О ПроектеАпологетикаНовый ЗаветЛитургияПроповедьГалереиМузыкальная коллекцияКонтакты

Алфавитный указатель:

АБВГ
ДЕЖЗ
ИКЛМ
НОПР
СТУФ
ХЦЧШ
ЩЭЮЯ


Все имена на сайте

Все имена на сайте

АВЕРИНЦЕВ Сергей Сергеевич
АДАМОВИЧ Георгий Викторович
АРАБОВ Юрий Николаевич
АРХАНГЕЛЬСКИЙ Александр Николаевич
АСТАФЬЕВ Виктор Петрович
АХМАТОВА Анна Андреевна
АХМАДУЛИНА Белла Ахатовна
АДЕЛЬГЕЙМ Павел Анатольевич (протоиерей)
АНТОНИЙ [Андрей Борисович Блум] (митрополит)
АЛЕШКОВСКИЙ Петр Маркович
АЛЛЕГРИ Грегорио
АЛЬБИНОНИ Томазо
АЛЬФОНС X Мудрый
АМВРОСИЙ Медиоланский
АФОНИНА Сайда Мунировна
АРОНЗОН Леонид Львович
АМИРЭДЖИБИ Чабуа Ираклиевич
АРТЕМЬЕВ Эдуард Николаевич
АЛДАШИН Михаил Владимирович
АНДЕРСЕН Ларисса Николаевна
АНДЕРСЕН Ханс Кристиан
АЛЛЕНОВА Ольга
АНФИЛОВ Глеб Иосафович
АПУХТИН Алексей Николаевич
АФАНАСЬЕВ Леонид Николаевич
АКСАКОВ Иван Сергеевич
АНУФРИЕВА Наталия Даниловна
АРЦЫБУШЕВ Алексей Петрович
АНСИМОВ Георгий Павлович
АДРИАНА (монахиня) [Наталия Владимировна Малышева]
АЛЬШАНСКАЯ Елена Леонидовна
АРХАНГЕЛЬСКАЯ Анна Валерьевна
АЛЕКСЕЕВ Анатолий Алексеевич
АРКАДЬЕВ Михаил Александрович
АЛЕКСАНДРОВ Кирилл Михайлович
АРБЕНИНА Диана Сергеевна
АРШАКЯН Лев (иерей)
АБЕЛЬ Карл Фридрих
АЛФЁРОВА Ксения Александровна
БАЛЬМОНТ Константин Дмитриевич
БУНИН Иван Алексеевич
БЕХТЕЕВ Сергей Сергеевич
БИТОВ Андрей Георгиевич
БОНДАРЧУК Алёна Сергеевна
БОРОДИН Леонид Иванович
БУЛГАКОВ Михаил Афанасьевич
БУТУСОВ Вячеслав Геннадьевич
БОНХЁФФЕР Дитрих
БЕРЕСТОВ Валентин Дмитриевич
БРУКНЕР Антон
БРАМС Иоганнес
БРУХ Макс
БЕЛОВ Алексей
БЕРДЯЕВ Николай Александрович
БЕРЕЗИН Владимир Александрович
БЕРНАНОС Жорж
БЕРОЕВ Егор Вадимович
БРЭГГ Уильям Генри
БУНДУР Олег Семёнович
БАЛАКИРЕВ Милий Алексеевич
БАХ Иоганн Себастьян
БЕТХОВЕН Людвиг ван
БОРОДИН Александр Порфирьевич
БАТАЛОВ Алексей Владимирович
БЕНЕВИЧ Григорий Исаакович
БИЗЕ Жорж
БРЕГВАДЗЕ Нани Георгиевна
БУЗНИК Михаил Христофорович
БОРИСОВ Александр Ильич (священник)
БЛОХ Карл
БУЛГАКОВ Артем
БЕГЛОВ Алексей Львович
БЕХТЕРЕВА Наталья Петровна
БЕРЯЗЕВ Владимир Алексееич
БУОНИНСЕНЬЯ Дуччо ди
БРОДСКИЙ Иосиф Александрович
БАКУЛИН Мирослав Юрьевич
БАСИНСКИЙ Павел Валерьевич
БУКСТЕХУДЕ Дитрих
БУЛГАКОВ Сергий Николаевич (священник)
БАТИЩЕВА Янина Генриховна
БИБЕР Генрих
БАРКЛИ Уильям
БЕРХИН Владимир
БОРИСОВ Николай Сергеевич
БУЛЫГИН Павел Петрович
БОРОВИКОВСКИЙ Александр Львович
БЫКОВ Дмитрий Львович
БАЛАЯН Елена Владимировна
БИККУЛОВА Алёна Алексеевна
БЕЛАНОВСКИЙ Юрий Сергеевич
БУРОВ Алексей Владимирович
БАХРЕВСКИЙ Владислав Анатольевич
БАШУТИН Борис Валерьевич
БЕРЕЗОВА Юлия
БАБЕНКО Алёна Олеговна
БУЦКО Юрий Маркович
БОЛДЫШЕВА Ирина Валентиновна
БАК Дмитрий Петрович
БЕЛЛ Роб
БИБИХИН Владимир Вениаминович
БАРТ Карл
БУДЯШЕК Ян
БАЙТОВ Николай Владимирович
БАТОВ Олег Анатольевич (протоиерей)
БЕНИНГ Симон
БАЛТРУШАЙТИС Юргис Казимирович
БЕЛЬСКИЙ Станислав
БЕЛОХВОСТОВА Юлия
БЕЖИН Леонид Евгеньевич
БИРЮКОВА Марина
БОЕВ Пётр Анатольевич (иерей)
БЫКОВ Василь Владимирович
ВАРЛАМОВ Алексей Николаевич
ВАСИЛЬЕВА Екатерина Сергеевна
ВОЛОШИН Максимилиан Александрович
ВЯЗЕМСКИЙ Юрий Павлович
ВАРЛЕЙ Наталья Владимировна
ВИВАЛЬДИ Антонио
ВО Ивлин
ВОРОПАЕВ Владимир Алексеевич
ВИСКОВ Антон Олегович
ВОЗНЕСЕНСКАЯ Юлия Николаевна
ВИШНЕВСКАЯ Галина Павловна
ВИЛЕНСКИЙ Семен Самуилович
ВАСИЛИЙ (епископ) [Владимир Михайлович Родзянко]
ВОЛКОВ Павел Владимирович
ВЕЙЛЬ Симона
ВОДОЛАЗКИН Евгений Германович
ВОЛОДИХИН Дмитрий Михайлович
ВЕЛИЧАНСКИЙ Александр Леонидович
ВОЛЧКОВ Сергей Валерьевич
ВАРСОНОФИЙ (архимандрит) [Павел Иванович Плиханков]
ВЕРТИНСКАЯ Анастасия Александровна
ВДОВИЧЕНКОВ Владимир Владимирович
ВАССА [Ларина] (инокиня)
ВИНОГРАДОВ Леонид
ВАСИН Вячеслав Георгиевич
ВАРАЕВ Максим Владимирович (священник)
ВИТАЛИ Джованни Баттиста
ВУЙЧИЧ Ник
ВОСКРЕСЕНСКИЙ Семен Николаевич
ВЕЛИКАНОВ Павел Иванович (протоиерей)
ВАСИЛЮК Фёдор Ефимович
ВИКТОРИЯ Томас Луис
ВАЙГЕЛЬ Валентин
ВАНЬЕ Жан
ВЛАДИМИРСКИЙ Леонид Викторович
ВЫРЫПАЕВ Иван Александрович
ВОЛФ Мирослав
ГОЛЕНИЩЕВ-КУТУЗОВ Арсений Аркадьевич
ГАЛАКТИОНОВА Вера Григорьевна
ГАЛИЧ Александр Аркадьевич
ГАЛКИН Борис Сергеевич
ГЕЙЗЕНБЕРГ Вернер
ГЕТМАНОВ Роман Николаевич
ГИППИУС Зинаида Николаевна
ГОБЗЕВА Ольга Фроловна [монахиня Ольга]
ГОГОЛЬ Николай Васильевич
ГРАНИН Даниил Александрович
ГУМИЛЁВ Николай Степанович
ГУСЬКОВ Алексей Геннадьевич
ГУРЦКАЯ Диана Гудаевна
ГАЛЬЦЕВА Рената Александровна
ГОРОДОВА Мария Александровна
ГАЛЬ Юрий Владимирович
ГЛИНКА Михаил Иванович
ГРАДОВА Екатерина Георгиевна
ГАЙДН Йозеф
ГЕНДЕЛЬ Георг Фридрих
ГЕРМАН Расслабленный
ГРИГ Эдвард
ГОРБОВСКИЙ Глеб Яковлевич
ГАЛУППИ Бальдассаре
ГЛЮК Кристоф
ГУРЕЦКИЙ Хенрик Миколай
ГУМАНОВА Ольга
ГЕРМАН Анна
ГРИЛИХЕС Леонид (священник)
ГРААФ Фредерика(Мария) де
ГОРДИН Яков Аркадьевич
ГЛИНКА Елизавета Петровна (Доктор Лиза)
ГУРБОЛИКОВ Владимир Александрович
ГРИЦ Илья Яковлевич
ГРЫМОВ Юрий Вячеславович
ГОРИЧЕВА Татьяна Михайловна
ГВАРДИНИ Романо
ГУБАЙДУЛИНА София Асгатовна
ГОЛЬДШТЕЙН Дмитрий Витальевич
ГОРЮШКИН-СОРОКОПУДОВ Иван Силыч
ГРЕЧКО Георгий Михайлович
ГРИМБЛИТ Татьяна Николаевна
ГОРБАНЕВСКАЯ Наталья Евгеньевна
ГРИБ Андрей Анатольевич
ГОЛОВКОВА Лидия Алексеевна
ГАСЛОВ Игорь Владимирович
ГОДИНЕР Анна Вацлавовна
ГЕРЦЫК Аделаида Казимировна
ГНЕЗДИЛОВ Андрей Владимирович
ГУТНЕР Григорий Борисович
ГАРКАВИ Дмитрий Валентинович
ГОРОДЕЦКАЯ Надежда Даниловна
ГУПАЛО Георгий Михайлович
ГЕ Николай Николаевич
ГАЛИК Либор Серафим (священник)
ГЕЗАЛОВ Александр Самедович
ГЕНИСАРЕТСКИЙ Олег Игоревич
ГЕОРГИЙ [Жорж Ходр] (митрополит)
ГИППЕНРЕЙТЕР Юлия Борисовна
ГРЕБЕНЩИКОВ Борис Борисович
ГРАММАТИКОВ Владимир Александрович
ГУЛЯЕВ Георгий Анатольевич (протоиерей)
ГУМЕРОВА Анна Леонидовна
ГОРОДНИЦКИЙ Александр Моисеевич
ГИОРГОБИАНИ Давид
ГОЛЬЦМАН Ян Янович
ГАНДЛЕВСКИЙ Сергей Маркович
ГЕНИЕВА Екатерина Юрьевна
ГЛУХОВСКИЙ Дмитрий Алексеевич
ГРУНИН Юрий Васильевич
ДЮЖЕВ Дмитрий Петрович
ДОРЕ Гюстав
ДЕМЕНТЬЕВ Андрей Дмитриевич
ДЕСНИЦКИЙ Андрей Сергеевич
ДОВЛАТОВ Сергей Донатович
ДОСТОЕВСКИЙ Фёдор Михайлович
ДРУЦЭ Ион
ДИКИНСОН Эмили
ДЕБЮССИ Клод
ДВОРЖАК Антонин
ДАРГОМЫЖСКИЙ Александр Сергеевич
ДОНН Джон
ДВОРКИН Александр Леонидович
ДУНАЕВ Михаил Михайлович
ДАНИЛОВА Анна Александровна
ДЖОТТО ди Бондоне
ДИОДОРОВ Борис Аркадьевич
ДЬЯЧКОВ Александр Андреевич
ДЖЕССЕН Джианна
ДЖАБРАИЛОВА Мадлен Расмиевна
ДРОЗДОВ Николай Николаевич
ДАНИЛОВ Дмитрий Алексеевич
ДИМИТРИЙ (иеромонах) [Михаил Сергеевич Першин]
ДИККЕНС Чарльз
ДОРОНИНА Татьяна Васильевна
ДЕНИСОВ Эдисон Васильевич
ДАНИЛОВ Анатолий Евгеньевич
ДАНИЛОВА Юлия
ДОРМАН Елена Юрьевна
ДРАГУНСКИЙ Денис Викторович
ДУДЧЕНКО Андрей (протоиерей)
ДЕГЕН Ион Лазаревич
ЕСАУЛОВ Иван Андреевич
ЕМЕЛЬЯНЕНКО Федор Владимирович
ЕЛЬЧАНИНОВ Александр Викторович (священник)
ЕГЕРШТЕТТЕР Франц
ЖИРМУНСКАЯ Тамара Александровна
ЖУКОВСКИЙ Василий Андреевич
ЖИДКОВ Юрий Борисович
ЖУРИНСКАЯ Марина Андреевна
ЖИЛЬСОН Этьен Анри
ЖИЛЛЕ Лев (архимандрит)
ЖИВОВ Виктор Маркович
ЖАДОВСКАЯ Юлия Валериановна
ЖИГУЛИН Анатолий Владимирович
ЖЕЛЯБИН-НЕЖИНСКИЙ Олег
ЖИРАР Рене
ЗАЛОТУХА Валерий Александрович
ЗОЛОТУССКИЙ Игорь Петрович
ЗУБОВ Андрей Борисович
ЗАНУССИ Кшиштоф
ЗВЯГИНЦЕВ Андрей Петрович
