга Сигизмундовна
ПАРФЕНОВ Филипп (священник)
ПЛОТКИНА Алла Григорьевна
ПАРХОМЕНКО Сергей Борисович
ПАЗЕНКО Егор Станиславович
ПРОХОРОВА Ирина Дмитриевна
ПАГЫН Сергей Анатольевич
РАСПУТИН Валентин Григорьевич
РОМАНОВ Константин Константинович (КР)
РЫБНИКОВ Алексей Львович
РАТУШИНСКАЯ Ирина Борисовна
РОСС Рональд
РАНЦАНЕ Анна
РАЗУМОВСКИЙ Феликс Вельевич
РАХМАНИНОВ Сергей Васильевич
РАВЕЛЬ Морис
РАУШЕНБАХ Борис Викторович
РУБЛЕВ Андрей
РИМСКИЙ-КОРСАКОВ Николай Андреевич
РЕВИЧ Александр Михайлович
РУБЦОВ Николай Михайлович
РАТНЕР Лилия Николаевна
РОСТРОПОВИЧ Мстислав Леопольдович
РОГИНСКИЙ Арсений Борисович
РОЗЕНБЛЮМ Константин Витольд
РЕШЕТОВ Алексей Леонидович
РОГОВЦЕВА Ада Николаевна
РЫЖЕНКО Павел Викторович
РОДНЯНСКАЯ Ирина Бенционовна
РИЛЬКЕ Райнер Мария
РОШЕ Константин Константинович
РАКИТИН Александр Анатольевич
РОМАНЕНКО Татьяна Анатольевна
РЯШЕНЦЕВ Юрий Евгеньевич
РАЗУМОВ Анатолий Яковлевич
РУЛИНСКИЙ Василий Васильевич
СВИРИДОВ Георгий Васильевич
СЕДАКОВА Ольга Александровна
СЛУЦКИЙ Борис Абрамович
СМОКТУНОВСКИЙ Иннокентий Михайлович
СОЛЖЕНИЦЫН Александрович Исаевич
СОЛОВЬЕВ Владимир Сергеевич
СОЛОДОВНИКОВ Александр Александрович
СТЕБЛОВ Евгений Юрьевич
СТУПКА Богдан Сильвестрович
СОКОЛОВ-МИТРИЧ Дмитрий Владимирович
СМОЛЛИ Ричард
СЭЙЕРС Дороти
СМОЛЬЯНИНОВА Евгения Валерьевна
СТЕПАНОВ Юрий Константинович
СИМОНОВ Константин Михайлович
СМОЛЬЯНИНОВ Артур Сергеевич
СЕДОВ Константин Сергеевич
СОПРОВСКИЙ Александр Александрович
СКАРЛАТТИ Алессандро
САРАСКИНА Людмила Ивановна
САМОЙЛОВ Давид Самуилович
САРАСАТЕ Пабло
СТРАДЕЛЛА Алессандро
СУРОВА Людмила Васильевна
СЛУЧЕВСКИЙ Николай Владимирович
СОКОЛОВ Александр Михайлович
СОЛОУХИН Владимир Алексеевич
СТОГОВ Илья Юрьевич
СЕН-САНС Камиль
СОКУРОВ Александр Николаевич
СТРУВЕ Никита Алексеевич
СОЛЖЕНИЦЫН Игнат Александрович
СИКОРСКИЙ Игорь Иванович
СУИНБЕРН Ричард
САВВА (Мажуко) архимандрит
САНАЕВ Павел Владимирович
СИЛЬВЕСТРОВ Валентин Васильевич
СТЕФАНОВИЧ Николай Владимирович
СОНЬКИНА Анна Александровна
СИНЯЕВА Ольга
СОЛОНИЦЫН Алексей Алексеевич
САЛИМОН Владимир Иванович
СВЕТОЗАРСКИЙ Алексей Константинович
СКУРАТ Константин Ефимович
СВЕШНИКОВА Мария Владиславовна
СЕНЬЧУКОВА Мария Сергеевна [ инокиня Евгения ]
СЕЛЕЗНЁВ Михаил Георгиевич
САВЧЕНКО Николай (священник)
СПИВАКОВСКИЙ Павел Евсеевич
САДОВНИКОВА Елена Юрьевна
СЕН-ЖОРЖ Жозеф
СУДАРИКОВ Виктор Андреевич
САММАРТИНИ Джованни Баттиста
САНДЕРС Скип и Гвен
СКВОРЦОВ Ярослав Львович
СТЕПАНОВА Мария Михайловна
САРАБЬЯНОВ Владимир Дмитриевич
СЛАДКОВ Дмитрий Владимирович
СТОРОЖЕВА Вера Михайловна
СИГОВ Константин Борисович
СТЕПУН Фёдор Августович
СЕНДЕРОВ Валерий Анатольевич
СВЕЛИНК Ян
СТЕРЖАКОВ Владимир Александрович
СТРУКОВА Алиса
СУХИХ Игорь Николаевич
ТЮТЧЕВ Фёдор Иванович
ТУРОВЕРОВ Николай Николаевич
ТАРКОВСКИЙ Михаил Александрович
ТЕРАПИАНО Юрий Константинович
ТОНУНЦ Елена Константиновна
ТРАУБЕРГ Наталья Леонидовна
ТАУНС Чарльз
ТОКМАКОВ Лев Алексеевич
ТКАЧЕНКО Александр
ТЕУНИКОВА Юлия Александровна
ТАРТИНИ Джузеппе
ТИССО Джеймс
ТРОШИН Валерий Владимирович
ТАХО-ГОДИ Аза (Наталья) Алибековна
ТАВЕНЕР Джон
ТОЛКИН Джон Рональд Руэл
ТРАНСТРЁМЕР Тумас
ТАРИВЕРДИЕВ Микаэл Леонович
ТЕПЛИЦКИЙ Виктор (протоиерей)
ТРОСТНИКОВА Елена Викторовна
ТОЛСТОЙ Алексей Константинович
ТУРГЕНЕВ Иван Сергеевич
ТЕПЛЯКОВ Виктор Григорьевич
ТИМОФЕЕВ Александр (священник)
ТИРИ Жан-Франсуа
ТАРКОВСКИЙ Арсений Александрович
ТЕЙЛОР Чарльз
ТАРАСОВ Аркадий Евгеньевич
ТЕРСТЕГЕН Герхард
ТАЛАШКО Владимир Дмитриевич
ТУРОВА Варвара
УЖАНКОВ Александр Николаевич
УОЛД Джордж
УМИНСКИЙ Алексей (священник)
УСПЕНСКИЙ Михаил Глебович
УЗЛАНЕР Дмитрий
УГЛОВ Николай Владимирович
УСПЕНСКИЙ Федор Борисович
УЛИЦКАЯ Людмила Евгеньевна
ФУДЕЛЬ Сергей Иосифович
ФЕТ Афанасий Афанасьевич
ФЕДОСЕЕВ Владимир Иванович
ФИЛЛИПС Уильям
ФРА БЕАТО АНДЖЕЛИКО
ФРАНК Семён Людвигович
ФИРСОВ Сергей Львович
ФЕСТЮЖЬЕР Андре-Жан
ФАСТ Геннадий (священник)
ФОРЕСТ Джим
ФЕОДОРИТ (иеродиакон) [Сергей Валентинович Сеньчуков]
ФОФАНОВ Константин Михайлович
ФЕДОТОВ Георгий Петрович
ФРАНКЛ Виктор
ФЛАМ Людмила Сергеевна
ФЛОРОВСКИЙ Георгий Васильевич (протоиерей)
ФОМИН Игорь (протоиерей)
ФИЛАТОВ Леонид Алексеевич
ФЕДЕРМЕССЕР Анна Константиновна
ХОТИНЕНКО Владимир Иванович
ХОМЯКОВ Алексей Степанович
ХОДАСЕВИЧ Владислав Фелицианович
ХАМАТОВА Чулпан Наилевна
ХАБЬЯНОВИЧ-ДЖУРОВИЧ Лиляна
ХУДИЕВ Сергей Львович
ХЕРСОНСКИЙ Борис Григорьевич
ХИЛЬДЕГАРДА Бингенская
ХОРУЖИЙ Сергей Сергеевич
ХЛЕБНИКОВ Олег Никитьевич
ХЕТАГУРОВ Коста Леванович
ХОРИНЯК Алевтина Петровна
ХЛЕВНЮК Олег Витальевич
ХИЛЛМАН Кристофер
ХОПКО Фома Иванович (протопресвитер)
ЦИПКО Александр Сергеевич
ЦВЕТАЕВА Анастасия Ивановна
ЦФАСМАН Михаил Анатольевич
ЦВЕЛИК Алексей Михайлович
ЦЫПИН Владислав Александрович (протоиерей)
ЧАЛИКОВА Галина Владленовна
ЧУРИКОВА Инна Михайловна
ЧЕРЕНКОВ Федор Федорович
ЧЕЙН Эрнст
ЧАЙКОВСКАЯ Елена Анатольевна
ЧЕХОВ Антон Павлович
ЧЕСТЕРТОН Гилберт
ЧЕРНЯК Андрей Иосифович
ЧЕРНИКОВА Татьяна Васильевна
ЧИЧИБАБИН Борис Алексеевич
ЧИСТЯКОВ Георгий Петрович (священник)
ЧЕРКАСОВА Елена Игоревна
ЧАВЧАВАДЗЕ Елена Николаевна
ЧУХОНЦЕВ Олег Григорьевич
ЧАВЧАВАДЗЕ Зураб Михайлович
ЧАПНИН Сергей Валерьевич
ЧАРСКАЯ Лидия Алексеевна
ЧЕРНЫХ Наталия Борисовна
ЧИМАБУЭ Ченни ди Пепо
ЧУКОВСКАЯ Елена Цезаревна
ЧЕЙГИН Петр Николаевич
ШЕМЯКИН Михаил Михайлович
ШЕВЧУК Юрий Юлианович
ШАНГИН Никита Генович
ШИРАЛИ Виктор Гейдарович
ШАВЛОВ Артур
ШЕВАРОВ Дмитрий Геннадьевич
ШУБЕРТ Франц
ШУМАН Роберт
ШМЕМАН Александр Дмитриевич (священник)
ШНИТКЕ Альфред Гарриевич
ШМИТТ Эрик-Эммануэль
ШАТАЛОВА Соня
ШАГИН Дмитрий Владимирович
ШУЛЬЧЕВА-ДЖАРМАН Ольга Александровна
ШТЕЙН Ася Владимировна
ШМЕЛЕВ Иван Сергеевич
ШНОЛЬ Дмитрий Эммануилович
ШАЦКОВ Андрей Владиславович
ШЕСТИНСКИЙ Олег Николаевич
ШВАРЦ Елена Андреевна
ШИК Елизавета Михайловна
ШИЛОВА Ольга
ШПОЛЯНСКИЙ Михаил (протоиерей)
ШМАИНА-ВЕЛИКАНОВА Анна Ильинична
ШВЕД Дмитрий Иванович
ШЛЯХТИН Роман
ШМИДТ Вильям Владимирович
ШТАЙН Эдит
ШОСТАКОВИЧ Дмитрий Дмитриевич
ШМЕЛЁВ Алексей Дмитриевич
ШНУРОВ Константин Сергеевич
ШОРОХОВА Татьяна Сергеевна
ШАУБ Игорь Юрьевич
ЩЕПЕНКО Михаил Григорьевич
ЭЛИОТ Томас Стернз
ЭКЛС Джон
ЭЛГАР Эдуард
ЭЛИТИС Одиссеас
ЭППЛЕ Николай Владимирович
ЭПШТЕЙН Михаил Наумович
ЭГГЕРТ Константин Петрович
ЭЛЬ ГРЕКО
ЭДЕЛЬШТЕЙН Георгий (протоиерей)
ЮРСКИЙ Сергей Юрьевич
ЮРЧИХИН Фёдор Николаевич
ЮДИНА Мария Вениаминовна
ЮРЕВИЧ Андрей (протоиерей)
ЮРЕВИЧ Ольга
ЯМЩИКОВ Савва Васильевич
ЯЗЫКОВА Ирина Константиновна
ЯКОВЛЕВ Антон Юрьевич
ЯМБУРГ Евгений Александрович
ЯННАРАС Христос
ЯРОВ Сергей Викторович

Рекомендуем

Абсолютная жертва Голгофы "Даже если Нарнии нет..." Вера без привилегий С любимыми не разводитесь Двери ада заперты изнутри Расцерковление Технический христианин Мифы сексуального просвещения Последие Времена Нисхождение во ад Христианство и культура Что делать с духом уныния? Что такое вера? Цена Победы Сироты напоказ Ты не один! Про ад и смерть Основная форма человечности Сложный человек как цель Оправдание веры Истина православия Зачем постился Христос? Жизнь за гробом Моя судьба Родина там, где тебя любят Не подавляйте боли разлуки Дом нетерпимости Сучок в чужом глазу Необразцовая семья Демонская твердыня Русский грех и русское спасение Кто мы? История моего заключения Мученик - означает "свидетель" Почему я перешла в православие Всех ли вывел из ада Христос? Что дало России православное христианство Право на мракобесие Если тебя обидели, бросили, предали В больничной палате Мадонна из метро Болезнь и религия Страна не упырей "Я был болен..." Совесть От виртуального христианства к реальному Картина мира Почему мои дети ходят в Церковь Божья любовь в псалмах Благая Весть Серебро Господа моего Каждый человек незаменим О судьбах человеческих "Вера - дело сердца" Антирелигиозная религия Пятнадцать вопросов атеистов Христианская жизнь как сверхприродная Можно и нужно об этом говорить Логика троичности "Душа разорвана..." Ecce Homo "Я дитя неверия и сомнения..." Мир, полный добра Крестик в пыли Все впереди Пасхальные письма Как жить с диагнозом Слишком поздно О страхе исповедания веры Единство несоединимого Убитая совесть Об антихристовом добре Чему учит смерть? Из истории русского сопротивления Религиозность Пушкина Тем, кто потерял смысл жизни Свет Церкви Рай и ад О Чудесах Книга Иова Светлой памяти Кровь мучеников есть семя Церкви Теология от первого лица Смысл удивления Начало света Как рассказать о вере? Право на красоту Любовь и пустота Осень жизни



Версия для печати

ВОДОЛАЗКИН Евгений Германович ( род. 1964)

Интервью   |   Проза
ВОДОЛАЗКИН Евгений Германович

Евгений Германович  ВОДОЛАЗКИН родился в 1964 году в Киеве. В 1981 г. окончил школу с углубленным изучением украинского и английского языков и поступил на русское отделение филологического факультета Киевского государственного университета. Окончив университет в 1986 г. с красным дипломом, поступил в аспирантуру при Отделе древнерусской литературы Института русской литературы (Пушкинский Дом) АН СССР.