ЗАХАРОВ Марк Анатольевич
ЗОРИН Александр Иванович
ЗАХАРЧЕНКО Виктор Гаврилович
ЗЕЛИНСКАЯ Елена Константиновна
ЗАБОЛОЦКИЙ Николай Алексеевич
ЗОЛОТОВ Андрей
ЗОЛОТОВ Андрей Андреевич
ЗАБЕЖИНСКИЙ Илья Аронович
ЗАЙЦЕВ Андрей
ЗОЛОТУХИН Денис Валерьевич (священник)
ЗАЙЦЕВА Татьяна
ЗОЛЛИ Исраэль
ЗЕЛИНСКИЙ Владимир Корнелиевич (протоиерей)
ЗОБИН Григорий Соломонович
ИВАНОВ Вячеслав Иванович
ИСКАНДЕР Фазиль Абдулович
ИВАНОВ Георгий Владимирович
ИЛЬИН Владимир Адольфович
ИГНАТОВА Елена Алексеевна
ИЛАРИОН (митрополит) [Григорий Валериевич Алфеев]
ИАННУАРИЙ (архимандрит) [Дмитрий Яковлевич Ивлев]
ИЛЬЯШЕНКО Александр Сергеевич (священник)
ИЛЬИН Иван Александрович
ИЛЬКАЕВ Радий Иванович
ИВАНОВ Вячеслав Всеволодович
КОНАЧЕВА Светлана Александровна
КАБАКОВ Александр Абрамович
КАБЫШ Инна Александровна
КАРАХАН Лев Маратович
КИБИРОВ Тимур Юрьевич
КИНЧЕВ Константин Евгеньевич
КОЗЛОВ Иван Иванович
КОЛЛИНЗ Френсис Селлерс
КОНЮХОВ Фёдор Филлипович (диакон)
КОПЕРНИК Николай
КУБЛАНОВСКИЙ Юрий Михайлович
КУРБАТОВ Валентин Яковлевич
КУСТУРИЦА Эмир
КУЧЕРСКАЯ Майя Александровна
КУШНЕР Александр Семенович
КАПЛАН Виталий Маркович
КУРАЕВ Андрей Вячеславович (протодиакон)
КОРМУХИНА Ольга Борисовна
КУХИНКЕ Норберт
КУПЧЕНКО Ирина Петровна
КЛОДЕЛЬ Поль
КОЗЛОВ Максим Евгеньевич (священник)
КАЛИННИКОВ Василий Сергеевич
КОРЕЛЛИ Арканджело
КАРОЛЬСФЕЛЬД Юлиус
КИРИЛЛОВА Ксения
КЕКОВА Светлана Васильевна
КОРЖАВИН Наум Моисеевич
КРЮЧКОВ Павел Михайлович
КРУГЛОВ Сергий Геннадьевич (священник)
КРАВЦОВ Константин Павлович (священник)
КНАЙФЕЛЬ Александр Аронович
КИКТЕНКО Вячеслав Вячеславович
КУРЕНТЗИС Теодор
КЫРЛЕЖЕВ Александр Иванович
КОШЕЛЕВ Николай Андреевич
КЮИ Цезарь Антонович
КОРЧАК Януш
КЛОДТ Евгений Георгиевич
КРАСНИКОВА Ольга Михайловна
КОРОЛЕНКО Псой
КЬЕРКЕГОР Серен
КОВАЛЬДЖИ Владимир
КОВАЛЬДЖИ Кирилл Владимирович
КОРИНФСКИЙ Аполлон Аполлонович
КЮХЕЛЬБЕКЕР Вильгельм Карлович
КОЗЛОВСКИЙ Иван Семёнович
КАРПОВ Сергей Павлович
КАМБУРОВА Елена Антоновна
КРАСИЛЬНИКОВ Сергей Александрович
КОПЕЙКИН Кирилл (протоиерей)
КАЛЕДА Кирилл Глебович (протоиерей)
КРАСНОВА Татьяна Викторовна
КРИВОШЕИНА Ксения Игоревна
КОТОВ Андрей Николаевич
КОРНОУХОВ Александр Давыдович
КЛЮКИНА Ольга Петровна
КАССИЯ
КРАВЕЦ Сергей Леонидович
КАЗАРНОВСКАЯ Любовь Юрьевна
КРАВЕЦКИЙ Александр Геннадьевич
КРИВУЛИН Виктор Борисович
КОСТЮКОВ Леонид Владимирович
КЛЕМАН Оливье
КУКИН Михаил Юрьевич
КОНАНОС Андрей (архимандрит)
КИРИЛЛОВ Игорь Леонидович
КАЛЛИСТ [Тимоти Уэр ] (митрополит)
КРИВОШЕИН Никита Игоревич
КИТНИС Тимофей
КИНДИНОВ Евгений Арсеньевич
КЛИМОВ Дмирий (протоиерей)
КОЗЫРЕВ Алексей Павлович
КУПРИЯНОВ Борис Леонидович (протоиерей)
КОКИН Илья Анатольевич (диакон)
КНЯЗЕВ Евгений Владимирович
КРАПИВИН Владислав Петрович
КЕННЕТ Клаус
КОЛОНИЦКИЙ Борис Иванович
ЛИЕПА Илзе
ЛИПКИН Семён Израилевич
ЛЮБОЕВИЧ Дивна
ЛОПАТКИНА Ульяна Вячеславовна
ЛОШИЦ Юрий Михайлович
ЛЕВИТАНСКИЙ Юрий Давыдович
ЛЕРМОНТОВ Михаил Юрьевич
ЛУНГИН Павел Семенович
ЛЬЮИС Клайв Стейплз
ЛУКЬЯНОВА Ирина Владимировна
ЛИСНЯНСКАЯ Инна Львовна
ЛЕГОЙДА Владимир Романович
ЛЮБИМОВ Илья Петрович
ЛОКАТЕЛЛИ Пьетро
ЛЮБАК Анри де
ЛАЛО Эдуар
ЛЕОНОВ Андрей Евгеньевич
ЛОСЕВА Наталья Геннадьевна
ЛИЕПА Андрис Марисович
ЛЯДОВ Анатолий Константинович
ЛАРШЕ Жан-Клод
ЛОСЕВ Алексей Федорович
ЛИСТ Ференц
ЛЮЛЛИ Жан-Батист
ЛЕГА Виктор Петрович
ЛОБАНОВ Валерий Витальевич
ЛЮБИМОВ Борис Николаевич
ЛЕВШЕНКО Борис Трифонович (священник)
ЛОРГУС Андрей Вадимович (священник)
ЛАССО Орландо
ЛЮБИЧ Кьяра
ЛУЧЕНКО Ксения Валерьевна
ЛЮБШИН Станислав Андреевич
ЛЕОНОВ Евгений Павлович
ЛАВЛЕНЦЕВ Игорь Вячеславович
ЛЮДОГОВСКИЙ Феодор (иерей)
ЛЮБИМОВ Григорий Александрович
ЛАВРОВ Владимир Михайлович
ЛЕОНОВИЧ Владимир Николаевич
ЛОПУШАНСКИЙ Константин Сергеевич
ЛИТВИНОВ Александр Михайлович
ЛУЧКО Клара Степановна
ЛАВДАНСКИЙ Александр Александрович
ЛОБЬЕ де Патрик
ЛАШКОВА Вера Иосифовна
ЛИПОВКИНА Татьяна
ЛОРЕНЦЕТТИ Амброджо
ЛОТТИ Антонио
ЛУКИН Павел Владимирович
ЛАШИН Емилиан Владимирович
МАЙКОВ Апполон Николаевич
МАКДОНАЛЬД Джордж
МАКОВЕЦКИЙ Сергей Васильевич
МАКОВСКИЙ Сергей Константинович
МАКСИМОВ Андрей Маркович
МАМОНОВ Пётр Николаевич
МАНДЕЛЬШТАМ Осип Эмильевич
МИНИН Владимир Николаевич
МИРОНОВ Евгений Витальевич
МОТЫЛЬ Владимир Яковлевич
МУРАВЬЕВА Ирина Вадимовна
МИЛЛИКЕН Роберт Эндрюс
МЮРРЕЙ Джозеф Эдвард
МАРКОНИ Гульельмо
МАТОРИН Владимир Анатольевич
МЕДУШЕВСКИЙ Вячеслав Вячеславович
МОРИАК Франсуа
МАРТЫНОВ Владимир Иванович
МЕНДЕЛЬСОН Феликс
МИРОНОВА Мария Андреевна
МАЛЕР Густав
МУСОРГСКИЙ Модест Петрович
МОЦАРТ Вольфганг Амадей
МАНФРЕДИНИ Франческо Онофрио
МИХАЙЛОВА Марина Валентиновна
МЕНЬ Александр (протоиерей)
МИХАЙЛОВ Александр Николаевич
МЕРЗЛИКИН Андрей Ильич
МАССНЕ Жюль
МАРЧЕЛЛО Алессандро
МАКИН Андрей Сергеевич
МАШО Гийом де
МАХНАЧ Владимир Леонидович
МАШЕГОВ Алексей
МЕРКЕЛЬ Ангела
МЕЛАМЕД Игорь Сунерович
МОНТИ Витторио
МИЛЛЕР Лариса Емельяновна
МОЖЕГОВ Владимир
МАКАРСКИЙ Антон Александрович
МАКАРИЙ (иеромонах) [Марк Симонович Маркиш]
МИТРОФАНОВ Георгий Николаевич (священник)
МОЩЕНКО Владимир Николаевич
МОГУТИН Юрий Николаевич
МИНДАДЗЕ Александр Анатольевич
МЕЛЬНИКОВА Анастасия Рюриковна
МИКИТА Андрей Иштванович
МАТВИЕНКО Игорь Игоревич
МЕЖЕНИНА Лариса Николаевна
МАРИЯ (монахиня) [Елизавета Юрьевна Пиленко]
МИРСКИЙ Георгий Ильич
МАЛАХОВА Лилия
МАРКИНА Надежда Константиновна
МОЛЧАНОВ Владимир Кириллович
МАГГЕРИДЖ Малькольм
МЕЛЛО Альберто
МОРОЗОВ Александр Олегович
МАКНОТОН Джон
МЕЕРСОН Ольга
МЕЕРСОН-АКСЕНОВ Михаил Георгиевич (протоиерей)
МИТРОФАНОВА Алла Сергеевна
МЕНЬШОВА Юлия Владимировна
МАЗЫРИН Александр (иерей)
МУРАВЬЁВ Алексей Владимирович
МАЛЬЦЕВА Надежда Елизаровна
МАГИД Сергей Яковлевич
МАРЕ Марен
МИРОНЕНКО Сергей Владимирович
НАРЕКАЦИ Григор
НЕКРАСОВ Николай Алексеевич
НЕПОМНЯЩИЙ Валентин Семенович
НИКОЛАЕВ Юрий Александрович
НИКОЛАЕВА Олеся Александровна
НЬЮТОН Исаак
НИКОЛАЙ [ Никола Велимирович ] (епископ)
НОРШТЕЙН Юрий Борисович
НЕГАТУРОВ Вадим Витальевич
НЕСТЕРЕНКО Евгений Евгеньевич
НОВИКОВ Денис Геннадьевич
НЕЖДАНОВ Владимир Васильевич (священник)
НЕСТЕРЕНКО Василий Игоревич
НЕКТАРИЙ (игумен) [Родион Сергеевич Морозов]
НАДСОН Семён Яковлевич
НИКИТИН Иван Саввич
НИКОЛАЙ [Николай Хаджиниколау] (митрополит)
НАЗАРОВ Александр Владимирович
НИВА Жорж
НИШНИАНИДЗЕ Шота Георгиевич
НИКУЛИН Николай Николаевич
ОКУДЖАВА Булат Шалвович
ОСИПОВ Алексей Ильич
ОРЕХОВ Дмитрий Сергеевич
ОРЛОВА Василина Александровна
ОСТРОУМОВА Ольга Михайловна
ОЦУП Николай Авдеевич
ОГОРОДНИКОВ Александр Иоильевич
ОБОЛДИНА Инга Петровна
ОХАПКИН Олег Александрович
ОРЕХАНОВ Георгий Леонидович (протоиерей)
ПАНТЕЛЕЕВ Леонид
ПАСКАЛЬ Блез
ПАСТЕР Луи
ПАСТЕРНАК Борис Леонидович
ПИРОГОВ Николай Иванович
ПЛАНК Макс
ПЛЕЩЕЕВ Алексей Николаевич
ПОГУДИН Олег Евгеньевич
ПОЛОНСКИЙ Яков Петрович
ПОЛЯКОВА Надежда Михайловна
ПОЛЯНСКАЯ Екатерина Владимировна
ПРОШКИН Александр Анатольевич
ПУШКИН Александр Сергеевич
ПАВЛОВИЧ Надежда Александровна
ПЕГИ Шарль
ПРОКОФЬЕВА Софья Леонидовна
ПЕТРОВА Татьяна Юрьевна
ПЯРТ Арво
ПОЛЕНОВ Василий Дмитриевич
ПЕРГОЛЕЗИ Джованни
ПЁРСЕЛЛ Генри
ПАЛЕСТРИНА Джованни Пьерлуиджи
ПЕТР (игумен) [Валентин Андреевич Мещеринов]
ПУЩАЕВ Юрий Владимирович
ПУЗАКОВ Алексей Александрович
ПАВЛОВ Олег Олегович
ПРОСКУРИНА Светлана Николаевна
ПАНИЧ Светлана Михайловна
ПЕЛИКАН Ярослав
ПОЛИКАНИНА Валентина Петровна
ПЬЕЦУХ Вячеслав Алексеевич
ПЕТРАРКА Франческо
ПУСТОВАЯ Валерия Ефимовна
ПЕВЦОВ Дмитрий Анатольевич
ПАНЮШКИН Валерий Валерьевич
ПОЗДНЯЕВА Кира
ПИВОВАРОВ Юрий Сергеевич
ПОРОШИНА Мария Михайловна
ПЕТРЕНКО Алексей Васильевич
ПАРРАВИЧИНИ Эльвира
ПРЕЛОВСКИЙ Анатолий Васильевич
ПАНТЕЛЕИМОН [Аркадий Викторович Шатов] (епископ)
ПРЕКУП Игорь (священник)
ПЕТРАНОВСКАЯ Людмила Владимировна
ПОДОБЕДОВА Ольга Ильинична
ПОПОВА Ольга Сигизмундовна
ПАРФЕНОВ Филипп (священник)
ПЛОТКИНА Алла Григорьевна
ПАРХОМЕНКО Сергей Борисович
ПАЗЕНКО Егор Станиславович
ПРОХОРОВА Ирина Дмитриевна
ПАГЫН Сергей Анатольевич
РАСПУТИН Валентин Григорьевич
РОМАНОВ Константин Константинович (КР)
РЫБНИКОВ Алексей Львович
РАТУШИНСКАЯ Ирина Борисовна
РОСС Рональд
РАНЦАНЕ Анна
РАЗУМОВСКИЙ Феликс Вельевич
РАХМАНИНОВ Сергей Васильевич
РАВЕЛЬ Морис
РАУШЕНБАХ Борис Викторович
РУБЛЕВ Андрей
РИМСКИЙ-КОРСАКОВ Николай Андреевич
РЕВИЧ Александр Михайлович
РУБЦОВ Николай Михайлович
РАТНЕР Лилия Николаевна
РОСТРОПОВИЧ Мстислав Леопольдович
РОГИНСКИЙ Арсений Борисович
РОЗЕНБЛЮМ Константин Витольд
РЕШЕТОВ Алексей Леонидович
РОГОВЦЕВА Ада Николаевна
РЫЖЕНКО Павел Викторович
РОДНЯНСКАЯ Ирина Бенционовна
РИЛЬКЕ Райнер Мария
РОШЕ Константин Константинович
РАКИТИН Александр Анатольевич
РОМАНЕНКО Татьяна Анатольевна
РЯШЕНЦЕВ Юрий Евгеньевич
РАЗУМОВ Анатолий Яковлевич
РУЛИНСКИЙ Василий Васильевич
СВИРИДОВ Георгий Васильевич
СЕДАКОВА Ольга Александровна
СЛУЦКИЙ Борис Абрамович
СМОКТУНОВСКИЙ Иннокентий Михайлович
СОЛЖЕНИЦЫН Александрович Исаевич
СОЛОВЬЕВ Владимир Сергеевич
СОЛОДОВНИКОВ Александр Александрович
СТЕБЛОВ Евгений Юрьевич
СТУПКА Богдан Сильвестрович
СОКОЛОВ-МИТРИЧ Дмитрий Владимирович
СМОЛЛИ Ричард
СЭЙЕРС Дороти
СМОЛЬЯНИНОВА Евгения Валерьевна
СТЕПАНОВ Юрий Константинович
СИМОНОВ Константин Михайлович
СМОЛЬЯНИНОВ Артур Сергеевич
СЕДОВ Константин Сергеевич
СОПРОВСКИЙ Александр Александрович
СКАРЛАТТИ Алессандро
САРАСКИНА Людмила Ивановна
САМОЙЛОВ Давид Самуилович
САРАСАТЕ Пабло
СТРАДЕЛЛА Алессандро
СУРОВА Людмила Васильевна
СЛУЧЕВСКИЙ Николай Владимирович
СОКОЛОВ Александр Михайлович
СОЛОУХИН Владимир Алексеевич
СТОГОВ Илья Юрьевич
СЕН-САНС Камиль
СОКУРОВ Александр Николаевич
СТРУВЕ Никита Алексеевич
СОЛЖЕНИЦЫН Игнат Александрович
СИКОРСКИЙ Игорь Иванович
СУИНБЕРН Ричард
САВВА (Мажуко) архимандрит
САНАЕВ Павел Владимирович
СИЛЬВЕСТРОВ Валентин Васильевич
СТЕФАНОВИЧ Николай Владимирович
СОНЬКИНА Анна Александровна
СИНЯЕВА Ольга
СОЛОНИЦЫН Алексей Алексеевич
САЛИМОН Владимир Иванович
СВЕТОЗАРСКИЙ Алексей Константинович
СКУРАТ Константин Ефимович
СВЕШНИКОВА Мария Владиславовна
СЕНЬЧУКОВА Мария Сергеевна [ инокиня Евгения ]
СЕЛЕЗНЁВ Михаил Георгиевич
САВЧЕНКО Николай (священник)
СПИВАКОВСКИЙ Павел Евсеевич
САДОВНИКОВА Елена Юрьевна
СЕН-ЖОРЖ Жозеф
СУДАРИКОВ Виктор Андреевич
САММАРТИНИ Джованни Баттиста
САНДЕРС Скип и Гвен
СКВОРЦОВ Ярослав Львович
СТЕПАНОВА Мария Михайловна
САРАБЬЯНОВ Владимир Дмитриевич
СЛАДКОВ Дмитрий Владимирович
СТОРОЖЕВА Вера Михайловна
СИГОВ Константин Борисович
СТЕПУН Фёдор Августович
СЕНДЕРОВ Валерий Анатольевич
СВЕЛИНК Ян
СТЕРЖАКОВ Владимир Александрович
СТРУКОВА Алиса
СУХИХ Игорь Николаевич
ТЮТЧЕВ Фёдор Иванович
ТУРОВЕРОВ Николай Николаевич
ТАРКОВСКИЙ Михаил Александрович
ТЕРАПИАНО Юрий Константинович
ТОНУНЦ Елена Константиновна
ТРАУБЕРГ Наталья Леонидовна
ТАУНС Чарльз
ТОКМАКОВ Лев Алексеевич
ТКАЧЕНКО Александр
ТЕУНИКОВА Юлия Александровна
ТАРТИНИ Джузеппе
ТИССО Джеймс
ТРОШИН Валерий Владимирович
ТАХО-ГОДИ Аза (Наталья) Алибековна
ТАВЕНЕР Джон
ТОЛКИН Джон Рональд Руэл
ТРАНСТРЁМЕР Тумас
ТАРИВЕРДИЕВ Микаэл Леонович
ТЕПЛИЦКИЙ Виктор (протоиерей)
ТРОСТНИКОВА Елена Викторовна
ТОЛСТОЙ Алексей Константинович
ТУРГЕНЕВ Иван Сергеевич
ТЕПЛЯКОВ Виктор Григорьевич
ТИМОФЕЕВ Александр (священник)
ТИРИ Жан-Франсуа
ТАРКОВСКИЙ Арсений Александрович
ТЕЙЛОР Чарльз
ТАРАСОВ Аркадий Евгеньевич
ТЕРСТЕГЕН Герхард
ТАЛАШКО Владимир Дмитриевич
ТУРОВА Варвара
УЖАНКОВ Александр Николаевич
УОЛД Джордж
УМИНСКИЙ Алексей (священник)
УСПЕНСКИЙ Михаил Глебович
УЗЛАНЕР Дмитрий
УГЛОВ Николай Владимирович
УСПЕНСКИЙ Федор Борисович
УЛИЦКАЯ Людмила Евгеньевна
ФУДЕЛЬ Сергей Иосифович
ФЕТ Афанасий Афанасьевич
ФЕДОСЕЕВ Владимир Иванович
ФИЛЛИПС Уильям
ФРА БЕАТО АНДЖЕЛИКО
ФРАНК Семён Людвигович
ФИРСОВ Сергей Львович
ФЕСТЮЖЬЕР Андре-Жан
ФАСТ Геннадий (священник)
ФОРЕСТ Джим
ФЕОДОРИТ (иеродиакон) [Сергей Валентинович Сеньчуков]
ФОФАНОВ Константин Михайлович
ФЕДОТОВ Георгий Петрович
ФРАНКЛ Виктор
ФЛАМ Людмила Сергеевна
ФЛОРОВСКИЙ Георгий Васильевич (протоиерей)
ФОМИН Игорь (протоиерей)
ФИЛАТОВ Леонид Алексеевич
ФЕДЕРМЕССЕР Анна Константиновна
ХОТИНЕНКО Владимир Иванович
ХОМЯКОВ Алексей Степанович
ХОДАСЕВИЧ Владислав Фелицианович
ХАМАТОВА Чулпан Наилевна
ХАБЬЯНОВИЧ-ДЖУРОВИЧ Лиляна
ХУДИЕВ Сергей Львович
ХЕРСОНСКИЙ Борис Григорьевич
ХИЛЬДЕГАРДА Бингенская
ХОРУЖИЙ Сергей Сергеевич
ХЛЕБНИКОВ Олег Никитьевич
ХЕТАГУРОВ Коста Леванович
ХОРИНЯК Алевтина Петровна
ХЛЕВНЮК Олег Витальевич
ХИЛЛМАН Кристофер
ХОПКО Фома Иванович (протопресвитер)
ЦИПКО Александр Сергеевич
ЦВЕТАЕВА Анастасия Ивановна
ЦФАСМАН Михаил Анатольевич
ЦВЕЛИК Алексей Михайлович
ЦЫПИН Владислав Александрович (протоиерей)
ЧАЛИКОВА Галина Владленовна
ЧУРИКОВА Инна Михайловна
ЧЕРЕНКОВ Федор Федорович
ЧЕЙН Эрнст
ЧАЙКОВСКАЯ Елена Анатольевна
ЧЕХОВ Антон Павлович
ЧЕСТЕРТОН Гилберт
ЧЕРНЯК Андрей Иосифович
ЧЕРНИКОВА Татьяна Васильевна
ЧИЧИБАБИН Борис Алексеевич
ЧИСТЯКОВ Георгий Петрович (священник)
ЧЕРКАСОВА Елена Игоревна
ЧАВЧАВАДЗЕ Елена Николаевна
ЧУХОНЦЕВ Олег Григорьевич
ЧАВЧАВАДЗЕ Зураб Михайлович
ЧАПНИН Сергей Валерьевич
ЧАРСКАЯ Лидия Алексеевна
ЧЕРНЫХ Наталия Борисовна
ЧИМАБУЭ Ченни ди Пепо
ЧУКОВСКАЯ Елена Цезаревна
ЧЕЙГИН Петр Николаевич
ШЕМЯКИН Михаил Михайлович
ШЕВЧУК Юрий Юлианович
ШАНГИН Никита Генович
ШИРАЛИ Виктор Гейдарович
ШАВЛОВ Артур
ШЕВАРОВ Дмитрий Геннадьевич
ШУБЕРТ Франц
ШУМАН Роберт
ШМЕМАН Александр Дмитриевич (священник)
ШНИТКЕ Альфред Гарриевич
ШМИТТ Эрик-Эммануэль
ШАТАЛОВА Соня
ШАГИН Дмитрий Владимирович
ШУЛЬЧЕВА-ДЖАРМАН Ольга Александровна
ШТЕЙН Ася Владимировна
ШМЕЛЕВ Иван Сергеевич
ШНОЛЬ Дмитрий Эммануилович
ШАЦКОВ Андрей Владиславович
ШЕСТИНСКИЙ Олег Николаевич
ШВАРЦ Елена Андреевна
ШИК Елизавета Михайловна
ШИЛОВА Ольга
ШПОЛЯНСКИЙ Михаил (протоиерей)
ШМАИНА-ВЕЛИКАНОВА Анна Ильинична
ШВЕД Дмитрий Иванович
ШЛЯХТИН Роман
ШМИДТ Вильям Владимирович
ШТАЙН Эдит
ШОСТАКОВИЧ Дмитрий Дмитриевич
ШМЕЛЁВ Алексей Дмитриевич
ШНУРОВ Константин Сергеевич
ШОРОХОВА Татьяна Сергеевна
ШАУБ Игорь Юрьевич
ЩЕПЕНКО Михаил Григорьевич
ЭЛИОТ Томас Стернз
ЭКЛС Джон
ЭЛГАР Эдуард
ЭЛИТИС Одиссеас
ЭППЛЕ Николай Владимирович
ЭПШТЕЙН Михаил Наумович
ЭГГЕРТ Константин Петрович
ЭЛЬ ГРЕКО
ЭДЕЛЬШТЕЙН Георгий (протоиерей)
ЮРСКИЙ Сергей Юрьевич
ЮРЧИХИН Фёдор Николаевич
ЮДИНА Мария Вениаминовна
ЮРЕВИЧ Андрей (протоиерей)
ЮРЕВИЧ Ольга
ЯМЩИКОВ Савва Васильевич
ЯЗЫКОВА Ирина Константиновна
ЯКОВЛЕВ Антон Юрьевич
ЯМБУРГ Евгений Александрович
ЯННАРАС Христос
ЯРОВ Сергей Викторович