После защиты в 1990 г. кандидатской диссертации на тему «Хроника Георгия Амартола в древнерусской литературе» поступил на работу в Отдел древнерусской литературы Пушкинского Дома, возглавлявшийся академиком Д. С. Лихачевым. Работая в институте, публиковался в «Трудах Отдела древнерусской литературы», журнале «Русская литература» и других изданиях, принимал участие в подготовке Энциклопедии «Слова о полку Игореве» и «Библиотеки литературы Древней Руси».

В 1992 г. в связи с получением Д. С. Лихачевым Тепферовской премии, предусматривавшей годичную стажировку ученика лауреата в Германии, был приглашен Мюнхенским университетом, где изучал западную медиевистику, а также читал лекции по древнерусской литературе.
Вернувшись в Петербург, продолжил исследовательскую работу в области древнерусского исторического повествования, экзегезы и агиографии. Совместно с Г. М. Прохоровым и Е. Э. Шевченко издал книгу «Преподобные Кирилл, Ферапонт и Мартиниан Белозерские» (1993, 1994). Участвовал в ряде конференций в России и за рубежом, в том числе – в Международных съездах славистов в Кракове (1998) и Любляне (2003). В 1998 г. в Пушкинском Доме Е. Г. Водолазкиным была организована международная конференция «Монастырская культура: Восток и Запад» (материалы конференции составили основу одноименного издания, вышедшего год спустя).

В 1998-2002 гг. (с перерывами), будучи стипендиатом Фонда Александра фон Гумбольдта, занимался исследовательской работой в библиотеках Германии. В 2000 г. в Мюнхене Водолазкиным была опубликована монография «Всемирная история в литературе Древней Руси», защищенная им в том же году в ИРЛИ в качестве докторской диссертации. В исследовании разработана и обоснована новая концепция древнерусского исторического повествования. Помимо публикаций, эта концепция была представлена на конференциях по медиевистике и лекциях в Санкт-Петербургском университете.
 
В 2002 г. выпустил книгу «Дмитрий Лихачев и его эпоха», в которую вошли воспоминания и эссе выдающихся ученых, писателей и общественных деятелей (переработанное и дополненное издание – 2006 г.). С начала 2000-х годов наряду с научными исследованиями в области древней и новой русской литературы печатает публицистические и научно-популярные работы («Независимая газета», «Новая газета», «Литературная газета», журналы «Звезда», «Огонек», «Эксперт» и др.), среди которых – книги «Часть суши, окруженная небом. Соловецкие тексты и образы» (2011) и «Инструмент языка» (2011). Приблизительно в это же время начал заниматься и литературным творчеством. Изданный в 2009 г. роман «Соловьев и Ларионов» стал финалистом Премии Андрея Белого (2009) и «Большой книги» (2010). С 2012 г. Е. Г. Водолазкин – главный редактор пушкинодомского альманаха «Текст и традиция».

Источник:  ПУШКИНСКИЙ ДОМ  .


Евгений Германович ВОДОЛАЗКИН: интервью

Евгений Германович  ВОДОЛАЗКИН (род.  1964) - писатель, публицист, доктор филологических наук: Интервью | Проза | Видео .

ЧЕЛОВЕК В ЦЕНТРЕ ЛИТЕРАТУРЫ
Евгений Водолазкин о «Лавре», олимпийском факеле и демократии

Из Тотьмы в Петербург

Как всякий человек, я испытываю интерес к своим предкам. Самое раннее, что мне удалось установить, - это что мои предки не из Петербурга, а из Тотьмы. Тотьма - это замечательный сказочный городок около Вологды. Мои предки делились на две категории: тотемские духовные лица и чиновники. В начале XX века часть нашей семьи переехала в Петербург, где мой прадед Михаил Прокофьевич с начала века и примерно до 1919-го года был директором гимназии. После революции он, человек мирный, учитель, ушел в Белую армию добровольцем. 

Надо сказать, что всю свою жизнь потом он был верен идее, что надо было до конца отстаивать существующую в России власть. Примерно год он провел в Белой армии, потом, после её разгрома, бежал на Украину - туда, где его никто не знал. Это то движение, которое было описано Булгаковым и которое часто оканчивалось в Европе. Но мой прадед не стал уезжать из России, остался на Украине и даже устроился учителем в школу, преподавал. Поскольку он был человеком с юмором, по утрам вставал с песней «Вставай, проклятьем заклейменный». Он даже иногда выступал на школьных собраниях как ветеран гражданской войны. Он просто не уточнял, с чьей стороны. Мне очень жаль, что я его не застал, но именно его памяти я посвятил роман «Соловьев и Ларионов». 

Другая часть нашей семьи оставалась в Петербурге, живет в нем и до сих пор. Им очень много досталось здесь. У нас в семейных преданиях сохранились страшные истории, блокадного времени. О том, как умирал бабушкин дядя Георгий Дмитриевич Нечаев. Он был заместителем директора Русского музея, и первое время он ел клей, которым склеивал рамы для картин. Когда клей кончился, он съел кота. Но это его не спасло. Он умер. И в нашей семье говорили, что женщины голод выдерживают легче, чем мужчины, как это ни странно. Женщины нашей семьи остались живы, а с мужчинами было хуже. Георгий Дмитриевич не пережил блокады. Его зашили в простыню и месяц не хоронили, потому что его дочь не хотела хоронить в общей могиле. Можно было бы вытащить тело наружу, и его подобрали бы. Замерзшие тела - Дмитрий Сергеевич Лихачев потом это описывал - просто вколачивали в грузовики стоя, а она не хотела этого. И она собирала его хлебные карточки, потому что они в блокадном городе были единственной валютой. И тело не разлагалось, потому что в квартире, в комнате, где он лежал, была такая же температура, как снаружи. И через месяц дочь, собрав карточки отца, похоронила его. Потому что очень дорого было рыть могилу в промерзшей земле. 

Возвращение

К Киеву я отношусь с большой нежностью - это город, где я вырос. Особое место, совершенно удивительное. Город, который как-то спокойно принимал всё, что в нем происходит. В нем было то, что очень верно Солженицын назвал дремотным неразличением наций. Русская культура плавно переходила в украинскую, и наоборот. И это было очень хорошо. Никаких нынешних прискорбных бурлений не было. 

Я занимался в университете Лесковым - и через Лескова пришел к Древней Руси. Но в жизни огромную роль играет случай. Я не очень подвижный человек, чтобы так просто сорваться и поехать куда-то поступать - у меня нет вот такого мотора, чтобы перемещаться. Всё случается само собой. Меня хотели оставить на кафедре русской литературы в Киевском университете, и я бы себе занимался дальше Лесковым. Но получилось, что в последний момент взяли другого человека, и тут выяснилось, что в Петербурге, тогда ещё Ленинграде, есть возможность поступить в аспирантуру. Причем, аспирантура была целевой, с возвратом обратно, в украинскую Академию наук. И те, кто должны были ехать, вдруг в последний момент отказались, потому что им показалось, что они в Пушкинском Доме не сдадут экзамен. Пушкинский Дом - это уровень, который внушает трепет. Я не могу сказать, что мне он не внушал трепета - внушал ещё как! - но альтернативы то, собственно, и не было. Потому что непонятно было, чем заниматься. Я поехал и сдал экзамен, причем на пятерку, что меня совершенно изумило. Потому что мне казалось: ну, кто я? А здесь - полубоги. Люди, книги которых я читал, конспектировал в университете. Это было большим впечатлением в моей тогдашней жизни.

Так и вторая ветвь семьи в моем лице вернулась в Петербург. Я вернулся сюда в 86-м году, поступил в аспирантуру Пушкинского Дома, в Отдел древнерусской литературы, который возглавлял Дмитрий Сергеевич Лихачев. В течение трех лет я здесь написал диссертацию по переводу византийской Хроники Георгия Амартола, и после защиты Лихачев предложил мне остаться работать в его Отделе. Разумеется, это было одно из тех предложений, от которых не отказываются. И вот в 1990-м году меня взяли на работу, после трех с лишним лет учебы в аспирантуре. Я по-прежнему испытываю тихую радость, что я здесь, потому что Пушкинский Дом - это не то место, которое покидают. Из Пушкинского Дома никто не уходит. Только на пенсию и в могилу. Здесь есть некоторое успокоение. Чувствуешь себя за пределами не очень приятного мира, который нас окружает. 

О Пушкинском Доме

Мне даже кажется, кстати, - я никогда об этом не говорил с Лихачевым, - но мне кажется, что для него древнерусская литература и работа в Пушкинском Доме были формой внутренней эмиграции. То есть, человек если и мог абстрагироваться от советской действительности, то в такого рода местах. Потому что за слова, написанные 20-30-40 лет назад, никому из нас не стыдно. Многие литературоведы, которые занимались Новым временем, в частности, советской литературой, потом каялись, что они не разобрались. А нашим великим старикам каяться не приходилось, потому что они говорили о том, что было вне идеологий, что, по сути дела, было трудно охватить, засунуть под советскую идеологическую крышу. Это были исследования древнерусских текстов. 

Были, конечно, и здесь свои компромиссы, но довольно небольшие. Например, жития рекомендовалось называть «Повестью о жизни». Но, в конце концов, всем ведь понятно, о чем идет речь. 

Идея Лихачева была - издавать антологии древнерусских текстов билингва: слева - древнерусский текст, справа - перевод. Сначала они назывались «Памятники литературы Древней Руси», теперь называются «Библиотека литературы Древней Руси». Вышло уже около двадцати томов. Это то, что помогало людям держаться. В том числе - людям веры. Потому что это были тексты, разительно, катастрофически отличавшиеся от тех текстов, которые циркулировали в Советском Союзе. На самом деле, конечно, советская власть должна была это запретить. Она тут что-то недоработала. И люди специально искали эти тома, древнерусские антологии были недоступны. 

Так что Пушкинский Дом - благословенное место. Оно заставляет думать о вещах не сиюминутных. Причем, не только предметом занятий, а просто своей обстановкой. Оно посвящено тому, что существует уже как явление метафизическое, - русским писателям и их творчеству. Несмотря на материальные свидетельства существования русских писателей, которые мы видим здесь в экспозиции, существует удивительное метафизическое поле. Потому что каждый писатель - это, в первую очередь, метафизическая сущность. Это особый мир, который он творит по образу Господа. Когда Господь творил человека, я думаю, он ему передал и свое креативное начало. И в писателях оно выражено очень сильно. 

О том, как все изменилось

А потом все изменилось. Я поступил в 86-м году, и потом стала постепенно разваливаться страна. К концу 89-го года изменилось многое по разным линиям. Во-первых, мне дали понять, что в Киеве идут сокращения, и мое возвращение не так уж необходимо, как это могло бы показаться. А с другой стороны - это было параллельным движением - Лихачев предложил мне остаться. Но главным было то, что я здесь женился. Я встретил свою будущую жену, Татьяну Руди. Она приехала так же, как и я, в аспирантуру Пушкинского Дома, но из Казахстана. Она немка, из депортированных немцев Поволжья. Мы были дружны с ней все годы аспирантуры и собирались жениться. 

Дмитрий Сергеевич её тоже пригласил остаться в Пушкинском Доме и работать в своем Отделе. Она замечательная исследовательница, специалист по житиям, по агиографии. У нас была одна забавная история. Лихачев не был таким надмирным существом, которое думает только о науке, он все замечал. И видел, что у нас с Таней идет дело к свадьбе. Причем, мы предполагали, что поедем вдвоем в Киев. Потому что мне в голову не приходило, что меня могут оставить. 

Кроме того, у меня были обязательства в Киеве, и я считал, в любом случае, как бы ни складывалась дальнейшая жизнь, я должен для начала вернуться. К тому же, несмотря на все перемены, была сложность с пропиской и у Тани, и у меня. Лихачев только что прописал Таню, причем, для этого ему пришлось звонить председателю горисполкома. Система прописки была феодальная, и преодолеть её можно было только на таком уровне. А потом, когда Лихачев поговорил со мной, предложил мне работу в Пушкинском Доме, и я это с благодарностью принял, он позвал несколько коллег и говорит: «Я знаю, что Женя и Таня дружат (он назвал это так, хотя это уже были более близкие отношения). И если они женятся, то тогда мне не надо для Жени просить прописку. Мне не хочется лишний раз начальству звонить. Как бы узнать, женятся они или нет?» Ему отвечают: «Дмитрий Сергеевич, ну как такие вещи можно спрашивать!» Он говорит: «Только в лоб». И они спросили. А потом Лихачев был посаженным отцом на нашей свадьбе в общежитии. 

Я это рассказал к тому, что роль Дмитрия Сергеевича в моей жизни, в жизни моей и моей жены - огромна. Не только как учителя и человека, который определил мой научный стиль, и до некоторой степени человеческий, но и который сделал очень много практических вещей для меня и моей семьи. Это было не раз и не два, и вещи были очень существенные. Поэтому ничего, кроме благодарности, я к нему не испытываю. Благодарности и любви.

Об академике Лихачеве

Я помню, как первый раз его увидел осенью 86-го года на заседании Отдела. Меня ему представили, я трепетал. А после этой мимолетной встречи я сразу оказался на банкете, посвященном восьмидесятилетию Дмитрия Сергеевича Лихачева. И это был не просто банкет. У нас всегда в таких случаях готовились капустники, для всех сотрудников. И я играл Василька Теребовльского - князя, которого ослепили братья. И пел песню: «В многой мудрости много печали. Видно, мало им отчей земли, раз меня палачи ослепляли и в крестьянской телеге везли». Лихачеву очень понравился наш капустник. Он, я помню, прослезился и сказал: «Как вас всех обнять?» Этот капустник мы сначала сыграли в Отделе древнерусской литературы, а потом - на праздничном банкете в гостинице «Прибалтийская». 

Почему «Прибалтийская»? Потому что это было время антиалкогольной кампании, и в ресторанах после семи запрещалось продавать алкоголь. Лихачев, хотя к алкоголю относился более чем спокойно, знал, что сотрудники Пушкинского Дома не входят в Общество трезвости. И поэтому он нашел интуристовскую гостиницу, на которую не распространялась эта антиалкогольная истерия, где подавали водку и после семи, и после десяти, когда угодно. И мы там хорошо отпраздновали и выступили со своим капустником ещё раз. И это имело ещё больший успех, потому что люди были к нашему капустнику уже гораздо более подготовлены течением вечера, и аудитория была шире: там было много знаменитостей, много замечательных людей. 

Вот так как-то я удивительно и совершенно естественно влился в эту семью - Отдел древнерусской литературы Пушкинского Дома. Отношение Лихачева к нам было отцовским: уже давно не было ни одного человека, которого бы он не взял в Отдел лично. Это были люди, к которым он долгое время присматривался - и только потом приглашал работать в своем Отделе. Он считал этот Отдел продолжением своей семьи, и это выражалось даже в том, что он знал все семейные дела своих сотрудников. Интерес его был не праздный: он знал потому, что у него были возможности помочь, и он всем всегда помогал. Это был человек, которого принимали на всех уровнях по одному его слову. И в книге воспоминаний о Лихачеве, которую я собрал, Наина Ельцина написала, что единственный человек, которого Борис Николаевич в своей жизни боялся, был академик Лихачев. При этом Лихачев не занимал никаких ответственных постов в своей жизни. Хотя, насколько я знаю, мог бы быть кем угодно. Но он создал сам свою должность - быть Лихачевым, и нес это с большим достоинством и, я бы сказал, с некоторым юмором. Потому что он знал свой, как теперь бы сказали, медийный образ и относился к этому с должной дистанцией. 