Рекомендуем

Абсолютная жертва Голгофы "Даже если Нарнии нет..." Вера без привилегий С любимыми не разводитесь Двери ада заперты изнутри Расцерковление Технический христианин Мифы сексуального просвещения Последие Времена Нисхождение во ад Христианство и культура Что делать с духом уныния? Что такое вера? Цена Победы Сироты напоказ Ты не один! Про ад и смерть Основная форма человечности Сложный человек как цель Оправдание веры Истина православия Зачем постился Христос? Жизнь за гробом Моя судьба Родина там, где тебя любят Не подавляйте боли разлуки Дом нетерпимости Сучок в чужом глазу Необразцовая семья Демонская твердыня Русский грех и русское спасение Кто мы? История моего заключения Мученик - означает "свидетель" Почему я перешла в православие Всех ли вывел из ада Христос? Что дало России православное христианство Право на мракобесие Если тебя обидели, бросили, предали В больничной палате Мадонна из метро Болезнь и религия Страна не упырей "Я был болен..." Совесть От виртуального христианства к реальному Картина мира Почему мои дети ходят в Церковь Божья любовь в псалмах Благая Весть Серебро Господа моего Каждый человек незаменим О судьбах человеческих "Вера - дело сердца" Антирелигиозная религия Пятнадцать вопросов атеистов Христианская жизнь как сверхприродная Можно и нужно об этом говорить Логика троичности "Душа разорвана..." Ecce Homo "Я дитя неверия и сомнения..." Мир, полный добра Крестик в пыли Все впереди Пасхальные письма Как жить с диагнозом Слишком поздно О страхе исповедания веры Единство несоединимого Убитая совесть Об антихристовом добре Чему учит смерть? Из истории русского сопротивления Религиозность Пушкина Тем, кто потерял смысл жизни Свет Церкви Рай и ад О Чудесах Книга Иова Светлой памяти Кровь мучеников есть семя Церкви Теология от первого лица Смысл удивления Начало света Как рассказать о вере? Право на красоту Любовь и пустота Осень жизни



Версия для печати

СОЛЖЕНИЦЫН Александрович Исаевич ( 1918 - 2008 )

Поэзия   |   Интервью   |   О Человеке   |   Цитаты   |   Статьи   |   Проза
СОЛЖЕНИЦЫН Александрович Исаевич

Павел Спиваковский:
Академик АЛЕКСАНДР ИСАЕВИЧ СОЛЖЕНИЦЫН
(к 85-летию со дня рождения)
(Известия Российской Академии наук. Сер. лит. и языка.
М.: Наука, 2003. Т. 62, № 6. С. 62–67)



Александр Солженицын «моложе» XX века. Но хотя писатель родился лишь в 1918 г., случилось так, что именно ему выпало подводить итоги целого столетия русской истории. Именно Солженицыну, как никому другому, удалось художественно отобразить и осмыслить этот уникальный, ни на что другое не похожий бытийный феномен в качестве сверхсложного семантического целого. Лишь во второй половине XX века, когда уходит в прошлое время интуитивных предчувствий и предвестий,  наступает подлинно эпическая эпоха глобальных художественных обобщений и осмысления всего «сюжета XX столетия» как единой саморазвивающейся бытийной целостности. Естественно, что новые возмож-ности породили и новые художественные задачи, требующие решения. Поэтому творчество Александра Солженицына явилось мощным и вполне закономерным ответом на вызов времени, естественным порождением культурно-исторической ситуации конца XX века, когда подведение итогов столетия становится настоя-тельнейшей необходимостью, ибо без адекватного осмысления нашего прошлого невозможно и понимание только еще формирующейся реальности новой эпохи.