Надо сказать, что с этой огромной славой, которая на него свалилась, его жизнь абсолютно не изменилась. Он продолжал общаться ровно в том же кругу, в котором он общался в предыдущие годы. С ним хотели завести знакомство очень многие знаменитые люди, ему какие-то сигналы подавали, приглашали. Он остался верен академическому кругу. Конечно, человеку в 80 лет трудно менять свои привычки. Но тут дело не только в возрасте, дело в его жизненных установках. Я думаю, тусовочная сторона жизни его абсолютно не интересовала. Он не был её противником и не боролся с этим - есть ведь люди, которые себя позиционируют как борцы с тусовкой. Тусовка для него просто не существовала. И жизнь его оставалась такой же, как и прежде. В кругу своих сотрудников, которые были его друзьями и учениками, он был ровно таким же, каким выглядел по телевидению: это абсолютное равенство самому себе у него было всегда. 

У нас два присутственных дня, и мы все с ним пили чай дважды в неделю, сидя за овальным столом. Лихачев всегда приходил, он был человеком долга. То есть, он, будучи академиком и вообще тем, кем он был, мог бы ходить реже или не ходить, - ведь есть люди, которые дистанционно управляют своими подразделениями. Но он приходил, чтобы быть в курсе событий. Дмитрий Сергеевич, который в то время пытался устроить и защитить культуру всей нашей страны, с не меньшим вниманием следил за маленьким Отделом древнерусской литературы, который он возглавлял. 

Очень жаль, что его уже с нами нет. Обидно, что сейчас, в особенности после его ухода, стали возникать сюжеты о том, что Лихачев был «назначен» главным интеллигентом страны. Я вообще почти никогда ни с кем не полемизирую: я считаю, что два мнения могут сосуществовать, и более справедливое из них всегда найдет себе путь, а полемика ведет только к ожесточению сердец, что, в общем, не полезно. Но это был один из тех редких случаев, когда я позволил себе полемизировать. И я сказал, что в том, что Лихачева якобы назначили главным интеллигентом страны, есть своя закономерность. Это диалектика необходимого и случайного. Даже если рассуждать в категориях «назначили». И я спросил у того, что это сказал: «А почему Вас не назначили главным интеллигентом страны?» На этот вопрос есть совершенно четкий ответ. Точно так же можно было спросить тех, кто говорит о мифологии, которая якобы формируется вокруг имени Лихачева: «А почему вокруг Вас не формируется мифология? Это ведь тоже не случайно». 

Кстати, миф, если брать это понятие в глубоком смысле и в бытовом, в повседневном, - это активное отношение к явлению. Наше активное отношение. Я однажды опоздал на собрание редколлегии в одном из журналов. Я обычно стараюсь никуда не опаздывать, но тогда Лихачев, к которому я заехал днем завезти какие-то бумаги, пригласил меня отобедать у него. Он очень настойчиво говорил: «Что же Вы поедете не евши?» Естественно, тут не откажешься. И когда я приехал и так, стесняясь, говорю: «Просто Лихачев попросил меня пообедать, и я не смел отказаться, поэтому задержался», - сидевшие там спросили: «А что - он ест?!» То есть, его воспринимали тогда почти как какую-то нематериальную личность. Если это миф, то, может быть, это неплохо?

О демократии

Петербург конца 80-х - начала 90-х был замечательным городом. Очень хорошим и мной любимым. Я с удовольствием слушал Гребенщикова, ДДТ. Иногда ходил пить кофе в знаменитое кафе «Сайгон» на углу Владимирского и Невского, и за соседним столиком кофе пил Гребенщиков, который тоже был завсегдатаем «Сайгона». Какие-то там стояли необычные барышни с крысами на плечах. Была такая богема. Мне это очень нравилось, но я в этот мир не вошел, потому что я по типу несколько другой человек, более упорядоченный по стилю жизни. То есть, я не говорю, что, гуляя с крысой на плече, нельзя быть внутренне упорядоченным, - очень даже можно. Но для меня важен определенный стиль жизни. И отчасти здесь я действительно ученик Лихачева, который всегда носил, кстати, в отличие от меня, костюм с галстуком: у него была тройка, и он был человеком, застегнутым на все пуговицы. Не в душевном отношении - он было очень щедр в душевном смысле. А в том отношении, что стиль поведения и стиль жизни у него были довольно консервативными. Может быть, это стилевое влияние каким-то образом распространилось и на меня, хотя я могу позволить себе какой-то фортель, но это не то, что меня определяет. Поэтому я любовался этой богемной жизнью Петербурга, Ленинграда, но любовался на расстоянии. Я в неё не входил. 

Я был довольно социальным человеком и - сейчас об этом как-то странно вспоминать - даже стоял на баррикадах в 91-м году, во время провалившегося путча. Мне казалось, что стране грозит возвращение коммунизма, точнее, социализма. Сейчас я бы не пошел на баррикады. Просто потому, что это ни к чему не ведет, как показал мой личный опыт. Я провел ночь на Исаакиевской площади, и это была очень важная для меня ночь, потому что тогда всё виделось очень серьезно. Радио, которое висело на Ленсовете, сообщало о приближении танковой колонны из Пскова. И я даже решил для себя, что когда танки будут врываться на Исаакиевскую площадь, я не буду убегать, потому что это, наверное, самое опасное. Там всюду были баррикады, и я понимал, что через эти баррикады было бы не перелезть. Для танка баррикады вообще никакого значения не имеют, а для того, кто будет потом бежать, это, конечно, смертельная опасность. И я подумал, что прижмусь к цоколю памятника Николаю Первому - эта точка в центре циклона мне казалась почему-то максимально безопасной. Но ничего не случилось. Тогда движение было уже в другую сторону, и всё окончилось благополучно. 

Почему я говорю, что я бы ни сейчас, ни лет десять назад уже не пошел бы ни на какие баррикады? Не потому, что я боюсь. Собственно, я не боялся и тогда, а сейчас, с течением жизни, я боюсь всё меньше. Человек с возрастом начинает меньше бояться. Скорее, из-за чувства бессмысленности этого всего. Потому что всё - внутри человека. А иные комбинации вот этих человеков, с неподобающей внутренней начинкой, ни к чему не ведут. Социальные изменения, условно говоря, не приносят счастья. Это мое заявление кажется спорным, но я убежден в том, что я говорю.

Посмотрите. После 91-го года пришла, казалось бы, противоположность коммунистам. Но это были те же коммунисты, только диалектически обратившиеся в свою противоположность. Что уже странно. А с другой стороны, те перемены, которые происходили в нашей стране, показали, что коммунизм - это не нечто внешнее по отношению к нам. Это производная состояния наших душ. И уровень зла в мире примерно одинаков всегда. Просто он принимает разные формы. Иногда это зло воплощено в государстве, иногда - в господствующем бандитизме, как это было в 90-е годы. Но это зло исходит из души человека, а не сводимо только к социальному строю. Это иллюзия, что социальный строй очень многое решает. Кое-что он, конечно, решает, этого нельзя отрицать. Но он лишь смягчает или усугубляет состояние общества. Состояние общества - это состояние каждой отдельной души. 

Да, наверное, власть можно ругать, и по делу, - причем любую власть, не только нынешнюю, - но надо понимать, что и в истории, когда оценивают то или иное историческое лицо, нужно учитывать, что оно было отражением общественного настроения и общественных чаяний. Не больше, но и не меньше. А общество - это не абстрактная единица, и вообще, наверное, нет такой единицы. Единица - это человеческая душа. И ею, на мой взгляд, нужно заниматься. Можешь ты повлиять на ситуацию в стране в целом? Да, наверное, можешь. Как одна стасорокапятимиллионная часть Российской Федерации. Велико ли твое влияние? Думаю, что не очень. А на что ты действительно можешь повлиять? Только на самого себя. Вот тут стопроцентная возможность. И то - не сто, а меньше, потому что даже на отношении человека к самому себе лежит проклятие бытия. Так вот, исходя из этого - занимайся собой. Не в шкурном смысле, а в том отношении, что - блюди себя. И если это удается, то это можно назвать главной жизненной удачей. Я очень подозрительно отношусь к тем, кто исправляет человечество в целом. Внутри человека столько дерьма, внутри каждого конкретного человека, что дай Бог справиться с собственными недостатками и грехами, а не заниматься человечеством и мироустройством вообще. 

Исходя из этого, я могу сказать, что баррикады для меня неприемлемы как некая бессмыслица, которая ни к чему не ведет. То есть, если бы у меня не было опыта жизни последних двадцати-тридцати лет, я мог бы назвать такое отношение умозрительным и просто каким-то таким абстрактным философствованием. Но история развития нашей страны за последние десятилетия говорит, что дело не в том, какая власть, не в том, какое устройство жизни. И власть, и устройство жизни - это лишь функция, лишь продолжение того, что творится в наших душах. 

Недавно у меня брали интервью для одной украинской газеты. Спросили: «Как Вы относитесь к Майдану и к тому, что там происходит? Особенно как человек, который вырос в Киеве. На какой стороне Вы бы были?» Я ответил: «Я бы не был ни на какой стороне и не пошел бы ни на какие баррикады». Они говорят: «Вот сейчас революция, которая многое меняет и создает». А я позволю себе усомниться в том, что она что-то меняет. Даже не потому, что в нравственном отношении, на мой взгляд, между оппозицией и властью там нет пропасти. Дело в другом. Если взять знаменитую фразу о том, что революции - это локомотивы истории, то - обратите внимание - эти локомотивы в конце концов идут не туда, куда задумывалось. Во всех революциях. И эти локомотивы устроены так, что с них уже не соскочить. Поэтому, мне кажется, самая правильная позиция - блюсти себя и следить за собой. Это лучшая помощь обществу и государству. 

- Но Бродский писал: «Ворюга мне милей, чем кровопийца». Когда они становятся уже кровопийцами, получается, что уже надо защищать других - тех, кто пострадал. Когда люди сидят в тюрьме ни за что, как это у нас сейчас часто происходит, если количество обиженных зашкаливает, как тут заниматься собой?
- Заступаться нужно. Заниматься собой - это звучит как-то очень шкурно, я не совсем правильно употребил это выражение. Более того, я вспомнил фразу Лихачева, который говорил, что даже если все против, надо, чтобы прозвучал хотя бы один голос в поддержку того, что ты считаешь правильным. Нужно говорить о своем несогласии. Но при этом важно не становиться частью массы. Допустим, когда я пытаюсь что-то исправить, я это делаю персонально. Я пишу статьи, я обращаю какие-то персональные слова к тем, от кого это зависит. 

То есть, я не хотел бы, чтобы то, что я сейчас говорю, было абсолютизировано. Что вообще никак, никогда нельзя собираться вместе. Можно. Просто надо понимать, что есть психология толпы, и что толпа в целом - это организм, который очень отличается от персонального. Говорить надо, и вступаться надо, и защищать надо. Для меня тут сомнений никаких нет. Просто надо понимать, что любое движение, которое ставит большие общественные цели, на мой взгляд, подозрительно. Потому что во главе его становятся совсем не те, кого ты бы хотел там видеть. Да, кажется, что есть вещи, которые кроме как большим собранием людей не свернуть, не убрать, и эта истина в какой-то момент кажется бесспорной. А потом ты видишь, что эта масса пошла совсем не туда. По крайней мере, здесь нужно быть очень осторожным. 

Что касается Украины, то я считаю, что перемена мест слагаемых суммы не меняет. Что-то там не в порядке совсем в другой сфере. Мне кажется, в общественной, как и у нас. Я тут не делаю исключения. И беды не от того, что не тот человек пришел к власти - да приходили там разные, как и у нас разные, а радости большой нет. Это свидетельствует о том, что дело не во власти. Власть отражает в каждый момент состояние общества. Это надо понимать. Я говорю, может быть, полемически заостренно, но я хочу обратить внимание на то, что не надо воспринимать зло как внешнее. Зло - внутреннее. Когда-то я был таким тайным антикоммунистом, и антисоветчиком, и мне казалось: вот уйдут коммунисты, и мы заживем! Ничего подобного. Они ушли, а живем мы довольно скверно. Причем, были совершенно разные типы власти. Совершенно разные люди у руля. И все равно, радости большой нет. Значит, дело - в людях и в том, как они устроены. 

Вот сейчас на Украине хотят западного общества, которое мне, например, очень нравится. Я довольно долго жил на Западе, в Германии. Так ведь не бывает, чтобы назначили западный образ жизни. Даже если бы случилось какое-то волшебство, дали денег достаточное количество, то, которое есть на Западе, назначили нам те же институты, что в Германии, Вы думаете, жизнь бы изменилась? Ни чуточки. Деньги бы разворовали, а законы бы так извратили, что их мама родная не узнала бы. Почему так? Это все - внешние вещи. В Германии жизнь такая потому, что там другая история и по-другому устроена личность. Дело в том, что те демократические законы, которые мне нравятся, и демократическое устройство жизни, которое там существует, - предполагают высокую степень личной ответственности, чего нет, к несчастью, у нас. Там человек не бросит окурок на землю, даже если на него никто не смотрит. Это так называемая анонимная ответственность. Ответственность не оттого, что ты боишься, что сзади подойдет полицейский и тебя оштрафует, а оттого, что ты знаешь, что окурок надо бросать в урну. И плевать надо в урну. У нас этого осознания нет. У нас нет в должной мере личной ответственности человека. И без этого жизнь будет разваливаться, если это зайдет далеко. И в этом - ответ на те традиционно недемократические формы правления в России. Потому что если нет личной ответственности, если внутренний хребет не действует, и нет внутреннего стержня, должной крепости, значит, должен быть какой-то внешний корсет, который все держит. И я не люблю недемократический тип правления. Но я понимаю, что он не случаен. Он объясняется состоянием общества, а если разобраться, состоянием каждого отдельного человека. 

- Но если в какой-то момент не дать людям ответственности, не переложить ее на них, они никогда не научатся ее нести.
- Нельзя сказать, что жизнь не дает разнообразия форм. От абсолютного тоталитаризма маятник качнулся к абсолютному беспределу, который вместо демократии породил анархию в стране в 90-е годы. Позднейшее ужесточение было реакцией на эту свободу. И мы видим, что этой свободой не смогли воспользоваться в полной мере. То есть, это была не свобода для, а свобода от. Не конструктивная свобода для созидания, а деструктивная свобода для разрушения. 

Когда толпа громит государственные учреждения, ненавистный парламент, правительство, она кончает магазинами, не разбирая, нужные они или нет. Примерно так у нас было в 90-е годы. Я думаю, что они были необходимы, но такая беспредельная степень свободы - это кусок, который переварить не удастся. И потом дело мало-помалу стало идти к авторитарному типу правления. Эмоционально можно относиться к этому как угодно. Мне нравится демократический стиль правления. Но мне ещё нравится ходить в рубахе с короткими рукавами, например. Чего я в России не могу себе позволить - кроме как в июле и в августе. А в Испании ходят полгода в рубахе с короткими рукавами. Просто иные условия. Мы можем принимать или не принимать ту или иную форму правления и организации общества, но мы должны понимать, что она объективно и единственно возможна. Мы возвращаемся к фразе, что все действительное разумно, и разумное - действительно. Можно оспаривать погоду. Но надо понимать, что это данность. И изменить здесь что-то можно только персональным образом. Если речь о погоде - тепло одеться. 

Я повторяю, что кое-что из того, что я говорю, полемически заострено. Но я хочу, пользуясь тем, что у нас спокойная неторопливая беседа, которая отличается от обычного интервью, выразить ту точку зрения, что не надо излишне увлекаться общественным мироустройством. Нужно немножко заглянуть в себя самого и заняться своей личностью. И понять, что ты в наибольшей степени можешь что-то изменить именно там, и этим и нужно заниматься. 

- Получается, у Вас такой детерминизм относительно России: людям, внутренне свободным, мыслящим, занимающимся интеллектуальным трудом и при этом ощущающим себя принадлежащими скорее к Европе, чем к Азии, здесь всегда будет неуютно и дискомфортно. И что в идеале у каждого такого человека должен быть какой-то свой Пушкинский Дом, который всегда с тобой…
- Да, внутри. Нет, Вы знаете, здесь даже разделение не на Европу и Азию. Потому что Европа тоже очень разная, и у неё была очень непростая история. Я, безусловно, по своей идеологии и складу европеец. Но европеец в особом смысле - в том смысле, который в это слово вкладывал Лихачев. Он говорил: «Россия - это тоже Европа, просто это византийская Европа». А византийская Европа - это Европа. Ничуть не хуже. 

Более того, почему князь Владимир обратился к Константинополю, а не к Риму за верой и за крещением? Да потому, что Византия тогда была единственной сверхдержавой Средневековья. Рим был уже в довольно плачевном состоянии. И Византия - это тот тип Европы, который не просто перешел к нам, но который ещё в свое время оказал громадное влияние на западную Европу. Там всё очень переплетено. Это всё сложнее, чем, допустим, трактуют евразийцы. Лихачев, кстати, не любил ни евразийцев, ни слово Евразия. Ему казалось, что Азия в этом слове пожирает слово Европа. И я думаю, что когда мы говорим о Европе, мы должны понимать, что мы европейцы - и никто другие. Что это тот тип культуры, христианской культуры, который развивался в течение очень многих лет и принял разные формы в России и на Западе. Нужно понимать, что да, мы проблемные, сомнений нет, но у Европы тоже хватает трупов в шкафу. 

Если взять Средневековье, которым я занимаюсь: поверьте мне, русское Средневековье было гораздо более мягким, чем западное. Такой жестокости и такого тоталитаризма, которые мы видим в западном Средневековье, на Руси не было. Другое дело, что слово «Средневековье» мне часто приходится слышать в качестве бранного, а это абсолютно несправедливо. В Средневековье были и убийства, и много чего другого, но ценность человеческой жизни там осознавалась, тем не менее, гораздо более пронзительно, чем в Новое время. Идея концлагерей - что сталинская, что гитлеровская, - идея массового истребления людей - это немыслимая идея для Средневековья. Даже если взять инквизицию, - это страшно, это ужасно, но это не до того чудовищно, как то, что происходило в XX веке. 

- Я в Испании видела целые музейные залы со страшными средневековыми пыточными орудиями…
- Я думаю, что пытки в XX веке были не лучше. Просто пока нет такого музея. Нет, я абсолютно не идеализирую Средневековье. Но разве были легкие времена? Бердяев делил эпохи на дневные и ночные. Дневные - это яркие, блистательные, персоналистичные эпохи: Античность, Новое время. А Средневековье - это ночная эпоха. Что ночью делает человек? Он во сне переживает свой дневной опыт, собирается с мыслями, собеседует с высшими сферами. И Средневековье - это очень важная эпоха внутреннего сосредоточения. Она, может быть, менее блистательная по своим материальным результатам, по тем текстам, которые были написаны в то время. Но это только на поверхностный взгляд. Эта культура не блестит, но если подойти к ней со всем вниманием, она очень глубока, и там столько слоев, что можно идти вглубь бесконечно. Так что я бы не считал, что это - худшая из эпох. 

О рукописях и старообрядчестве 

- Давайте вернемся Вашей работе. Вы говорите, что сотрудники Пушкинского Дома ездили по разным фольклорным экспедициям, собирали рукописи…
- Я бывал в диалектологической экспедиции, в фольклорной, а в археографические ездила моя жена Татьяна. Это очень значимое дело для Пушкинского Дома, оно чрезвычайно полезно, потому что мы собираем те крохи, которые все ещё остались от древнерусской культуры. На русском Севере до сих пор находятся очень древние рукописи. Они были написаны до Раскола, и старообрядцы их сохранили. Рукописи даже XIV–XV веков передавались из поколения в поколение. А кроме того - интереснейшие старообрядческие рукописи. 

Раскол - это один из самых-самых страшных периодов в истории России. Его не принято в качестве такового рассматривать, но на самом деле это драма, сопоставимая с переворотом 1917-го года, и, может быть, даже больше. Не было догматически значимых расхождений между старообрядцами и новообрядцами. Но как взорвалась страна, как она раскололась на две части! И с какой жестокостью часть людей, которые отстаивали всего-навсего то, что впитали с молоком матери, была подавляема и гонима! Я не старообрядец, я хожу в общую нашу православную церковь, но при этом я очень сочувствую старообрядцам и чувствую долю той общей громадной вины, которая у России в отношении старообрядцев несомненна. Более того, знаете, если бы я жил в XVII веке, и мне бы вдруг сказали: «Вот, теперь делай так», я не уверен, что я бы стал делать. По своему типу, я полагаю, я скорее остался бы со старым. Так что это огромная драма. И эта драма развивалась в течение нескольких веков. 

Но не бывает же только черного. Есть какие-то краски, которые появляются даже на черном. В силу того, что старообрядцев гнали, гнали жестоко и дико, они законсервировали русскую культуру. Они ещё до середины XX века писали рукописи по древнерусским образцам. У них же, за редким исключением, не было доступа к типографиям: в царской России потому, что их отовсюду выдавливали, а в советское время - понятно, почему. И они продолжали древнерусскую традицию и писали так, как писали двести, триста, четыреста лет назад. И вот они сохранили эту культуру, остатки которой мы сейчас пытаемся уловить на русском северо-западе. 

- Как проходила Ваша встреча с северными городами? Когда вы писали «Лавра», Вы же вспоминали то, что сами видели?
- Ничего из того, что я описал в путешествиях героев, мной не придумано. От русского Севера до Иерусалима. Я добирался, конечно, не с такими сложностями, как мои герои, но почти во всех местах, мной описанных, я был. Неоднократно бывал в Кирилло-Белозерском монастыре - это удивительное впечатление. В современной жизни монастырь занимает не то место, что в Средневековье. В нынешней цивилизации это место не в центре общества, оно довольно маргинально, условно говоря, - не мейнстрим. А монастырь в Средневековье - это центр жизни. Это школа, это университет, это место, где пишутся и переписываются книги, где создаются основы цивилизации - от идеологии до кулинарии. В Европе большинство ликеров и сортов пива были созданы в монастырях. 

Прежде чем я побывал в Кирилло-Белозерском монастыре, я перевел и прокомментировал Житие святого Кирилла Белозерского, основателя этого монастыря. И у меня было представление об этом монастыре, о его мистической сущности. И потом, когда я его увидел, это была встреча с давно знакомым. Так же, как, допустим, я переводил и комментировал апокрифические Деяния Петра и Павла - и изучал всю топонимику округа Неаполя, куда Павел прибыл на корабле. И когда я потом оказался там вживую, я будто там уже ходил: вот Путеолы, нынешние Поццуоли, другие места. Я уже был подготовлен. То есть, я, по типу своему, человек текста. И первое знакомство у меня идет через текст. И так же на основе текста я познакомился с русским севером, на текстовой основе. 

А что касается Тотьмы и окрестностей - это были устные тексты моей прабабки, которая умерла в 72-м году. Но я её застал, и я её помню, хотя мне было семь лет с небольшим. Для неё Тотьма, в которой она родилась, была Землей обетованной. Когда случались какие-то неприятные вещи, она всегда вздыхала и говорила: «А в Тотьме бы так не поступили». Я думаю, что и в Тотьме бы так поступали, но всякому человеку свойственно иметь свою Землю обетованную, куда если даже уже нет возможности вернуться физически, то возвращаешься ментально. И вот о Тотьме у меня были такие отрывочные воспоминания моей бабы Нины. Тотьма была мифическим царством на земле, где ничего плохого не происходит и, может быть, даже никто не умирает. И я это всё вспомнил, побывав там, в оболочке этого мифа. А миф, я повторяю, - это наше активное отношение к явлению. Потому что нет явления самого по себе. Всякое явление существует только в оболочке нашего к нему отношения, которые мы либо перенимаем с прежними мифами, либо создаем свои. Но это очень важно, и в этом нет ничего плохого, если это носит естественный характер. 

И вот когда я увидел Тотьму, я ахнул. Во-первых, это удивительный город. Это город, в который до 80-х годов XX века не было дороги. Там был древнерусский способ перемещения - по реке Сухоне. Летом сплавлялись, ходили пароходы, а зимой по льду - сани. К счастью, это обстоятельство город сохранило. Или забыли об этом городе, я не знаю. Но Тотьма - это сказочный город, почти такой, каким он был в конце XIX - начале XX века. Я боюсь, что он изменится. Прецеденты есть. Допустим, был, и остается, совершенно замечательный город Великий Устюг. Но сейчас из него пытаются сделать Диснейленд, родину Деда Мороза. Я был в Устюге и уже увидел, что его превращают в конфетку. Я понимаю, что людям надо как-то выживать в этих городах, и, в общем, безжалостно им говорить, чтобы они не делали того или сего. Но всё это начинает носить искусственный характер. Может быть, другого пути нет, я не знаю. Но естественность теряется. Так вот, Тотьма - это город, который не потерял естественность. В нем еще существует девственная красота. 

О науке и литературе 

- Как Вы стали писать художественную прозу? Вы по складу рационалистичный научный человек, очень требовательно, даже скептически относящийся к себе. Для того, чтобы создавать и публиковать художественные тексты, надо обладать некоторой смелостью. Не бояться выглядеть смешным, не бояться быть графоманом, казаться кому-то не тем, кто ты есть. Как вы через это переступили?
- Вы знаете, самые серьезные вещи часто превращаются в свою противоположность. Я действительно по типу человек рационалистический, но это, скорее, научная привычка. Потому что наука - это сугубо рациональное явление. Это то, что в идеальном случае лишено эмоций, это факты. Почему я говорю об идеальном случае? Потому, что, к несчастью, филология - это часто ещё и эссеистика, эмоциональное изложение чего-то-то, чего я терпеть не могу. Наука должна быть деловой. 

Как говорил один из моих учителей, знаменитый антиковед Александр Константинович Гаврилов, наука должна быть скучной, и пока этого не поймешь, нет смысла ею заниматься. Когда-то в прежние времена мы читали греческие тексты с ним в группе, и он всегда говорил (и, думаю, продолжает это говорить своим нынешним ученикам), что есть очень много на свете веселых занятий, вещей вполне достойных, которыми можно заниматься. Но надо понимать, что наука скучна. Наука - это перечень фактов, а не наше эмоциональное к ним отношение. Поэтому в отношении к науке все мои слова о мифологии не действуют. В науке не должно быть мифологии. Наверное, от нее трудно избавиться: всё равно ты воспринимаешь всё в оболочке собственного отношения. Но ты должен максимально очистить это отношение от своего «я». И, в общем то, вещи, которые я пишу в своей научной сфере, по-хорошему скучны. Это текстология, это описание взаимоотношения текстов, их происхождения. Там не забалуешь. И мне такое точное, ясное знание очень нравилось. 

Другое дело, что с возрастом человек понимает, что в нем есть не только умственное начало, но и эмоциональное, духовное, - и это то, что тоже хочется выразить. Это понимаешь и в более раннем возрасте, когда ещё нет какого-то опыта. И я думаю, что всякий, кто идет на филологический факультет, идет туда из любви к слову как к таковому, ещё не зная, в какой форме эта любовь будет осуществляться. И я знаю, что многие мои соученики и, вообще, те, кто учится на филфаке, пытались писать. Другое дело, что если человек обладает критическим отношением к себе и видит, что это не то, он это подавляет в себе и больше этого не продолжает. 

Однажды я спросил у Лихачева, писал ли он стихи. Он сказал, что нет, не писал. Но после смерти среди его бумаг все-таки нашлась стилизация под Серебряный век. Конечно, стилизация - это филологические стихи, но всё же. 

Все, кто идет учиться филологии, любят слово. И становятся либо его исследователями, либо его создателями - в художественных текстах. Но ошибаются те (особенно это касается студентов, и когда мне приходится изредка читать лекции, я им это говорю), кто думает, что писательство и умение гладко излагать - это одно и то же. Это совершенно разные вещи. И если человек принимает свое умение написать гладкий текст за писательство - это очень большое искушение. Дело в том, что текст, вполне состоятельный с точки зрения формы, человек способен написать на втором курсе. И это тот средний уровень, до которого доведут на любом филологическом факультете. 

Писательство - это другое. Это - когда есть, что сказать. Я недавно в беседе со Львом Данилкиным вспоминал анекдот о лорде Генри, который до 13 лет не говорил, а в 13 лет вдруг сказал утром: «Однако, сэндвич подгорел». Ему говорят: «Лорд Генри, почему же Вы молчали столько времени?» А он отвечает: «Да потому, что с сэндвичем все было в порядке». Сэндвичи для меня сейчас не то чтобы подгорели. Их стало мало. Научная работа перестала вмещать всего меня. 

Несмотря на рационалистичность моего труда и воспитанную, прежде всего, моими учителями - такими, как Дмитрий Сергеевич Лихачев, Александр Константинович Гаврилов, Олег Викторович Творогов и многими другими - культуру научного исследования и вообще стиля жизни, очень многое не помещается. Не помещается тот опыт, о котором хочется сказать самостоятельно. Это опыт, который не сводим к пережитым событиям. Это опыт, который я бы даже затруднился определить. Опыт не только событий, но и их долгого обдумывания. Это то, чего нет в юности. У меня это возникло после сорока. И это то, что мне показалось важным сказать. Мне было действительно немного проще. Страхи, о которых Вы говорите, - страх быть графоманом, страх быть смешным, - бывают у начинающего писателя. 