Но для того чтобы взяться за такое, нужны особые человеческие качества. Нужна нравственная стойкость, большая внутренняя сила, широта взгляда, под-линная неординарность и глубина восприятия. Нужно очень многое понять и многому научиться. В немалой степени этому способствовали и жизненные обстоятельства.

Солженицын окончил физико-математический факультет Ростовского университета, а перед советско-германской войной — два курса заочного отделения МИФЛИ, приобретя очень важные для него навыки творческого синтеза естественнонаучного и гуманитарного типов мышления. Потом — война, а в 1945 — арест за непочтительные характеристики И.В. Сталина в переписке со старым школьным другом. Последовавшее затем заключение радикально изменило мировосприятие Солженицына. Перед ним открылась чудовищная изнанка советской жизни, и это открытие оказалось для писателя исключительно важным. А потом — смертельная, запущенная еще в лагере раковая болезнь, и через несколько лет — неожиданное полное исцеление. Первые публикации в журнале «Новый мир», и почти мгновенно пришедшая всемирная известность. Затем — немыслимый в эпоху 1960 х гг. грандиозный бунт против советской тоталитарной системы,  Нобелевская премия по литературе (1970), провокации со стороны КГБ, попытка убийства писателя, публикация на Западе «Архипелага ГУЛАГа», насильственная высылка из СССР в 1974 г., создание в том же году «Русского Общественного Фонда помощи заключенным и их семьям», в который с тех пор, по распоряжению Солженицына, перечисляются все гонорары за издание книги «Архипелаг ГУЛАГ» во всем мире. Потом — конфликты с западной леволиберальной интеллектуальной элитой, долгие годы напряженной и в высшей степени плодотворной творческой работы в изгнании. А затем, в 1994 — возвращение в Россию, но не с запада, как «принято», а через Дальний Восток, с другой стороны. И как всегда — независимость от каких бы то ни было партийных и идеологических пристрастий, подлинный, непоказной демократизм и редкая даже по масштабам русской литературы глубина интеллектуального восприятия действительности.

Все это так или иначе вело писателя к его главной художественной задаче: вся совокупность художественных текстов Солженицына стала по-своему целостным художественно-историческим метаповествованием о трагической судьбе России в XX веке, причем одним из важнейших сюжетов этого грандиозного текста оказывается история поэтапного разрушения и гибели уникальной культуры многомиллионного русского крестьянства (и неисчислимого множества самих крестьян). Эта острейшая внутренняя потребность быть голосом прежде всего тех, кто сам о своей беде громко и внятно рассказать не в состоянии, — стержневая этическая мотивация всего солженицынского творчества: «<…> мужики — народ бессловесный, бесписьменный, ни жалоб не написали, ни мемуаров. <…> Пролился этот поток, всосался в вечную мерзлоту, и даже самые горячие умы о нём почти не вспоминают. Как если бы русскую совесть он даже и не поранил», — с горечью замечает писатель. И поэтому отнюдь не случайно, что самое первое об-народованное Солженицыным произведение, рассказ «Один день Ивана Денисо-вича» (1959; 1 я публ. «Новый мир», 1962, № 11), было посвящено изображению лагерной судьбы простого русского крестьянина. «Лагерь глазами мужика, очень народная вещь», — эти слова редактора отдела прозы «Нового мира» А.С. Берзер, обращенные к главному редактору журнала А.Т. Твардовскому, содержали не только адекватную характеристику тематики данного произведения, но и фактически указывали на то главное, что, по крайней мере, на время сблизило таких разных людей, как Солженицын, Твардовский и Хрущев, по личному распоряже-нию которого «крамольный» рассказ и был опубликован (правда, для этого пона-добилось еще и специальное решение Политбюро ЦК КПСС). Позже писатель охарактеризует эту ситуацию так: «Не скажу, что такой точный план, но верная догадка-предчувствие у меня в том и была: к этому мужику Ивану Денисовичу не могут остаться равнодушны верхний мужик Александр Твардовский и верховой мужик Никита Хрущёв. Так и сбылось: даже не поэзия и даже не политика решили судьбу моего рассказа, а вот эта его доконная мужицкая суть, столько у нас осмеянная, потоптанная и охаянная с Великого Перелома, да и поранее».

Однако любовь к крестьянам не побуждает Солженицына к их идеализа-ции. И поэтому далеко не случайно, что уже в рассказе «Матрёнин двор» (1959; 1 я публ. «Новый мир», 1963, № 1) автор не только показывает судьбу одинокой сельской праведницы, но и вполне недвусмысленно говорит о почти полном разорении и уничтожении той духовно-нравственной крестьянской «почвы», которая Солженицыну так близка и которая неизменно оказывалась живительной культурно-религиозной средой для лучших русских писателей XIX века. Именно поэтому писатель с такой горечью говорит о роковых трансформациях русского национального характера в советскую эпоху: «Селективным противоотбором, избирательным уничтожением всего яркого, отметного, что выше уровнем, — большевики планомерно меняли русский характер, издёргали его, искрутили. Об истаянии народной нравственности под большевицким гнётом я достаточно написал <…>. <…> Давние черты русского характера — какие добрые потеряны, а какие уязвимые развились — они и сделали нас беззащитными в испытаниях XX века». Не случайно и первоначальное название этого рассказа: «Не стоит село без праведника»: гибель Матрёны — это гибель еще одной малой частички той русской народной «почвы», без культурно-этической связи с которой, убежден писатель, не выстоять не только одному селу, но и всей России.

Эти «почвенные» интенции проявляются и в романе Солженицына «В круге первом» (1955–1968), центральный автобиографический герой которого, Глеб Нер¬жин, узник «шарашки» (закрытого НИИ МГБ), становится другом простого мужика, дворника Спиридона. Товарищи Глеба иронически называют эти его действия «хождением в народ». Но отчасти и благодаря общению со Спиридоном, Нержин находит в себе силы не поддаться искушению стать одним из бесчисленных прислужников тоталитарной власти, твердо определив границы подлинного патриотизма: служение России несовместимо со служением коммунистической тирании.

Этот же вопрос волнует и другого героя романа, Иннокентия Володина, молодого и преуспевающего советского дипломата, который жертвует собой, пы-таясь воспрепятствовать попаданию атомной бомбы в руки Сталина. Внешне это выглядит как «антипатриотический» поступок, однако Во¬ло¬дин понимает: безум-ные интернационалистские цели большевиков (мировая революция) абсолютно несовместимы с интересами России.

После публикации «Одного дня Ивана Денисовича» Солженицын стал получать огромное множество писем от бывших лагерников, в которых они дели-лись своим страшным опытом, рассказывая о том, что пережили сами и о том, что им довелось узнать от своих товарищей по несчастью. Так родилась книга «Архи-пелаг ГУЛАГ» (1958–1967), жанр которой писатель обозначил как «Опыт худо-жественного исследования». В ситуации, когда ни о каком открытом изучении этой темы не могло быть и речи, когда были недоступны ни архивы, ни подав-ляющее большинство исторических документов, Солженицын предпринял по-пытку исследования чудовищного феномена советской репрессивно-карательной системы в ее историческом развитии, опираясь на все доступные в то время доку-ментально-исторические материалы, но в первую очередь — на весьма многочис-ленные свидетельства самих узников советских концентрационных лагерей. Именно поэтому «Архипелаг ГУЛАГ» стал уникальным и обжигающе правдивым историко-психологическим памятником тоталитарного периода отечественной истории.

«Архипелаг ГУЛАГ» — книга страшная и в то же время трагически свет-лая. Солженицын, подобно дантовскому Вергилию, проводит читателя по всем кругам этого рукотворного ада, ставшего зримым воплощением чудовищного надлома русской истории XX столетия. Однако медленное и мучительное погру-жение в бездны глобальной и безысходной общенародной трагедии, обжигающий сердце жар того страшного пламени, в котором сгорела лучшая часть России, оказывают очищающее воздействие. И катарсис, переживаемый читателями этой великой книги, в очень большой степени связан и с высотой этической позиции, занятой автором «Архипелага ГУЛАГа». Призывая читателя к ответственной жизненной позиции, к тому, что М.М. Бах¬тин в работе «К философии поступка» назвал «не-алиби в бытии», Солженицын подчеркивает, что подлинное оздоровление страны и народа невозможно без трезвого осознания всей глубины национального нравственного падения. Писатель стремится не просто к восстановлению правды о самых страшных страницах истории России, но, прежде всего, к общенациональному духовному очищению, прозрению и раскаянию.

При этом свой личный опыт заключения Солженицын оценивает как безусловно полезный. Вместо негодования и проклятий он произносит: «Благословение тебе, тюрьма, что ты была в моей жизни!» Автор указывает на творческую плодотворность опыта М. Сервантеса, проведшего годы в рабстве, на Ф.М. Достоевского, пробывшего несколько лет на каторге, а также на Л.Н. Толстого, который сожалел о том, что никогда не был в заключении. По мнению Солженицына, пребывание в неволе может быть парадоксальным образом полезно для писателя (если, конечно, он при этом остается в живых), позволяя переступить через все социальные барьеры и «понять доподлинно» образ жизни и мироощущение простого мужика. Таким образом, перед писателем открывается возможность преодолеть, казалось бы, абсолютно неизбежную для него односторонность и плодотворно соединить в себе две культуры, два мировидения: простонародное и элитарное (интеллигентское).

В повести «Раковый корпус» (1963–1967) Солженицын изображает обитателей онкологического отделения ташкентской больницы. Как и в большинстве других произведений писателя, здесь обильно использованы личные впечатления автора повести, который тоже был пациентом изображенного здесь ракового кор-пуса. По словам Р. Темпеста, перед читателем «предстает мозаика индивидуальных хроник — «личных дел» героев, центральных и второстепенных, всегда соотнесенных с грозными событиями первой половины 20 века». Пространство больничной палаты вбирает в себя самых разных людей — от сталиниста-партфункционера до бывшего зэка. И почти все здесь обречены. Но перед лицом скорой и почти неизбежной смерти люди ведут себя по-разному. Рак проявляет в каждом из больных его скрытую сущность: понимая близость и неотвратимость своей собственной смерти, человек начинает воспринимать самого себя, свою жизнь иначе. И постепенно перед читателем раскрывается бытийная неукорененность советской фальшиво-оптимистической безрелигиозной системы ценностей, следуя которой, лучше даже и не задумываться о неизбежности конца. Но в раковом корпусе не задумываться невозможно: перед лицом смерти обнажается патологическая нелепость и жалкая беспомощность атеистически-антропоцентрического мировоззрения.