Для меня было и сложнее, и проще. С одной стороны, я был филологом, человеком, который исследует тексты, - и вдруг я стал сам их создавать. Вообще то, с точки зрения научной среды, это не комильфо. Это даже подозрительно. А с другой стороны, у меня не было проблемы самореализации. Дело в том, что для молодых, начинающих писателей и поэтов, это очень важно. Вообще, для любого человека важно реализоваться. Не в шкурном смысле, чтобы заявить свое «я», нет. Я понимаю это в глубоком смысле. Это талант в евангельском смысле, который дан и который не надо закапывать. Это вопрос ответственности в серьезно понятом смысле. 

Но есть и другое измерение. Есть желание социально реализоваться. В юности оно очень сильно. И для многих начинающих писателей оно имеет очень большое значение, я вполне хорошо это представляю. У меня этого не было - просто потому, что судьба была счастливо устроена так, что я реализовался в науке. То, к чему человек стремится в молодости и к чему он достаточно равнодушен в зрелом возрасте, - социальный статус, место в жизни, - у меня уже было. Я защитил две диссертации и был вполне благополучен. По счастью для себя, писать я начал тогда, когда социальная сторона жизни уже не имела большого значения. Я вообще, когда начинал писать, не думал, что на весах социального благополучия или социального статуса мои писания будут иметь большее значение, чем то, что я делал как ученый. Поэтому здесь я вполне честен. В писательство я вкладывал то, что не помещалось в исследование древнерусских хроник и хронографов. 

Филология для писателя - это и опасность, и благо. Опасность уйти в так называемую филологическую прозу, орнаментальную, лишенную жизни. Но благо в том, что ты можешь критически посмотреть на текст. Когда я пишу что-то как писатель, я забываю о том, что я филолог. Я пишу сердцем. Пишу абсолютно живой и открытой душой. Это может показаться странным: я даже иногда плачу, когда пишу. Мне так жалко моих героев. Они почти материализуются в моем сознании. И только после того, как я ставлю точку, я смотрю на текст уже как филолог. Я начинаю видеть шероховатости, неудачные выражения. Но это вторично, без этого можно обойтись. 

Иногда я отвечаю на вопросы начинающих писателей и говорю, что даже не очень хорошо написанная вещь, если в ней есть настоящее чувство и есть, что сказать, - это всё равно хорошая вещь. А бывает гладкое нечто, за которое нельзя зацепиться ни умом, ни сердцем. Поэтому я скажу, может быть, вообще крамольную вещь: посмотрите, как пишет Гоголь, один из моих любимых писателей. У него встречаются иногда удивительные выражения. Но это уже тот случай, когда идет прямое собеседование с небесами. И когда слово, казалось бы, неожиданно употребленное, вдруг приобретает такую энергетику, которой нет в обычном слове. Кто-то сказал, что настоящее искусство начинается там, где ты не понимаешь, как это сделано. Вот когда пишет какой-то рядовой поэт, в общем, всё понятно. Ритм, тип рифмы, размер, ещё что-то. А когда пишет великий поэт - да, ты можешь сказать по всем этим позициям, чем он пользовался, но ты не можешь сказать, как это сделано. В этом и есть настоящее искусство. Поэтому Гоголь - настоящий писатель. Может быть, поэтому он так трудно переводим и не очень популярен за границей. Популярны Чехов, Толстой, Достоевский, которые интеллигибельны для западного сознания. Они хорошо переводятся, потому что по типу они (Толстой и Достоевский) - западные романисты. Достоевский вообще переводил с французского в юности. Это типичные западные романисты, которые писали на русскую тему. И сделали европейский роман совершенно иным, вознесли на совершенно новую высоту. 

Гоголь - это другая история. Это человек, который пишет так, будто до него никого не было. Так иногда кажется. И ты не понимаешь, как это сделано. И это прекрасно и единственно возможно. Может быть, в этом беда переводчика, потому что и он не понимает, как это сделано. Он может восхититься русским текстом, но для того, чтобы перевести его на английский, ему надо быть английским Гоголем. 

Поэтому, завершая свое обращение, такую вставную новеллу о писателях, я призываю тех, кто начинает этим заниматься, не увлекаться стилем. Это может быть, а может и не быть. И к этому не сводимо писательство. Надо понимать, что для высказываний должен быть повод, то есть, сэндвич должен подгореть. Есть много людей, которые пишут очень здорово, мастеровитых, но при этом - пустота. Я не говорю, что хороший стиль лишает содержания. Это не так. Есть люди с очень хорошим стилем, которые пишут очень глубокие вещи. Например, из нынешних писателей - Михаил Шишкин. Но в целом надо понимать, что литература не сводима к стилю и к умению составлять слова. Главное - передать ту небесную идею, эйдос, которые должны быть у всякой вещи на земле. 

О «Лавре» и реальной любви 

- Отсюда следует вопрос: какой эйдос у «Лавра»?
- Я мог бы схитрить и сказать, как один известный человек, что чтобы передать эйдос «Лавра», надо было бы пересказать его от начала до конца. Но я боюсь, что это будет воспринято как плагиат. А кроме того, я считаю, что писатель иногда должен беспокоить себя очень простыми вопросами. Это полезно и очень отрезвляет. Выходят очень простые вещи. «Лавр» - о том, что никогда ничто не может быть потеряно. И при том, что Бог Всеблагий, всегда есть надежда. О том, что любовь может быть вечной. Это словосочетание очень банальное - вечная любовь, но оно, на мой взгляд, абсолютно реально. Это не какая-то абстракция, не фигура поэтической речи, а реальная вещь. Вот это я пытался показать. Это призыв к тому, чтобы не слишком увлекались временем и не слишком ему доверяли. Потому что времени нет, и это одно из посланий романа. И, кроме того, на чисто стилевом уровне, это отражение, если говорить в категориях эйдоса, того, что наш язык богаче, чем мы думаем, и возник не сегодня. 

Первоначально я не планировал вводить церковнославянскую лексику. Сейчас без нее трудно представить этот роман, но первоначально я думал работать гораздо более тонким образом, интонацией. Работая долгие годы с древнерусской литературой, я, как кажется, смог проникнуться интонацией ее авторов. А интонация и логика изложения - это гораздо более тонкий инструмент, чем лексический уровень. Там своеобразная логика. Там объясняются вещи, которые сейчас стали общим местом, а для древнерусского автора очень важно объяснить всё. Вообще, для средневекового человека важно дать картинку в целом, либо обозначить, что она часть целого. Это другая совершенно логика, об этом можно читать лекции, что я иногда и делаю, поэтому не буду в это вдаваться. Но скажу лишь о том, что я действительно думал работать с интонацией. 

И потом - отчасти это возникло в разговорах с женой - я все-таки поменял свое решение. Когда мы обсуждали, как это можно писать, я говорил, что я боюсь, что будет какой-нибудь китч, сюр. Но у неё был контраргумент: Кто, если не ты, сможет показать красоту ушедшего в прошлое языка? Кто сможет показать, что язык - это не система знаков, к которой мы привыкли, а нечто, имеющее очень большую глубину. Это глубина времени. 

У нас некоторые писатели используют церковнославянскую лексику, иногда успешно, иногда - менее успешно, когда это становится просто дурной стилизацией. И я этого боялся: что это будет воспринято как исторический роман, где кокошники, повойники начинаются, зипуны и порты. Я не люблю костюмированного театра и не люблю костюмированной литературы. Потому что литература - это не об эпохе, это не об истории даже. Это о человеке. Это то, что в центре литературы. И я попытался просто внедрить церковнославянскую лексику, думал о том, как это сделать. Кто у меня будет говорить по-церковнославянски: какая-то категория героев или все? И я решил, что это должна быть всеобщая стихия. 

У меня в романе два сознания: одно средневековое, одно - современное. Это редкий случай для современной литературы, когда не автор, а повествователь способен переходить с одного сознания на другое: то есть, когда он пишет как средневековый человек, а потом распрямляется и бросает взгляд из современности. И в этом мне помогли, в том числе, разные языковые стихии. Первые полгода я не писал ничего, а просто обдумывал этот стиль. Точнее, даже не обдумывал, а ждал. И взялся за роман, когда понял, что это именно то, что, по-видимому, следует делать. Причем стиль был неочевиден: я все думал, как сделать церковнославянский живым, чтобы это не было кичем или стилизацией. И решил дать современный язык, причем, в таких формах, как канцелярит, иногда - бранная лексика. Это было такое движение по лезвию ножа, очень легко куда-то свалиться. Кое-что я забраковал потом при внимательном чтении. Но, в целом, я могу сказать, что до некоторой степени я справился с тем, что хотел сделать. Хотя, претензий у меня много. 

- Главное, что у читателей их нет.
- Я - человек не депрессивный по типу, не истероидный, у меня нет перепадов настроения. Но когда я написал этот роман, у меня была двухнедельная депрессия. Я ожидал от себя лучшего и очень расстроился, когда дописал роман. Единственной, кто тогда его прочел, была моя жена, и я сказал ей, что мечталось-то совсем иначе это написать. Я думал: прочтет это она, прочтет несколько моих друзей-филологов - и на этом всё окончится. 

К вопросу об эйдосе. Иногда его видишь пронзительно. И когда пытаешься материализовать, смотришь, что там всё блестит и сверкает, а здесь - нечто тусклое. Вот что-то подобное было и со мной. Это не этикетное самоуничижение автора, а абсолютно реальное чувство. 

И тут, кстати, очень важна реакция читателей. Если бы её не было, я бы, наверное, при этом мнении и остался. То есть, то, что я себе ставлю в вину, - оно и осталось, но всё равно отношение к тексту улучшилось. Почему? Потому что любое литературное произведение - это не только текст. Это ещё и его восприятие. Мы уже говорили, что всё существует только в восприятии. Рецептивная эстетика говорит о том, что произведение существует только наполовину как текст. Вторую половину ему дает читательское отношение, и оно существует в восприятии читателя. 

И я вдруг увидел, что мой читатель оказался умнее и милосерднее моих мыслей об этой ситуации. Милосерднее, чем я предполагал, потому что возник большой интерес, и это было совершенной неожиданностью для меня. Потому что даже тем из своих близких людей, кому я давал читать, я говорил, что вещь особенная. Но это не похвала. Это констатация, потому что особенность может трактоваться как в плюс, так и в минус. Я предупреждал, во-первых, чтобы не пугались, во-вторых, чтобы не боялись сказать мне, что думают. Сначала прочла моя жена, ещё несколько друзей. 

Для меня очень важна была реакция, допустим, Елены Данииловны Шубиной. Причем, не как редактора издательства, а как человека и знатока литературы. Для меня очень важна была реакция Леонида Юзефовича. Он, прочитав роман, позвонил мне ночью. Он дневной человек, а тут вдруг позвонил ночью и говорит: «Я только что дочитал роман». Он сказал мне столько добрых слов! Я их не могу повторить, потому что это было бы хвастовство, но звонок Юзефовича меня вытащил из этой депрессии. 

А потом уже стали с самых разных сторон идти какие-то отзывы - от людей известных, неизвестных, - и отзывы удивительные. Я их до сих пор получаю. Мне просто пишут на адрес Пушкинского Дома, и потом эти отзывы пересылают на мою почту. Это было для меня невероятное впечатление, потому что я привык к совершенно иному типу отношений между писателем (или ученым) и читателем. Допустим, когда хвалили мои научные работы, это было мне приятно, но вот этим словом, пожалуй, всё и исчерпывается. Здесь же была какая-то удивительная радость. Когда мне писали люди, которым «Лавр» помог выздороветь: просто люди из больницы мне писали, что они читали - и им это помогало. Присылали отклики духовные лица, в частности, позвонил один настоятель монастыря. И люди совершенно разных званий и положений. Меня очень порадовало то, что обращались люди разных социальных групп. И либеральная интеллигенция, те, кого сейчас называют «креативным классом», и так называемые простые люди. Выяснилось, что к этому тексту есть несколько кодов. Он может восприниматься как житие, как духовная история в простом понимании. Может восприниматься просто как приключенческий роман. А может восприниматься - и об этом писала наша либеральная пресса, которая очень доброжелательно отнеслась к этому роману, который, в общем, выходит за пределы мейнстрима, - как авангардный роман, который произвел впечатление тем, как он сделан. 

И я понял, что, действительно, мне повезло со временем, потому что именно сейчас такой текст мог быть воспринят. Лет 10–15 назад - ещё нет. По целому ряду причин. Одна из важнейших причин - это перемена культурного, литературного кода. Сейчас - и не только на мой взгляд, об этом многие пишут - идет окончание Нового времени. Новое время сменяется каким-то другим, ещё точно не определяемым. Когда Новое время приходило, оно отрицало очень многие вещи в литературе и в культуре. Центонность текстов. Средневековые тексты состоят из частичек, из заимствований из других текстов. Средневековье отрицало персонализм в литературе. В Новое время пришло авторское начало, которого не было в Средневековье. В Новое время пришло понятие границы текста, которого не было в Средневековье, когда текст мог бесконечно добавляться при переписке. Или убавляться. 

Сейчас это возвращается - та смерть автора, о которой писал Ролан Барт, который отрицает авторство Нового времени, спокойная возможность использовать тексты предшественников, что и делается в рамках постмодернизма. Опять происходит размывание границ текста, поскольку в интернете текст может добавляться бесконечно, он не имеет границы, как текст напечатанный. Более того, происходит размывание границ между профессионалами и непрофессионалами. Потому что текст сейчас может создавать и публиковать на равных профессионал и непрофессионал. И, кстати, непрофессиональные тексты иногда очень даже недурны. Те элементы средневековой поэтики, которые использованы в «Лавре», и были описаны как постмодернистские приемы. Это и так, и не так. Это действительно то, что перекликается с постмодернизмом и современной литературой, но я - не постмодернист, и пришел не оттуда. Я пришел к этим приемам из Средневековья, с которым нынешняя эпоха перекликается. Поэтому я говорю, что именно сейчас этот текст и мог каким-то образом прозвучать, раньше это было бы сложнее. 

- Но он же только формально средневековый, потому что действие происходит в Средние века. На самом-то деле «Лавр» про человека вообще.
- Да. В данном случае я говорю только о литературных методах и инструментах, которые действительно взяты мной из Средневековья, а не из постмодернизма. Но тут Вы подходите к основному. Конечно, это роман не о Средневековье. И не средневековые люди там действуют. Это роман даже не о современнике. Он о «вневременнике». О человеке, который один и тот же, хорошо это или плохо, и в Средневековье, и сейчас, со своими проблемами, любовью, завистью, ненавистью. 