В конце 1960 х гг. лагерная тема, которая раньше так или иначе присутст-вовала почти во всех произведениях Солженицына, отходит в его творчестве на задний план. Писатель берется за «главное дело своей жизни», начинает работу над эпопеей «Красное Колесо» (1937, 1969–1973, 1975–1990). Первые наброски этого произведения были сделаны тогда, когда Солженицыну было всего 18 лет, но он уже тогда понял, как важно показать истоки революции, и прежде всего Первую мировую войну.

В начале, когда Солженицын задумывал «Красное Колесо», ему казалось, что главным историческим событием описываемой эпохи, конечно же, является Октябрьская революция. И только потом, по мере продвижения работы над этим произведением, вникая в бесчисленное множество исторических документов, писатель постепенно стал понимать, что именно Февраль и решил судьбу России. Становится намного яснее и та роль, которую сыграло в революционных событи-х российское революционно-демократическое» движение XIX века. Дело в том, что население России в те времена более чем на две трети состояло из крестьян, настроенных однозначно монархически: республиканско-демократическая форма правления основной массой народа в то время безусловно отвергалась. Но революционных «демократов» такое положение дел не устраивало: они хотели во что бы то ни стало навязать промонархически настроенному крестьянству сугубо городское, республиканское «единомыслие». Парадокс исторического периода со второй половины XIX века и до 1917 года состоит в том, что всё без исключения российское революционно «демократическое» движение было, по сути, глубоко антидемократично, а ненавидимая ими «недемократическая» монархия для тогдашней, по преимуществу крестьянской России была намного более демократичной формой правления, опирающейся на волю подавляющего большинства населения страны, на то самое мнение народное, о котом писал еще Пушкин. Однако Солженицын выступает против каких-либо попыток реставрации монархии в современной России, подчеркивая: «<…> ничто в России не может вернуться к дореволюционному бытию».

Революционные события изображены в «Красном Колесе» исключительно обстоятельно, буквально по часам, а иногда и по минутам. Именно эта уникальная плотность и событийная насыщенность художественно-исторического времени проявилась и на уровне макрокомпозиции: «Уже давно <…> я пришёл к выводу, что надо писать эту эпопею методом Узлов. В математике есть такое понятие узловых точек: для того чтобы вычерчивать кривую, не надо обязательно все точки её находить, надо найти только особые точки изломов, поворотов  <…>. <…> А в промежутке между Узлами ничего не даю. Я получаю только точки, которые в восприятии читателя соединятся потом в кривую». Этот метод дает поистине уникальные результаты, имеющие не только художественную, но и научную ценность.

До сих пор в мире не существует ни одного исторического исследования, которое бы рассматривало Февральскую революцию с такой скрупулезной точностью и подробностью, как это сделал Солженицын в эпопее «Красное Колесо». Писатель стремится к максимальной достоверности и точности при изображении исторических событий, это является неотъемлемой частью его творческого метода.

Однако документализм в интерпретации автора «Красного Колеса» имеет очень мало общего с традиционным, по преимуществу позитивистским восприятием этого повествовательного принципа. Жизненная реальность воспринимается писателем как уже изначально художественная, как Божье чудо, и задача художника — увидеть это чудо и, не расплескав и не исказив его первозданный смысл, донести до людей.

«Красное Колесо» — произведение полифоническое. Не случайно Солженицын подчеркивал: «Полифоничность, по мне, метод обязательный для большо-го повествования. Я его придерживаюсь и буду придерживаться всегда». Солженицынскую полифонию можно назвать полифонией индивидуальных восприятий. В ее основе — максимальное сближение точки зрения повествователя, а также несобственно-прямой речи с точкой зрения центрального персонажа каждой из глав этого произведения. Солженицын подчеркивает: «У меня нет главного героя. <…> для меня главный герой тот, кому посвящена данная глава, и я должен строить всю главу полностью в его психологии, и стараясь передать его правоту. Больше того, я свой язык — не прямую речь, а свой авторский язык — строю так, чтобы он был верным фоном именно к этому герою, именно в этой главе. <…> у меня столько точек зрения в романе, сколько героев». Художественный мир «Красного Колеса» глубоко плюралистичен: здесь все наделены потенциальным правом на обладание истиной. Однако это не имеет ничего общего с релятивистской картиной мира. «А истина, а правда во всем мировом течении одна — Божья», — подчеркивает писатель. Поэтому и «многоразличие мнений» обретает смысл, только если помогает нам приблизиться к ней. Но человеку доступно обладание лишь маленькими крупинками истины, ее осколками. Однако и сами эти осколки истины бесценны. Так сложнейшая полифоническая художественная система «Красного Колеса» демонстрирует гносеологические возможности подлинного плюрализма, являющегося для писателя не самоцелью, а лишь средством познания, приближающим нас к постижению бытия во всей его противоречивости и сложности.

После завершения эпопеи «Красное Колесо» Солженицын в 1990 е годы создает новые жанровые разновидности рассказа (цикл двучастных рассказов), и повести (односуточная повесть «Адлиг Швенкиттен»). Кроме того, писатель, уже вернувшись на родину, продолжает цикл прозаических миниатюр, «крохо-ток», начатый им еще в 1958–1960 гг. «Только вернувшись в Россию, я оказался способен снова их писать, там — не мог…», — признавался Солженицын в письме, адресованном в редакцию журнала «Новый мир».

В книге «Бодался телёнок с дубом» (1967, 1971, 1973, 1974–1975), имеющей подзаголовок «Очерки литературной жизни», воссоздана литературно-общественная ситуация 1960-х — первой половины 1970-х гг. Эта книга — о духовном освобождении литературы вопреки всем усилиям руководства компартии, советского государства и карательных органов. Здесь дано множество ярких портретов литературных и общественных деятелей той поры. Особое место в «очерках» занимает образ А.Т. Твардовского. Главный редактор «Нового мира» изображен без идеализации, но с большим сочувствием и щемящей болью. Художественно-документальный портрет Твардовского многомерен и не укладывается ни в какую схему. Перед читателем возникает живой человек, сложный, ярко талантливый, сильный и смертельно измученный нескончаемой борьбой за свое любимое детище — журнал «Новый мир».

Своеобразным «продолжением» «очерков литературной жизни» оказалась книга «Угодило зёрнышко промеж двух жерновов» (1978, 1982, 1987, 1994), кото-рая имеет подзаголовок «Очерки изгнания». В ней рассказывается о жизни и ра-боте писателя в годы вынужденного пребывания вне России, в другой среде, в другой литературно-общественной ситуации, когда, с одной стороны, Солженицын становится объектом многочисленных провокаций со стороны КГБ, а с дру-гой — против него ополчаются леволиберальные круги Запада, а также мировоз-зренчески близкая к ним значительная часть советских диссидентов и эмигрантов третьей волны. Писателю не могли простить пронизывающую все его произведения русскую боль, неприятие социалистических учений, а главное — категорический отказ от ультралиберального утопизма в духе «идеалов» Февральской революции.

Весьма обширна и разнообразна и публицистика Солженицына. Его «Нобелевская лекция» (1972), «Речь в Гарварде» (1978), «Темплтоновская лекция» (1983), статьи «Наши плюралисты» (1982), «Размышления над Февральской рево-люцией» (1980–1983), «Как нам обустроить Россию?» (1990), ««Русский вопрос» к концу XX века» (1994), а также книга «Россия в обвале» (1997–1998) — образцы интеллектуально глубокого, трезвого и ответственного служения писателя правде, Богу и России. Важно отметить, что «почвеннически» ориентированный патриотизм Солженицына начисто лишен каких-либо «примесей» шовинизма или национальной гордыни.

Эти качества проявились и в двухтомном художественно-историческом исследовании «Двести лет вместе» (1990–1993, 2001–2002), посвященном слож-нейшей истории русско-еврейских взаимоотношений. Писатель не побоялся обратиться к этому чрезвычайно трудному и до сих пор взрывоопасному комплексу проблем, рассматривая их  не с односторонне «русской» или односторонне «еврейской» точки зрения, но учитывая неизбежное различие подходов и национальных традиций. В этой книге Солженицын сделал все, для того чтобы преодолеть вековые предрассудки и взаимные обиды (не игнорируя их и не закрывая на них глаза) и выработать культурную и интеллектуальную основу для конструктивного диалога и поиска подлинного взаимопонимания.

С середины 1980 х гг. писатель работает над циклом «Литературная кол-лекция», в который входят заметки Солженицына-читателя о произведениях А. Чехова, А. Белого, Б. Пильняка, Е. Замятина, И. Шмелева, П. Романова, Ю. Тынянова, А. Малышкина, Л. Леонова, М. Алданова, В. Гроссмана, И. Бродского, Ф. Светова, С. Липкина, И. Лиснянской, Н. Коржавина, Л. Владимировой, Д. Самойлова, Ю. Нагибина, Е. Носова и других писателей. Их творчество Солжени-цын рассматривает в широком общественно-историческом и культурном контексте, глубоко проникая в художественный мир каждого автора. Эти статьи — живой слепок особого, писательского восприятия литературы и культуры минувше-го века, и поэтому, с одной стороны, они являются бесценным материалом для понимания творческого мышления самого Солженицына, а с другой — помогают намного глубже, тоньше и во многом по-новому воспринять художественное наследие других писателей. Кроме того, «Литературная коллекция» Солженицына позволяет по-иному взглянуть и на специфику развития литературного процесса, который прочитывается как грандиозный метатекст, отражающий болезненные и кровоточащие изломы человеческого сознания в течение целого столетия.

21 октября 1997 была учреждена Литературная премия Александра Солженицына, которая вскоре стала одной из самых авторитетных литературных наград современной России.

Особое внимание уделяет писатель современному состоянию русского языка. Его статьи «Не обычай дёгтем щи белить, на то сметана» (1965) и «Неко-торые грамматические соображения» (1977–1982), а также «Русский словарь языкового расширения» (1947–1988) свидетельствуют об особом подходе Солженицына к русскому литературному языку, который, как считает писатель, в настоя-щее время лексически чрезвычайно обеднен и в то же время «засорен» множеством ненужных заимствований, главным образом из английского языка. Солженицын, частично опираясь на словарь В.И. Даля, частично — на лексические наход-ки русских писателей (от А.С. Пушкина до В.П. Астафьева), предлагает свой вариант лексического «расширения» современного русского литературного языка, а также пересматривает некоторые существующие нормы орфографии и пунктуации. Сам писатель не считает эту свою работу научной, подчеркивая, что цель ее «скорее художественная», однако предложенный Солженицыным проект языкового «расширения» имеет несомненную научную ценность. И отнюдь не случай-но, что 29 мая 1997 г. за выдающиеся заслуги перед русской литературой и культурой, за работу по очищению и художественному обогащению современной русской речи писатель был избран действительным членом Российской Академии наук (по отделению литературы и языка).

Проходит время, и феномен Александра Солженицына начинает воспри-ниматься по-новому. Примитивно-политизированное прочтение его произведений выглядит теперь безнадежно архаичным и неадекватным, и все бóльшую значимость приобретает интеллектуальная и религиозно-этическая глубина солженицынских текстов, не замеченная да и не понятая в пылу политических страстей. Однако и сейчас мы находимся лишь в самом начале пути к истинному пониманию творческих прозрений великого писателя. У этого пути есть начало, но, пока существует литература, у него не будет конца.