И если бы я дал только средневековые одежды, то так и казалось бы, что это какое-то бытие в шкатулке, которую можно закрыть - и его нет. Но я как раз пытался писать о том, что свойственно всем человекам. И то, что Лавр не такой, как нынешние люди, и при этом он очень воспринимается современным человеком, свидетельствует о том, что именно его-то и не хватает в современности. И в этом отношении «Лавр» - это очень современное произведение. Ведь современность можно описывать не только с той точки зрения, что в ней есть, а и с той точки зрения, чего в ней нет. При некотором измельчании, о котором мы говорили уже, вообще всего, что происходит, нужно вспомнить о том, что есть большие чувства - и их не стоит стесняться. Нужно вспоминать о том, что есть смерть, и мобильные телефоны её не отменили. И что прогресс у нас только технический, а нравственного прогресса в истории человечества нет. И более того: человек очень отстает от технического прогресса, он уже не справляется с техническим прогрессом. Нравственность не растет, умнее люди тоже не становятся. Они были не глупее нас в Средневековье, в античности. Единственное, что нас от них отличает, - это технический прогресс. Это то, чего нельзя отрицать, но больше у нас преимуществ никаких нет. Более того: в Средневековье это очень хорошо понимали, тогда не было идеи прогресса. Средневековое сознание не перспективное, как у нас. У нас ведь всегда «завтра будет лучше, чем вчера», существует культ будущего. А средневековое сознание - ретроспективное. Главная точка истории, по взгляду средневекового человека, уже пройдена - это воплощение Христа. И всё остальное - это только удаление от неё. Ничего хорошего в том, что ты живешь позже кого то, нет. А у нас - прямо противоположный взгляд. Поэтому идея прогресса - весьма сомнительная идея. Особенно, когда на ней строят целые идеологии. 

Об идеологии и её отсутствии 

- После грандиозного успеха «Лавра», номинирования и получения премий, Вы теперь включены во все официальные писательские делегации, собрания. Например, Вы вместе еще с несколькими писателями бежали по Ясной Поляне с олимпийским факелом. Как Вы себя в этой связи чувствуете?
- С факелом очень хорошо себя чувствую. Как Вы понимаете, я не ветеран олимпийского движения, спорт - вещь от меня далекая. Но есть ситуации, которые надо воспринимать во всей их простоте, без всяких сложных конструкций. Меня пригласило не олимпийское движение, которое мне, в общем, достаточно безразлично. Меня пригласила Ясная Поляна, с которой я дружу много лет, с которой мы в Пушкинском Доме издаем альманах. 

Я Вам рассказываю всю механику, чтобы было абсолютно всё понятно. Владимир Ильич Толстой - очень мной уважаемый человек, очень светлый, настоящий. Он был приглашен на лондонскую Олимпиаду бежать с факелом. Англичанам было лестно, что кто-то из Толстых будет на лондонской Олимпиаде. И ему это понравилось, потому что это был радостный праздник. И он - до всех заплывов по Байкалу и полетов в космос - решил повторить это в Ясной Поляне. Мне эта идея показалась вполне симпатичной. Но я понимаю, о чем Вы говорите: потом это наложилось на общий фон. Я ничуть не сожалею, что согласился в этом участвовать, потому что это был замечательный праздник, там собралась вся деревня Ясная Поляна, многие люди приехали из Тулы. 

Мы все воспринимаем в оболочке: а кто что скажет? А с чем это связано? Спорт связан с политикой, а с чем связана политика? Вы знаете, мне кажется, нужно почаще вылущивать вещи из их оболочки, из их контекста. Возвращать иногда, если угодно, простоту вещам - простоту конструкции, идеи и истории. Я понимаю весь контекст, который сложился теперь, но люди из Ясной Поляны для меня дороже всех политических и неполитических контекстов. 

Что касается вообще моего участия в писательской жизни, то я очень осторожен. Я, например, пока даже не член Союза писателей, хотя меня неоднократно приглашали. 

- Но Вы же были на так называемом Всероссийском литературном собрании во главе с президентом Путиным?
- Мне казалось важным, что это собрание состоится. Причем, важность его была в самом факте его созыва. Вы знаете, наверное, что литература у нас разделена по меньшей мере на два потока, что выражается в наличии нескольких союзов писателей. Это, условно говоря, почвенники и либералы, что для литературы довольно условное деление, и мне кажется, его надо преодолевать. Потому что писатель, я в этом убежден, выше идеологии. Он общается на другом, гораздо более высоком уровне. И то, что впервые за 20 лет русские писатели сошлись под одной крышей, уже очень многое значит. 

- Под чьей крышей?
- Крышей, мне кажется, были условно объявлены потомки великих писателей. Так это как раз неплохое решение. Они сидели на сцене: Толстой, Достоевский, Елена Пастернак и другие. В конце концов, это даже не важно. 

Есть 10-15 человек, которые могут жить на свои тиражи, по разным причинам: либо очень хорошо пишут, либо раскрученные, либо ещё что-то. Но есть масса писателей, которым необходима поддержка. Допустим, пишут книги краеведы, детские писатели. Их книги не очень расходятся, но они нужны. Потому что платить надо не только за то, что продается. И вот, чтобы решать комплекс этих проблем, нужны союзы. Когда союзов много, просить денег очень трудно. Потому что, будь то государство, будь то спонсоры, они относятся к делу так: сколько вас? А союзов очень много: два основных и с десяток более мелких. Кому давать? Кому помогать? Отчасти, это отмазка для государства, чтобы вообще не оказывать массированную помощь. Это всё не решающие вещи, но не сказал бы, что бессмысленные. Причем, я говорю это как человек, который к этой мысли пришел относительно недавно. 

А, кроме того, что интересно: в обществе сейчас другой статус у литературы. Поверьте, ещё 10 лет назад литература не занимала никакого места вообще. В России писатель всегда был чем-то другим по сравнению с писателем Запада. Западный писатель - это, чаще всего, частное лицо. И мне, кстати, эта позиция чисто по-человечески близка. Но в России писатель занял странную нишу, когда он не всегда может оставаться частным лицом. И вот эта его роль, и вообще роль литературы, роль чтения, - всё это вместе благополучно ушло в 90-е годы. И вот сейчас это возвращается. 

Вспомните знаменитую прогулку писателей по бульварам. Кто бы её заметил в 90-е годы? Никто. Или Михаил Шишкин написал свой известный текст. Кто бы заметил этот текст в 90-е годы? Никто. Все тексты и демарши писателей, и все акции и в поддержку, и с протестом были замечены тогда, когда пришло время. Когда общество (я не говорю - власть), общество опять повернулось лицом к литературе. Когда выяснилось, что страна у нас все-таки литературоцентричная. Появление Путина на этом собрании - это реакция на общественные изменения. 

И я бы считал, что вообще, уж я не знаю, с Путиным или без Путина, но всем писателям нужно собираться. Независимо от их настроя, партии, еще чего-то. Консолидация имеет смысл. Хотя, возвращаясь к моей личной персоналистической позиции, конечно, писатель - существо одинокое. И должен таким быть. Но избыточное культивирование этого чувства тоже не на пользу. Надо поддерживать здоровые общественные движения, в том числе - писательские, но понимать, что писатель должен быть всегда персональным и личным, и он перед самим собой, перед Богом отвечает за все лично. 

О жене

- Ваш роман «Лавр» посвящен жене, и в нашем разговоре периодически вы её упоминали как первого читателя, как друга по работе. В истории русской литературы фигура писательской жены всегда была заметна… Расскажите о роли жены в вашей жизни писателя.
- Знаете, один из моих учителей в науке, Олег Викторович Творогов, когда-то очень хорошо сказал, что хорошим ученым становятся по двум причинам. Первая - это если хорошая жена, а вторая - если плохая жена. Я думаю, что это вполне относится и к писательству. Когда человеку дома комфортно, ему хорошо пишется. Когда ему плохо, то он ищет какое-то спасение, забиваясь в свой кабинет и оставаясь наедине с текстом. У меня - первый случай. Татьяна - удивительный человек. Мы в будущем году, даст Бог, отпразднуем серебряную свадьбу. Она очень умный человек и очень добрый. Эти два качества звучат очень абстрактно и неубедительно, но кто знает ситуацию - понимает, что я говорю, абсолютно не кривя душой. Это сочетание ума и доброты позволяет очень хорошо сохранить атмосферу в доме. 

Причем, мы же не только друзья, коллеги… Это единение меня самого удивляет. Потому что начинали мы… Ну, кем является молодая пара? Они любовники, в первую очередь. И это было очень значимо, и это значимо до сих пор. Но одного этого ведь не хватает надолго. Удивительно, что наше взаимопонимание продолжается все эти годы. Когда мы женились, у меня было даже некоторое опасение: мы работаем в одном Отделе, мне казалось, что мы так достанем друг друга, что просто скоро разбежимся. Но выяснилось, что жизнь как-то совершенно иначе была построена. 

Здесь есть ещё одно обстоятельство. Со временем, с возрастом человек теряет друзей, это нормальный процесс. Не ссорится, а просто расходится: он знает, что они существуют, но он больше не видится, не общается. В юности я был довольно общительным человеком, а сейчас круг моего общения, уже довольно много лет, сводится преимущественно к кругу моей семьи. 

Вы у меня спросили о жене. Знаете, что мы перечитывали вчера? «Старосветских помещиков». Это моя любимая вещь. Сказочная, гениальная. Мы вчера читали с Татьяной «Старосветских помещиков» - и узнавали в них себя. Это врастание друг в друга - оно, может быть, и определяет успех семейной жизни. Если этого врастания не происходит, то это постоянная война, которая понятно чем кончается - утомлением друг от друга и разводом. Но в нашей жизни все сложилось, и за это я благодарен Богу. Потому что, в общем, я человек довольно эмоциональный, и со мной непросто. 

Причем, у жены отец немец, а мать - русская. И это удивительное сочетание. Сочетание лучшего из обоих народов. У Татьяны такое чисто русское сердце и немецкий ум и аккуратность. Это сказочное сочетание. И, думаю, именно благодаря ему мы до сих пор существуем в такой симфонии. 

Беседовала Ксения Лученко
Фото Артема Кострова

Источник: ПРАВОСЛАВИЕ И МИР  Ежедневное интернет-СМИ  

 

«ИСТОРИЯ ЧЕЛОВЕКА ВАЖНЕЕ ИСТОРИИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА»
Известный писатель - о подвиге самоотречения, сходстве нашего времени со Средневековьем и своей неприязни к культу успеха


Лавр - имя человека и название книги. Евгений Водолазкин написал роман о жизни в ХV веке, в центре которого небывалый и неожиданный главный герой - гениальный целитель, юродивый, пилигрим, праведник - и человек сомневающийся. Автор, доктор филологии, ученик Лихачева, всю жизнь работает в Пушкинском Доме. Критики называют его русским Эко, но сравнение поверхностно, неточно. Номинант «Большой книги»- 2013 «Лавр» -  действительно большая книга, роман - поступок, этический жест. На каких корнях он возник - обсуждаем с автором.

- Вы фактически написали житие. Чтобы это сделать, личное поведение надо было как-то выстраивать?
- Но я не обладаю теми качествами, которые описывал! Это судьба любого агиографа: вначале он говорит: «Я-то не достоин описывать, но, поскольку без меня это уйдет в небытие, все-таки лучше опишу»… Мы с этим текстом делали друг друга: я его писал, он, насколько это возможно, исправлял меня. Его влияние на меня было очень большим; когда описываешь человека с бесспорными достоинствами, немножко приближаешься к нему и сам.

- Но, похоже, что у читателей давно вызрела потребность в таком герое, — как думаете, в связи с чем?
- Да потому, что многих, как и меня, раздражает сегодняшний культ успеха, причем понятого не только в финансовом отношении, но и в смысле принадлежности к определенному кругу. Жизнь и телевизор заполонили люди, толком ничего не умеющие, профессиональные тусовщики, которые принялись утверждать новые законы бытия, конвертировать свою бездарность в новый стиль жизни. Я живой человек, не ханжа и вовсе не принадлежу к тем, кто кого-то склонен мрачно осуждать из кельи. Но я устал от постоянного трёпа на эти темы, от навязываемых стереотипов. Почему люди стремятся на Рублевку, где страшно неудобно, куда невозможно добраться? Там пахнет успехом! Но там же, как в сказке Андерсена, все двери помечены меловыми крестами, не понятно, куда идти. И в какой-то момент я подумал: если это достает меня, как же это может доставать людей, видевших на своем веку нечто иное? И нашел героя в том времени, где всерьез обсуждали, зачем живут.

- Значит, по импульсу это протестный текст?
- Ну я бы сказал: протест в форме утверждения. Утверждение выше протеста. Надо вообще поменьше прибегать к деструктивным методам. Просто потому, что, активно разрушая нечто, ты разрушаешь в том числе и себя. Не нравится чужая конструкция - создай рядом свою.

- Понимаю глупость вопроса, и все же: есть ли у героя прототип?
- У него много прототипов. В этом романе, как ни странно, очень мало выдуманного. Там использовано несколько десятков житий, и это абсолютно реальные люди. Бахтин называл такой тип житий кризисными: начинается с падения, и дальше человек движется из абсолютного низа к верху. При этом страдает ужасно от своего несовершенства: чем выше поднимается, тем глубина греха, в котором он погряз, для него очевиднее.

- Было у вас чувство, что через вас этот текст должен осуществиться, что не вы только им владеете, а и он - вами?
- Абсолютно! Я чувствовал себя не столько писателем, сколько переводчиком, транслятором… И понимал одно: от того, насколько правильно и точно передам звучание тогдашней речи, зависит жизнь этого текста сегодня…

- Языковая граница между шестью веками осознана как условная?
- Дело в том, что я же почти 30 лет читал древнерусские тексты. Они стали моей повседневностью, были годы и даже десятилетия, когда на древнерусском я читал больше, чем на русском, просто потому, что иначе не охватишь всего массива: многие тексты не изданы, их надо читать в рукописях. Сейчас, когда можно пользоваться сканами, я все равно читаю рукописи, от них идет такая энергия… Готовясь писать роман, я примерно полгода просто обдумывал стиль. Сначала хотел отказаться от церковно-славянской стихии в романе вообще. Мне казалось, это может быть воспринято как некий понт: специалист по древнерусской литературе начинает демонстрировать знания, потому что это его профессия. Боялся, что может получиться полый, сконструированный текст. Но еще больше боялся, что будет сладко, фальшиво, такой околодуховный умильный сюсюк.

Человек - создание свободное, на него не нужно давить. Знаете, когда в церковь приходишь, всегда куча бабулек, которые тебя дергают: не так стоишь, не так свечи ставишь! Некоторых это может отвратить от церкви раз и навсегда. И я не хотел быть в роли такой бабульки, не хотел, чтобы все воспринималось как занудная проповедь. Поэтому было использовано смешение церковнославянизмов, сленга, современных слов, канцеляризмов.

- Вас «обвиняют» в постмодернизме…
- Но постмодернизм играет цитатами литературными, я использую совершенно другие, особые тексты. К литературе они вообще не относятся. Древние русские тексты - это прежде всего письменность, которая воспринималась внехудожественно и внеэстетически. Там мало кто думал о красоте текста. Думали об его истинности и полноте. И «коэффициент истины» этих текстов очень высок.

- То есть это свидетельства?
- Безусловно. Тексты, которые сегодня называются «Древняя русская литература», не знают вымысла. И даже если есть вымысел, он все равно расценивается как правда. Лихачев как-то заметил, что средневековая литература принципиально против вымысла, потому что вымысел —  ложь. И художественность для средневекового книжника - несамоценна. Тексты, которые я брал, пронзительно правдивы, наполнены чувством, жизнью, страданием, кровью.

Среди них много юродских житий - Андрея Юродивого, Василия Блаженного, Ксении Петербургской. А кроме того, тексты хронографические, космографические, паломнические, летописные: хроника Георгия Монаха, Александрия, тексты Физиолога, Шестоднева… Важной была интонация средневековых текстов, которой я, как мне кажется, овладел.

Из чего она складывается? В немецком литературоведении есть понятие «заполнение пустых мест»: все повторяемые, повседневные моменты, всё, само собой разумеющееся, пропускается. А Средневековье не пропускает ничего. Не делит события на важные и неважные. Точнее - делит иначе. Это единый поток бытия, который иногда изумляет, иногда раздражает: а почему обо всех этих вещах?!

- В самом деле - почему?
- Да потому, что это часть бытия, которая не должна быть потеряна. Жизнь - дар Божий, важна во всех проявлениях. Например, очень интересны некоторые моменты полемики Ивана Грозного с Курбским. Грозный, скажем, вспоминает, что, когда он был маленький, боярин Шуйский сидел «локтем опершись на отца нашего постелю, ногу положа на стул». И ему Курбский отвечает: да ты не умеешь писать! Тут и о постелях, и о телогреях, и «иные баб неистовых басни...» Курбский - человек уже европейской поэтики, и он уличает Ивана в неумении писать литературно. А Иван выше литературы, он фиксирует то, что помнит, на самом деле он на два века впереди. С точки зрения красивого письма не подобало говорить о низких деталях, а с точки зрения психологии момента Иван остро страдает унижением, которое испытал в детстве. И его это воспоминание будоражит. Более того, мы понимаем: оно отзовется в истории.

Или протопоп Аввакум пишет: «Иного о моем житии говорить и не надо бы, но ведь апостолы все писали…» Средневековые люди ничего не утаивают, но по-другому отбирают главное и второстепенное. Например, в «Хронике Георгия Монаха» описание идет по царствованиям византийских императоров. И в главе о Льве IV приведена история неизвестного путника с собакой, которого убил и раздел разбойник. Собака осталась сторожить тело хозяина. Шел один «человек милосердный», увидел убитого, похоронил, помолился о нем, и собака пошла за ним. А он был корчмарем в ближайшей деревне, и собака осталась при нем. Однажды в корчму пришел человек, и собака стала на него бросаться. Заподозрили неладное, прижали, как умели в Средневековье, и выяснилось, что он - убийца. Сюжет занимает три четверти главы. Почему?! С точки зрения современного историка -  немыслимо, а с точки зрения средневекового повествователя —  важно: доказывает, что даже тайное злодеяние наказуемо.

- Но мне кажется - или я ошибаюсь: не только древнерусские источники текут в «Лавре»?
- Не только. Например, на роман очень повлияла одна проповедь митрополита Антония Сурожского. Он рассказал, как к нему на исповедь пришел белый офицер, который случайно убил свою жену во время боя. И сказал: «Я исповедался, мне отпустили грех, но мне ничуть легче не становится - что мне делать?» И владыка Антоний ему ответил: «Вы просили прощения у Бога - почему бы вам не попросить прощения у своей убитой жены?» И через некоторое время этот человек вернулся и сказал: «Я действительно это сделал, и мне легче теперь»… Этот сюжет - мотив беседы героя с его умершей возлюбленной - я использую в романе как сквозной.

- В «Лавре» материализована такая невещественная энергия, как сила духа. Она связывает человека XV и XXI столетий, она же разрушает и понятие времени - так?
- Ну да, мы смотрим на человека во времени и видим человека вне времени! Этот эффект одна студентка, как мне рассказали, остроумно охарактеризовала словом: «хронотоплес». «Лавр» - попытка упразднить время и пространство, точнее - показать, что всё достигается работой духа, если понимать свое время как часть вечности.

Средневековый человек жил в вечности. Его жизнь была длиннее за счет того, что она была разомкнута, не было времени, не было и часов. Время определяли по солнцу. И с пространством было иначе. Дойти до Иерусалима - было подвигом, настоящим, без кавычек. Но при этом люди понимали, что двигаться в пространстве необязательно. И то, чего они хотят достичь за морем, вполне можно обрести и здесь. Вообще в Средневековье с течением времени не связывают особых надежд: люди лучше не становятся; технический прогресс не возвышает дух и сознание. И личная история человека важнее истории человечества: народы не совершенствуются, совершенствуются люди.

- То есть за века мы лучше не становимся?
- Так никто такого и не обещал! Конечно, существует забавное выражение «С высоты нашего времени», то есть они все убогие - там, а мы, продвинутые, здесь. Но средневековый взгляд на дело прямо противоположен. Там сознание не перспективно, а ретроспективно: высшая точка истории - воплощение Христа; все, что после этого, - удаление.

Мы, нынешние, все те же. Мы летаем на самолетах и пользуемся мобильниками, но вопрос, зачем мы живем и зачем умираем, - от этого не исчезает. И теория эволюции, которая вроде так солидно выглядит, - ничего не объясняет в развитии человека как существа духовного. Перед основными «почему» и «зачем» мы так же беспомощны, как люди Средневековья.

- Лихачеву, вашему учителю, понравился бы «Лавр»? Примеривали вы на него этот текст как на читателя?
- Надеюсь! Его время тоже было разомкнуто, но он был очень современным человеком. Его немыслимо длинная по нынешним меркам 93-летняя жизнь - еще и огромный материал для сравнения, когда человек такого уровня, как он, имеет возможность сопоставлять. Он никогда не сомневался, что кончится советская власть, просто потому, что помнил время до нее. Так и говорил: «Я же помню время до несчастья…»

Кстати, он вовсе не был «не от мира сего», напротив - был решительным, умным, практическим. Когда он умер и надо было защитить человека, попавшего в маховики бюрократической системы, я попросил о помощи другую знаменитость. Кончилось все фразой: «…да я как-то не дозвонился». Лихачев дозванивался всегда.

- Что для вас самое важное в герое?
- Может быть, то, что этот человек стал чужим по отношению к самому себе, стал кем-то другим, и не однажды, а многажды. Юродство - чрезвычайно высокий подвиг, и вот почему. Отшельник уходит от мира для служения Богу, зачеркивает для себя мир, чтобы остаться с Богом. Юродивый же зачеркивает… не только мир, он зачеркивает собственную личность, теряет ее, самоуничижается до крайних степеней.

-… становится человеком без свойств? Но Лавр - очень даже человек со свойствами!
- Да, свойства остаются, даже когда голос превращается в эхо. Эхо имеет свойства, тембр, оно персонально. Оно хранит голос человека, которого уже нет. История Лавра - высшая форма отречения от себя. Меня не раз упрекали люди духовного настроения: говорили, Лавр не всегда убедителен с церковной точки зрения, потому что действует не во имя Бога, а во имя своей погибшей возлюбленной. Но я уверен: здесь противоречия нет. Любовь к Устине - и есть его любовь к Богу, и ради нее он отказывается от себя.

- Самоотречение делает человека праведником?
- Тут должно сложиться все… С двух сторон это идет, и сверху, и снизу. И без благодати это не получается. Вспомним Киево-Печерский патерик, где описывается жесточайшая аскеза, которая приводит к очень плохим результатам.

- Существует идея, что Средневековье, далекое и ни в чем, казалось бы, не близкое нам время, содержит некие формы нынешних вещей и явлений, то есть повторяется на наших глазах?
- Но еще Бердяев был апологетом идеи Нового Средневековья. Девяносто лет назад, в 1923 году, он написал работу о дневных и ночных эпохах в жизни человечества. Дневные эпохи (античность, например) - яркие, брызжут энергией, искрятся. А ночные - эпохи внутренней работы, собирательства, переживания дневных впечатлений и снов. Средневековье он считал ночной эпохой, когда человек направлен не столько вовне, сколько внутрь себя или на Бога. Бердяев видел признаки того, что на смену блистательному Новому времени придет эпоха большого внутреннего сосредоточения.

Я не философ и не обсуждаю проблему в целом, но, если обратиться к жизни слова, увидим поразительные вещи. Для Средневековья характерны отсутствие идеи авторства, внеэстетическое восприятие текста, его центонная структура, фрагментарность, отсутствие жестких причинно-следственных связей и границ. Все, что мы видим в новейшей литературе. Как литературовед, я (и не только я) фиксирую возвращение средневековой поэтики в очень широком масштабе. Все, что выработало Новое время - портрет, пейзаж, художественность, психологизм, - весьма необязательная вещь для современной литературы. Это уже не нуждается быть выраженным, а может подразумеваться имплицитно…

Новое время преодолевало коллективное сознание, было временем роста персональности. Изобретение Гутенберга положило конец аморфности текста, его безавторству. Что мы видим сейчас? Провозглашенную Бартом смерть автора - центонный текст постмодернизма. Фейерверк стилевых и текстуальных заимствований, как в Средневековье, когда заимствовали не просто идеи, а всегда текст. Литература ХХI века, при всей относительности сопоставлений, - рифмуется со Средневековьем.

И не только литература. У нас снова важные вопросы, как в Византии, решаются на площадях. Глаза и уши Средневековья были открыты чуду. В феноменах Толкиена, Льюиса, Гарри Поттера это возвращается. Литература осваивает Средневековье заново…

- Закадровый спор апологии успеха и апологии милосердия в романе может быть разрешен или это по определению конфликтные стратегии?
- Но идея милосердия, я убежден, вневременная. Надклассовая и наднациональная. Оно живет и в хижинах, и во дворцах. Я опасался, что пишу о своих внутренних фантомах, и вдруг обнаружил среди читателей и «сочувствующих» верующих и неверующих, интеллектуалов и людей без образования, здоровых и больных. В общем, как сказал мне однажды Леонид Юзефович: есть темы, перед которыми равны все…

- Ваш роман, как нынче говорят, месседж, или послание. Если сформулировать его одной фразой, в чем оно?
- Я писал о человеке, который способен во имя другого человека отречься от себя. Меня интересовала не история средних веков, а история души.

Автор: Марина Токарева

Источник:  «НОВАЯ ГАЗЕТА» .


Евгений Германович ВОДОЛАЗКИН: проза

Евгений Германович  ВОДОЛАЗКИН (род.  1964) - писатель, публицист, доктор филологических наук: Интервью | Проза | Видео.

«ЛАВР». Отрывок из романа


«Лавр» - роман о любви в самом глубоком ее понимании. Но в той же степени это и роман о времени. Точнее - об отсутствии времени, его преодолимости через приобщение к вечности

«Лавр» - роман о любви в самом глубоком ее понимании. Но в той же степени это и роман о времени. Точнее - об отсутствии времени, его преодолимости через приобщение к вечности. Время романа - мерцающее, его ход постоянно прерывается «врезками» из других времен. «Разрушению» времени способствует также смешение древнерусской и современной языковых стихий. Это подводит к третьему возможному определению представляемого текста. Это — роман о языке.

Несмотря на то, что большая часть действия романа «Лавр» происходит в Древней Руси (XVвек), историческим романом в собственном смысле этот текст не является. В центре повествования находятся не исторические события, а судьба частного человека, средневекового врача Арсения. Имена героя в силу обстоятельств меняются, и последним из них является Лавр (его имя в схиме). Возлюбленная Арсения Устина, по его вине лишенная помощи при родах, гибнет. То, что Устина для Арсения дороже жизни, определяет его решение прожить свою жизнь как бы вместо нее. С тех пор жизнь его, как жизнь всякого имеющего сверхзадачу, превращается в житие и сюжетно строится по житийным канонам. Стоит особо отметить, что при создании романа были использованы десятки средневековых житий и сказаний.

Арсений выхаживает чумных, лечит раненых и без устали выполняет лекарскую работу, успех которой в Средневековье определялся не столько общим уровнем медицины (он был низок), сколько даром врача. Чем больше Арсений жертвует собой, тем очевиднее крепнет его дар. Хорошее владение ремеслом сменяется чем-то большим: лечение уступает место исцелению. Странствуя и исцеляя людей, Арсений рассказывает обо всех событиях умершей Устине. Несмотря на то, что Устина не отвечает, происходящее между ними Арсений рассматривает как беседу, будучи убежден, что молчание — не значит отсутствие. Этот диалог ведется на протяжении всего романа.

Роман состоит из четырех частей (книг). «Книга познания» посвящена становлению Арсения и его встрече с Устиной. «Книга отречения» повествует о поисках героем себя-другого, это время его юродства. В «Книге пути» описано путешествие Арсения в Иерусалим. Наконец, в «Книге покоя» — период отшельничества героя и его смерть. Глубоким стариком он встречает молодую женщину, у которой по необходимости принимает роды, и этим событием оканчивается его долгая беседа с Устиной.

«Лавр» - роман о любви в самом глубоком ее понимании. Но в той же степени это и роман о времени. Точнее - об отсутствии времени, его преодолимости через приобщение к вечности. Время романа - мерцающее, его ход постоянно прерывается «врезками» из других времен. «Разрушению» времени способствует также смешение древнерусской и современной языковых стихий. Это подводит к третьему возможному определению представляемого текста. Это - роман о языке.



С тех пор время Арсения окончательно пошло по-другому. Точнее, оно просто перестало двигаться и пребывало в покое. Арсений видел происходящие на свете события, но отмечал и то, что они странным образом разошлись со временем и больше от времени не зависели. Иногда они двигались одно за другим, как и прежде, иногда принимали обратный порядок. Реже — наступали без всякого порядка, бессовестно путая очередность. И время не могло с ними справиться. Руководить такими событиями оно отказывалось.

Тут выяснилось, что события не всегда протекают во времени, сказал Арсений Устине. Порой они протекают сами по себе. Вынутые из времени. Тебе-то, любовь моя, это хорошо известно, а я вот сталкиваюсь с этим впервые.

Арсений наблюдает, как тает весенний снег и мутные воды по пробитому сестрами желобу стекают в реку Великую. Каждую весну сестры этот желоб чистят, потому что осенью он забивается листьями — дубовыми и кленовыми. Эти листья ветер наметает и в дом Арсения, и Арсений не отвергает такой перины, поскольку рассматривает ее как нерукотворную.

Арсений видит, как после ночного дождя выглядывает раннее июньское солнце. Вода все еще дрожит на листьях. Отделяется облачками пара от купола Иоанна Предтечи и исчезает в неправдоподобно синем небе. Облокотясь на метлу, за испарением воды наблюдает сестра Пульхерия. Теплый ветер касается пшеничной пряди ее волос, выбившейся из-под плата. Сестра Пульхерия задумчиво расчесывает родинку и умирает от заражения крови. Она лежит в свежей могиле в нескольких саженях от дома Арсения. Ее могилу заносит снегом.

В разгар листопада к Арсению подходит настоятельница. Она говорит:

— Приспе время еже преставитися ми от суетнаго мира сего к нестареемому вечному пребыванию. Благослови мя, Устине.

Листья с шорохом скользят по ее облачению. Арсений благословляет настоятельницу.