Источник: www.solzhenitsyn.ru.


Александр Исаевич СОЛЖЕНИЦЫН: поэзия

Александр Исаевич СОЛЖЕНИЦЫН (1918-2008) - писатель, публицист, поэт, общественный и политический деятель. Лауреат Нобелевской премии по литературе: Видео | Интервью | О Человеке | Цитаты | Статьи | Проза.

                           ***
Да когда ж я так допуста, дочиста
Всё развеял из зёрен благих?
Ведь провел же и я отрочество
В светлом пении храмов Твоих!

Рассверкалась премудрость книжная,
Мой надменный пронзая мозг,
Тайны мира явились — постижными,
Жребий жизни — податлив как воск.

Кровь бурлила — и каждый выполоск
Иноцветно бурлил впереди, —
И, без грохота, тихо, рассыпалось
Зданье веры в моей груди.

Но пройдя между быти и небыти,
Упадав и держась на краю,
Я смотрю в благодарственном трепете
На прожитую жизнь мою.

Не рассудком моим, не желанием
Освящён её каждый излом -
Смысла Высшего ровным сиянием,
Объяснившимся мне лишь потом.

И теперь, возвращенной мерою
Надчерпнувши воды живой, -
Бог Вселенной! Я снова верую!
И с отрекшимся был Ты со мной…


Александр Исаевич СОЛЖЕНИЦЫН: интервью

Александр Исаевич СОЛЖЕНИЦЫН (1918-2008) - писатель, публицист, поэт, общественный и политический деятель. Лауреат Нобелевской премии по литературе: Видео | ПоэзияО Человеке | Цитаты | Статьи | Проза.

- Александр Исаевич, каково Ваше общее впечатление о развитии России в последние годы? Я имею в виду период правления президента Путина в сравнении со временами Горбачёва и Ельцина.
- При Горбачёве было отброшено само понятие и сознание государственности. (Отсюда его многочисленные капитуляции и безоглядные уступки во внешней политике, принесшие ему столь шумные похвалы на Западе.) При Ельцине по сути та же линия была продолжена, но ещё отягощена безмерным имущественным ограблением России, её национального достояния, а также беспрепятствием и потакательством государственному хаосу. При Путине, не сразу, стали предприниматься обратные усилия спасения проваленной государственности. Правда, некоторые из этих попыток сначала носили характер скорее косметический, затем стали проявляться чётче. Внешняя политика, при учёте нашего состояния и возможностей, ведётся разумно и всё более дальновидно. Но по тяжести доставшегося от предшественников наследства ещё многое и многое в России не вытащено из упадка. Общее состояние народной жизни остаётся тяжёлым и неупорядоченным.

- В последние месяцы чрезвычайная политическая и иная активность развернулась вокруг так называемых приоритетных национальных проектов, к каковым отнесены модернизация образования, здравоохранения, жилищно-коммунального хозяйства и сельского хозяйства. Как Вы относитесь к этим проектам? Правильно ли они выбраны? Может быть, Вы бы иначе расставили приоритеты или выбрали иные сферы приложения государственной активности?
- Когда корабль имеет 99 пробоин - при самом лучшем желании невозможно починить их сразу все. По сути все они имеют право быть "общенациональными проектами". Все избранные - да, важны неотложно. А что касается сельского хозяйства и уничтоженной деревни (о чём недавно энергично напомнил правительству Ю.М. Лужков), уже не первое десятилетие выжигаемой и уничтожаемой деревни, - то здесь и крайняя необходимость: мы не только втягиваемся в голодную зависимость, но и теряем права на занятые нашей страной земельные пространства.

- Естественно предположить, что, как минимум, Вы бы добавили к таким проектам тот, что обозначаете императивом "сбережения народа", то есть проект демографический. В свое время я позволил себе усилить вашу формулу "сбережения", заменив ее на "умножение народа". Какие самые неотложные, оперативно-тактические, а равно и стратегические действия необходимо предпринять ввиду обострения проблемы в буквальном смысле слова вымирания России вообще и русских в частности?
- Да! "Сбережение народа" - и в самой численности его, и в физическом и нравственном здоровьи - высшая изо всех наших государственных задач. "Умножение" народа? Да, от нынешнего упадка оно и есть сбережение. (В частности, в отношении 25 миллионов наших соотечественников, отрубленных от России очумелым беловежским сговором, - наше законодательство безответственно и истерически металось, противореча и само себе.) Все меры по поднятию общенародного жизненного уровня - в бытовом, пищевом, медицинском, образовательном и моральном отношениях - и суть действия по сбережению народа. К этой цели должна быть настроена вся атмосфера жизни в стране.

- Практически все согласны с тем, что в России необходимо выстроить систему современного демократического политического управления. Однако по какой-то причине (по какой, на Ваш взгляд?) полноценные политические партии плохо произрастают на нашей почве. Из-за этого главным партстроителем выступает Кремль, то есть государственная власть. Итак, могут ли создаться полноценные политические партии в России? А если нет или если на это потребуется слишком много времени, то как же быть с российской демократией?
- Партии плохо у нас растут потому, что они неестественная для нас форма. Сегодняшние наши партии только препятствуют развитию демократии. (Я неоднократно писал и говорил, что осуждаю саму идею "политических партий" как форму "коллективного эгоизма" за счёт других, "прочих". Напомню классическое изречение Троцкого: "Никакая партия ничего не стоит, если она не имеет целью захват власти".) Здоровое демократическое устройство может терпеливо вырасти только снизу, от локальных объединений местного значения - и поступенчатой связью друг с другом, а далее и поступенчатыми выборами. Только так ведущими станут интересы разумные и всеобщие - производственные, профессиональные, природоохранные, культурные, образовательные и другие подобные. Это - очень трудный путь, ибо будет встречать бюрократические преграды на многих уровнях. Но и за суматохой межпартийной борьбы - мирное будущее мне никак не прорисовывается. Демократию, начатую с действенных местных самоуправлений и поступенчато поднятую до Верховного Земского Собора, я считаю наиболее здоровой для России - и наиболее верной её традиционному духу.

- И второй вопрос в этой связи. На мой взгляд, Россия приступила к строительству демократической политической системы в крайне неудачный момент, а именно тогда, когда взятая за образец западная демократия оказалась в глубочайшем институциональном и содержательном кризисе. И что же нам теперь делать?
- Да, мы действовали по самому бездумному обезьянству. И - да: нынешняя западная демократия в серьёзном кризисе, и ещё не предугадать, как она будет из него выходить.
Для нас же правильный путь - не калькировать образцы, а, не отходя от демократических принципов, заниматься физическим и нравственным благосостоянием народа.

- Митрополит Кирилл предложил дополнить институт политических и гражданских прав и свобод институтом моральной ответственности, с тем чтобы только в их сочетании российские граждане и российское государство проявляли свою повседневную и политическую активность. Как вы относитесь к этому предложению?
- Митрополит Кирилл на Х Народном Соборе справедливо указал, что "реализация свобод не должна угрожать существованию Отечества, ни оскорблять религиозные и национальные чувства". Что святыни - это ценности никак не ниже "прав человека".

Безграничные "права человека" - это как раз то, что уже было у нашего пещерного предка: ничто ему не запрещало отнять мясную добычу у соседа или прикончить его дубиной. Оттого и понадобились каждому обществу власти и правящий слой. В ходе веков именно за ними и сохранялись "права", а у основной массы ограничивались. От века Просвещения мы многотысячно слышим о "правах человека", и в ряде стран они широко осуществлены, не везде в рамках нравственности. Однако: что-то не призывают нас защищать "обязанности человека". Да даже призывать к самоограничению считается нелепым и смешным. А между тем: только самоограничение, самостеснение даёт нравственный и надёжный выход из любых конфликтов.

- Очевиден моральный кризис нашего общества, проявляющийся то ли в отсутствие всяких моральных норм, то ли в одновременном наличии разных моралей. Где выход из этой коллизии? Что должно делать государство - насаждать единую мораль? Какую?
- Государственная власть в своих действиях ещё ответственней, чем рядовые граждане, обязана соблюдать моральные рамки. Это может служить показательным образцом, но не формой насильственного установления. Здесь вижу выход только в сознательном самоограничении людей, и особенно тех, кто берётся направлять общественное мнение.

- Все больше активистов российской политики заявляют о себе как о консерваторах (или либеральных консерваторах), правда, слабо представляя, что это такое, и уж точно не умея это сформулировать. Вы явно не либерал. И, конечно, не социалист. Следовательно, консерватор. Что такое, на Ваш взгляд, современный (именно современный) русский консерватизм?
- Я считаю консерватизмом - стремление сохранять и отстаивать лучшие, добрые и разумные традиции, оправдавшие себя в многовековом народном действовании. Консерватизм, дающий сейчас ростки в России, зародился и стал укрепляться скорее как естественный ответ на безоглядную распущенность. Он обнадёживает, но выглядит ещё как бы "пробным", не разработанным по отношению к конкретной современности.

- В связи с известными эксцессами активизировались разговоры о русском национализме, ксенофобии русских и о перспективах (или даже реальности) русского фашизма. Каков Ваш взгляд на эту проблему теоретически и практически?
- Ксенофобия исторически не была свойством русских, иначе не устояла бы империя из 120 наций. А словом "фашизм" у нас кидаются безответственно как удобным бранным словом, чтобы не дать встать русскому самосознанию. Но германский национал-социализм основывался на самопревознесении германской нации (вскормленном задолго и до Гитлера) - такого упрёка не бросишь нынешнему униженному и вымирающему русскому народу.

Подавить великороссов в пользу других российских наций - была одна из центральных, настойчивых идей Ленина - и он твёрдо провёл её в форме "ленинской национальной политики". Она была устойчиво продолжена и при Сталине, несмотря на его лицемерные поздние заявления. (А в нашей сегодняшней конституции слово "русские" вообще отсутствует!) За десятилетия это всё накопилось горечью в русском сознании.

А с обрушением всех социальных гарантий, но зато наступлением эры "свободы выражения" - уродливо, искажённо, опасным образом проявились нынешние агрессивные выходки, нападения и убийства, совершаемые непросвещённой молодёжью. Да, нужны безколебные властные меры для пресечения этих диких нападений и убийств, угрожающих самому нашему обществу. И необходимо - для общего нашего оздоровления - ясно исследовать и всерьёз заняться причинами, истоками этих агрессивных настроений.

- Наблюдаем ли мы все-таки реальный "конфликт цивилизаций" (христианской и исламской)? Умерло ли христианство на Западе, как считают многие, и это конфликт между религиозным и секулярным обществами? Что в этой ситуации делать России?
- Мировой конфликт наиболее точно определить как: Третий Мир против Золотого Миллиарда. Это - всечеловеческое, общеисторическое негодование и требование бедности к богатству. (Саудовская Аравия и т.п. не составляют принципиального исключения, они лишь используют зарвавшуюся секулярность Запада как удобную мишень. Эта торжествующая секулярность и вызывает наибольшее негодование в мусульманских странах. Россия же на наших глазах освобождается от нее, к тому же вряд ли может быть отнесена к "золотому миллиарду".) Теорией "конфликта цивилизаций" прикрывается суть: пропастное различие в благосостоянии населения Земли.