Нет у меня такого права — благословлять, говорит он при этом Устине. Так что, любовь моя, делаю это не по праву, но по дерзости, поскольку жена сия об этом просит. Между тем путь ее действительно далек, и она об этом знает.

Настоятельница умирает.

Жарким летним днем у храма Иоанна Предтечи, облокотясь на метлу, стоит сестра Агафья. Она смотрит на купол храма, и рука ее тянется к родинке на лице. На полпути руку сестры Агафьи останавливает рука Арсения. Он успел вовремя.

Будет жить, — думает, удаляясь, Арсений.

Твердой походкойон идет в дом к иерею Иоанну. Рывком распахивает дверь. За Арсением врывается шершавый язык стужи. Иерей Иоанн и его семья сидят за столом. Жена иерея готовится подавать на стол. Она вглядывается в мутное окно, за которым нет ничего, кроме снега. Иерей Иоанн смотрит перед собой, как бы пытаясь высмотреть грядущую свою судьбу. Попадья делает беззвучный жест, приглашая Арсения разделить с ними трапезу. Жест отделяется от попадьи и вылетает в открывшуюся дверь. Арсений его не замечает. Дети вжимаются в лавку и устремляют взор на свои руки, лежащие на коленях. Пальцы теребят грубое полотно рубах. Арсений для них подобен шаровой молнии, виденной однажды их отцом. Отец учил их, что когда влетает шаровая молния, лучше не двигаться и не выдавать себя. Выдохнуть и замереть. Они замирают. Арсений хватает со стола нож и бросается к иерею Иоанну. Иерей Иоанн продолжает смотреть перед собой и как бы не замечает Арсения. На самом же деле он все видит, но сопротивляться судьбе не считает нужным. Арсений машет ножом у самого лица иерея Иоанна. Иерей по-прежнему не двигается и думает, возможно, о шаровой молнии. О том, что она его все-таки обнаружила. Арсений бросает нож на пол и выбегает из избы. Иерей Иоанн не испытывает облегчения. Он понимает, что произошедшее — это предсказание. Это только зарница, и он ждет прихода молнии. И догадывается, что на этот раз разминуться с ней будет непросто.

Арсений идет по Запсковью, и его подстерегают мальчишки. Они валят его на доски мостовой. Несколько пар рук прижимают его к доскам, хотя он не сопротивляется. Тот, чьи руки остались свободными, прибивает края Арсениевой рубахи к доскам. Арсений смотрит, как смеются мальчишки, и тоже смеется. Всякий раз, когда мальчишки прибивают его рубаху к мостовой, он смеется вместе с ними. И беззвучно просит, чтобы Бог не поставил им этого в вину. Он мог бы аккуратно оторвать рубаху от гвоздей, но не делает этого. Арсений хочет сделать мальчишкам приятное. Он резко встает, и подол его рубахи с треском отрывается. Мальчишки катаются от хохота по земле. Оставшийся день Арсений ищет среди мусора лоскуты и пришивает их вместо оторванного подола. Увидев новые лоскуты на его рубахе, мальчишки смеются еще больше.

Когда они убегают, становится тихо. Остается лишь один мальчик, который подходит к Арсению и обнимает его. И плачет. Арсений знает, что этот мальчик его жалеет, но стыдится показать это перед всеми, и у Арсения сжимается сердце. Ему хочется, чтобы этот ребенок радовался, потому что в его чертах он узнает черты другого ребенка. И Арсений плачет. Он целует мальчика в лоб и убегает, потому что сердце его готово разорваться. Арсений захлебывается от рыданий. Он бежит, и рыдания сотрясают его, и слезы летят с его щек в разные стороны, прорастая на обочинах разными неброскими растениями.

По весне река Великая поднимается, и кое-где всплывают деревянные мостовые. В Запсковье грязь. По дороге к дому ее месит иерей Иоанн. Жирное чавканье грязи он слышит у себя за спиной. Медленно оборачивается. Перед ним стоит человек с ножом, весь в грязи. Иерей Иоанн молча прижимает руку к груди. В голове его мелькает воспоминание о предвидении Арсения. В сердце его звучит молитва, которую он не успевает произнести. Человек наносит ему двадцать три ножевых удара. При каждом замахе он кряхтит и стонет от натуги. Иерей Иоанн остается лежать в грязи. Там же теряются следы человека. Говорят, что будто бы и человека не было, а был лишь всплеск грязи. Взметнувшийся за спиной иерея Иоанна и тут же растекшийся по дороге. Через малое время раздается нечеловеческий крик. Он перелетает через реку Великую и реку Пскову, распространяясь над всем городом Псковом. Это кричит попадья.

К Арсению приезжает посадник Гавриил со свитой. Он привозит ему дорогие одежды и просит Арсения в них облачиться. Арсений облачается. Ему и посаднику Гавриилу подносят по чаше фряжского вина. Посадник пьет, Арсений же кланяется и, повернувшись к северо-востоку, медленно выливает свою чашу на землю. Струя вина, образуя при падении спираль, сверкает полированными гранями. Драгоценная влага жадно впитывается травой. Солнце стоит в зените. Посадник Гавриил хмурится.

— Неужели же ты не понимаешь, — спрашивает посадника юродивый Фома, — почему раб Божий Устин вылил на северо-восток твое вино?

Посадник не понимает и даже не склонен этого скрывать.

— Да ты, человече, — говорит юродивый Фома, — попросту не в курсе того, что в Великом Новгороде днесь пожар, и раб Божий Устин стремится залить его подручными средствами.

Посадник Гавриил посылает своих людей в Великий Новгород, чтобы достоверно узнать о происходящем. Вернувшись, люди докладывают посаднику Гавриилу, что утром означенного дня в Новгороде и в самом деле разгорелся сильнейший пожар, но около полудня неведомою новгородцам силою угас. Посадник ничего не отвечает. Он делает пришедшим знак выйти, и они, кланяясь, уходят. Посадник возжигает лампаду. До стоящих за дверями доносятся глухие слова его молитвы.

Мало-помалу слава о врачевательном даре Арсения разносится по всему Пскову. К нему приходят люди с самыми разными болезнями и просят дать им облегчение. Глядя в голубые глаза юродивого, они рассказывают ему о себе. Они чувствуют, как в этих глазах тонут их беды. Арсений ничего не говорит и даже не кивает. Он внимательно их выслушивает. Им кажется, что его внимание особое, ибо тот, кто отказывается от речи, выражает себя через слух.

Иногда Арсений дает им травы. Сестра Агафья, порывшись в его мешке, находит соответствующую грамоту Христофора и зачитывает больному вслух. Получившему траву куколь предписывается варить ее в воде с корением: вытянет гной из ушей. Покусанному пчелами выдают траву пырей и велят натереться. Арсений молча внимает чтению сестры Агафьи, хотя значение предлагаемых трав переоценивать не склонен. Врачебный опыт подсказывает ему, что медикаменты в лечении — не главное.

Арсений помогает не всем. Чувствуя свое бессилие помочь, он выслушивает больного и отворачивается от него. Иногда прижимается лбом к его лбу, и из глаз его текут слезы. Он делит с больным его боль и в какой-то степени смерть. Арсений понимает, что с уходом больного мир не останется прежним, и сердце его наполняется скорбью.

Если бы был во мне свет, я исцелил бы его, — говорит Арсений о таком больном Устине. — Но я не могу его исцелить по тяжести грехов моих. Это грехи не дают мне подняться на ту высоту, где лежит спасение этого человека. Я, любовь моя, виновник его смерти и оттого плачу о его уходе и о своих грехах.

Но и те больные, которых Арсений не может вылечить, чувствуют благотворность общения с ним. После встреч с Арсением боль, как им кажется, становится меньше, а вместе с ней уменьшается и страх. Неисцелимые видят в нем того, кто способен понять глубину страдания, ибо в исследовании боли он опускается до самого ее дна.

 Источник: «НОВАЯ ГАЗЕТА»  .


 Карта сайта

Анонсы




Персоны

АВЕРИНЦЕВ АРАБОВ АРХАНГЕЛЬСКИЙ АСТАФЬЕВ АХМАТОВА АХМАДУЛИНА АДЕЛЬГЕЙМ АЛЛЕГРИ АЛЬБИНОНИ АЛЬФОНС АЛЛЕНОВА АКСАКОВ АРЦЫБУШЕВ АДРИАНА БУНИН БЕХТЕЕВ БИТОВ БОНДАРЧУК БОРОДИН БУЛГАКОВ БУТУСОВ БЕРЕСТОВ БРУКНЕР БРАМС БРУХ БЕЛОВ БЕРДЯЕВ БЕРНАНОС БЕРОЕВ БРЭГГ БУНДУР БАХ БЕТХОВЕН БОРОДИН БАТАЛОВ БИЗЕ БРЕГВАДЗЕ БУЗНИК БЛОХ БЕХТЕРЕВА БУОНИНСЕНЬЯ БРОДСКИЙ БАСИНСКИЙ БАТИЩЕВА БАРКЛИ БОРИСОВ БУЛЫГИН БОРОВИКОВСКИЙ БЫКОВ БУРОВ БАК ВАРЛАМОВ ВАСИЛЬЕВА ВОЛОШИН ВЯЗЕМСКИЙ ВАРЛЕЙ ВИВАЛЬДИ ВО ВОЗНЕСЕНСКАЯ ВИШНЕВСКАЯ ВОДОЛАЗКИН ВОЛОДИХИН ВЕРТИНСКАЯ ВУЙЧИЧ ГАЛИЧ ГЕЙЗЕНБЕРГ ГЕТМАНОВ ГИППИУС ГОГОЛЬ ГРАНИН ГУМИЛЁВ ГУСЬКОВ ГАЛЬЦЕВА ГОРОДОВА ГЛИНКА ГРАДОВА ГАЙДН ГРИГ ГУРЕЦКИЙ ГЕРМАН ГРИЛИХЕС ГОРДИН ГРЫМОВ ГУБАЙДУЛИНА ГОЛЬДШТЕЙН ГРЕЧКО ГОРБАНЕВСКАЯ ГОДИНЕР ГРЕБЕНЩИКОВ ДЮЖЕВ ДЕМЕНТЬЕВ ДЕСНИЦКИЙ ДОВЛАТОВ ДОСТОЕВСКИЙ ДРУЦЭ ДЕБЮССИ ДВОРЖАК ДОНН ДУНАЕВ ДАНИЛОВА ДЖОТТО ДЖЕССЕН ЖУКОВСКИЙ ЖИДКОВ ЖУРИНСКАЯ ЖИЛЛЕ ЖИВОВ ЗАЛОТУХА ЗОЛОТУССКИЙ ЗУБОВ ЗАНУССИ ЗВЯГИНЦЕВ ЗОЛОТОВ ИСКАНДЕР ИЛЬИН КАБАКОВ КИБИРОВ КИНЧЕВ КОЛЛИНЗ КОНЮХОВ КОПЕРНИК КУБЛАНОВСКИЙ КУРБАТОВ КУЧЕРСКАЯ КУШНЕР КАПЛАН КОРМУХИНА КУПЧЕНКО КОРЕЛЛИ КИРИЛЛОВА КОРЖАВИН КОРЧАК КОРОЛЕНКО КЬЕРКЕГОР КРАСНОВА ЛИПКИН ЛОПАТКИНА ЛЕВИТАНСКИЙ ЛУНГИН ЛЬЮИС ЛЕГОЙДА ЛИЕПА ЛЯДОВ ЛОСЕВ ЛИСТ ЛЕОНОВ МАЙКОВ МАКДОНАЛЬД МАКОВЕЦКИЙ МАКСИМОВ МАМОНОВ МАНДЕЛЬШТАМ МИРОНОВ МОТЫЛЬ МУРАВЬЕВА МОРИАК МАРТЫНОВ МЕНДЕЛЬСОН МАЛЕР МУСОРГСКИЙ МОЦАРТ МИХАЙЛОВ МЕРЗЛИКИН МАССНЕ МАХНАЧ МЕЛАМЕД МИЛЛЕР МОЖЕГОВ МАКАРСКИЙ МАРИЯ НАРЕКАЦИ НЕКРАСОВ НЕПОМНЯЩИЙ НИКОЛАЕВА НАДСОН НИКИТИН НИВА ОКУДЖАВА ОСИПОВ ОРЕХОВ ОСТРОУМОВА ОБОЛДИНА ОХАПКИН ПАНТЕЛЕЕВ ПАСКАЛЬ ПАСТЕР ПАСТЕРНАК ПИРОГОВ ПЛАНК ПОГУДИН ПОЛОНСКИЙ ПРОШКИН ПАВЛОВИЧ ПЕГИ ПЯРТ ПОЛЕНОВ ПЕРГОЛЕЗИ ПЁРСЕЛЛ ПАЛЕСТРИНА ПУЩАЕВ ПАВЛОВ ПЕТРАРКА ПЕВЦОВ ПАНЮШКИН ПЕТРЕНКО РАСПУТИН РЫБНИКОВ РАТУШИНСКАЯ РАЗУМОВСКИЙ РАХМАНИНОВ РАВЕЛЬ РАУШЕНБАХ РУБЛЕВ РЕВИЧ РУБЦОВ РАТНЕР РОСТРОПОВИЧ РОДНЯНСКАЯ СВИРИДОВ СЕДАКОВА СЛУЦКИЙ СОЛЖЕНИЦЫН СОЛОВЬЕВ СТЕБЛОВ СТУПКА СКАРЛАТТИ САРАСКИНА САРАСАТЕ СОЛОУХИН СТОГОВ СОКУРОВ СТРУВЕ СИКОРСКИЙ СУИНБЕРН САНАЕВ СИЛЬВЕСТРОВ СОНЬКИНА СИНЯЕВА СТЕПУН ТЮТЧЕВ ТУРОВЕРОВ ТАРКОВСКИЙ ТЕРАПИАНО ТРАУБЕРГ ТКАЧЕНКО ТИССО ТАВЕНЕР ТОЛКИН ТОЛСТОЙ ТУРГЕНЕВ ТАРКОВСКИЙ УЖАНКОВ УМИНСКИЙ ФУДЕЛЬ ФЕТ ФЕДОСЕЕВ ФИЛЛИПС ФРА ФИРСОВ ФАСТ ФЕДОТОВ ХОТИНЕНКО ХОМЯКОВ ХАМАТОВА ХУДИЕВ ХЕРСОНСКИЙ ХОРУЖИЙ ЦВЕТАЕВА ЦФАСМАН ЧАЛИКОВА ЧУРИКОВА ЧЕЙН ЧЕХОВ ЧЕСТЕРТОН ЧЕРНЯК ЧАВЧАВАДЗЕ ЧУХОНЦЕВ ЧАПНИН ЧАРСКАЯ ШЕВЧУК ШУБЕРТ ШУМАН ШМЕМАН ШНИТКЕ ШМИТТ ШМЕЛЕВ ШНОЛЬ ШПОЛЯНСКИЙ ШТАЙН ЭЛГАР ЭПШТЕЙН ЮРСКИЙ ЮДИНА ЯМЩИКОВ