Даже и при несомненном всемирном ослаблении христианского влияния и при боевом напоре исламизма - на достигнутом ныне уровне общего сознания не вижу возможности возникновения религиозных войн в масштабе планеты или континентов. Россия во всяком случае не должна быть втянута в какие-либо глобальные конфликты.

- Предвидите ли Вы исламизацию обыденной и политической жизни в России? Если да, то эта перспектива вас обнадеживает или пугает?
- Российское мусульманство в Чечне, Дагестане теперь использовано в яростных формах; в других мусульманских областях оно активно, но устойчиво. Политика нынешней российской власти - мирного и уважительного сосуществования с исламом - безусловно верна. Однако при нынешнем физическом вымирании русского народа, конечно, есть перспектива замены русской культуры на пространстве России другими религиями и культурами (в том числе и китайской). Это - горький для нас процесс, но он совершается.

- Лично я считаю, что если три главных субъекта евроатлантической (христианской) цивилизации, а именно Североамериканский Союз, (Западно) Европейский Союз и Восточноевропейский (Российский) Союз (или США, СШЕ и Соединенные Штаты России), не заключат стратегический союз между собой (с надгосударственными органами), то наша цивилизация рано или поздно исчезнет. В чем вы видите спасение евроатлантической цивилизации, если она в нем нуждается?
- Увы. Всемирный политический процесс никак не движется в желаемом вами направлении. Соединённые Штаты размещают свои оккупационные войска в одной стране следом за другой. Таково фактическое положение в Боснии уже 9 лет, в Косово и в Афганистане - по 5 лет, в Ираке пока 3, но там затянется надолго. Действия НАТО и отдельные действия США различаются малосущественно. Отчётливо видя, что нынешняя Россия не представляет им никакой угрозы, НАТО методически и настойчиво развивает свой военный аппарат - на Восток Европы и в континентальный охват России с Юга. Тут и открытая материальная и идеологическая поддержка "цветных" революций, парадоксальное внедрение Северо-атлантических интересов - в Центральную Азию. Всё это не оставляет сомнений, что готовится полное окружение России, а затем потеря ею суверенитета. Нет, присоединение России к такому евроатлантическому альянсу, который ведёт пропаганду и насильственное внедрение в разные части планеты идеологии и форм сегодняшней западной демократии - привело бы не к расширению, а к упадку христианской цивилизации.

- На мой взгляд, мир все стремительней сдвигается в сторону неоавторитаризма (возможно, это реакция на тотальный либерализм). Согласны ли Вы с этим? Как Вы к этой проблеме относитесь?
- "Тотальный либерализм", как Вы удачно выразились, в мировом масштабе безусловно износился, истощился, сроки его истекают. Ему на смену придут какие-то другие формы общественного и государственного сознания. Но я не рискну предсказать их суть и формы.

- Каково Ваше отношение к тому, что происходит на Украине? В этой связи - каково Ваше отношение к проблеме разделенности русской нации (самой большой разделенной нации в современной Европе)? Должна ли Россия, пусть не политически, а хотя бы интеллектуально, ставить вопрос о воссоединении русских и русских земель в случае очевидного увода Украины украинской элитой в Евросоюз и особенно в НАТО?
- Происходящее на Украине, ещё от фальшиво-построенной формулировки для референдума 1991-го года (я уже об этом писал и говорил), составляет мою постоянную горечь и боль. Фанатическое подавление и преследование русского языка (который в прошлых опросах был признан своим основным более чем 60% населения Украины) является просто зверской мерой, да и направленной против культурной перспективы самой Украины. Огромные просторы, никогда не относившиеся к исторической Украине, как Новороссия, Крым и весь Юго-Восточный край, насильственно втиснуты в состав нынешнего украинского государства и в его политику жадно желаемого вступления в НАТО. За всё время Ельцина ни одна его встреча с украинскими президентами не обошлась без капитуляций и уступок с его стороны. Изживание Черноморского флота из Севастополя (никогда и при Хрущёве не уступленного УССР) является низменным злостным надругательством над всей русской историей XIX и ХХ веков.
При всех этих условиях Россия ни в какой форме не смеет равнодушно предать многомиллионное русское население на Украине, отречься от нашего единства с ним.

- Умирают ли русский язык и русская литература - в том смысле, что никогда уже им не достичь, а тем более не превзойти образцов (даже не вершин) XIX и XX веков?
- Несмотря на нынешнее безоглядное засорение русского языка легкомысленным жаргоном и наплыв англо-американской лексики (имею в виду не естественное использование технической терминологии, а модные, комически важные перехваты) - я твёрдо верю, что русский язык не пошатнётся и не даст себя безвозвратно засорить - пока будет существовать на Земле хоть остаток русского народа.
То же отношу и к русской литературе. Несмотря на обильное замусоривание, она сохраняет ясную и совестливую основу и ещё подарит нам образцы, поддерживающие наш дух и сознание.

Источник: МН Виталий Третьяков


РАСКАЛЕННЫЙ ВОПРОС

"Я долго откладывал эту книгу", - пишет Александр Солженицын в предисловии к своему первому научному труду "Двести лет вместе. 1795 - 1995", посвященному жизни русских и евреев в одном государстве. Первый из двух томов, охватывающий 1795 - 1916 годы, выходит в серии "Исследования новейшей русской истории" (издательство "Русский путь", редактор Н.Д.Солженицына)
В доме Солженицыных в Троице-Лыкове накануне выхода книги состоялась беседа писателя с главным редактором "МН" Виктором Лошаком.


- Александр Исаевич, ваши читатели, наверное, прежде всего обратят внимание, что за многие десятилетия писательского труда это ваша первая научная, историческая работа.
- Меня, собственно говоря, и в "Красном Колесе" на научность тянуло, но я там не давал сносок, не обнажал всего исторического материала. А эта книга ведь родилась не просто по соседству, а прямо органически из "Красного Колеса". Оно затянуло меня в такие глубины: сперва предреволюционные годы, потом начало XX века, потом конец XIX, потом середина XIX - вот так я отступал, чтобы понять революцию. И так много материала - всеобразного, всевозможного - появлялось, что ясно было, что даже гигантское "Красное Колесо" этого не вберет. И с вопросом еврейско-русских отношений я сталкивался все время, естественно, потому что он был в центре внимания общественности, особенно с конца XIX века. И что было мне с ним делать? Вводить его плотно, подробно в "Красное Колесо" было бы совершенной ошибкой, потому что это бы придало "Красному Колесу" неверный наклон, акцент: объяснение всего происшедшего еврейским вмешательством. Я сознательно этого не сделал. Но материал лежал. Над "Красным Колесом" я работал 54 года, - кончил в 90-м. Вот когда кончил, смотрю - у меня много осталось таких ветвей от главного ствола, которые я не успел охватить. Вот линии большевиков, революционных демократов, либералов. Вот тамбовское крестьянское восстание. Вот все эти еврейско-русские вопросы. И я с 90-го года сел за эту работу.

- А не потому ли эта книга абсолютно научно-историческая, что слишком раскаленный вопрос, в который не хочется вмешиваться как писателю, то есть человеку субъективному?
- Я просто не представляю себе другого способа обращения с историческим материалом. Если не художественная подача - то либо все точно и подробно, либо будут общие словеса, которые растекаются в публицистику. Я не хотел тут публицистики. Я хотел именно изложения того, как это было. Многим людям это совершенно неизвестно. Поразительно! Хотя как будто бы на еврейско-русские темы много было сказано, написано, много столкновений. А история - как-то не поднята, как будто ее нет. Я не понимаю почему.

- В книге огромное количество исторических сносок. И, конечно же, каждый, кто приступит к чтению, будет как бы обращаться к вам с вопросом: как это делалось, как вы работали?
- Технология работы была та же самая, что и в "Красном Колесе", поскольку у меня все навыки уже выработались, вся библиотека была уже собрана и обильнейший газетный материал в виде микрофильмов. Но, конечно, когда уже понял, что я книгу пишу, пришлось, что было непривычно, каждый момент обосновывать сносками. Кроме того, помимо источников и помимо предшественников-историков, я постоянно обращался к современникам, тоже размышляющим на эти темы. Живя еще в Вермонте, я лет десять получал журнал "22". Это вообще-то лучший израильский журнал, издаваемый на русском языке. Пишут его наши соотечественники, интеллектуалы, уехавшие туда, но сохранившие связь с Россией. Массу материала я взял от них.
А сбор материалов? Наталья Дмитриевна - моя постоянная помощница во всех работах, в том числе и в этой. Но еще мне очень помог мой младший сын - Степан. Он очень интеллектуально развит, отзывчив, много читает и за многим следит. И когда я переехал в Россию, а некоторых материалов еще не хватало и сноски многие еще нужно было уточнять, а тут библиотеки в разгроме и не все нужное найдешь, то часто старые издания приходилось искать там, в Америке. Степан это делал и мне доставлял.

- Хорошо иметь троих сыновей - кто-то всегда поможет.
- Да, есть такая поговорка: один сын - не сын, два сына - не сын, три сына - сын.
...Вообще общий принцип работы - научной ли, художественной, - всегда такой: не сроднясь с материалом, не войдя в него, его не выразишь верно. Я так много читал еврейских авторов, что сроднился с материалом, стал в нем легко ориентироваться, как будто он мне давно известен. И это открыло мне те стороны, которые так просто в обычной жизни, не изучая, я, наверное, миновал бы, даже не заметил.

- Наверное, многих читателей, как и меня, в книге поразят какие-то вещи, о которых даже не подозреваешь. Например, факты о том, что народовольцы были одними из идейных инициаторов еврейских погромов конца XIX века.
- Да, их участие, поджигание - для меня это было открытием. Там много для меня самого открытий. Многое открывалось по ходу дела. Некоторые материалы притекали совершенно неожиданно. Например, как в войну с Бонапартом евреи помогали русской армии.

Случайно читаю советскую газету 20-х годов, по какому-то другому поводу, а там приводят документ, из которого видно, что евреи сообщили, где будет березинская переправа французов.

- В первой части книги вы несколько раз обращаетесь к Толстому. Есть какое-то ощущение заочного спора не с Толстым вообще, а с восприятием Толстым этой проблемы - отношения русских и евреев.
- С Толстым у меня в мыслях и взглядах немало разногласий. Хотя бы в психологии войны. Но на еврейскую тему у Толстого нет ничего специально написанного. Может быть, просто ему не досталось этой темой заняться. Однако есть изложения разных людей, беседовавших с ним: "Мне Толстой сказал..." А сказал, не сказал - поди узнай. Но и эти свидетельства о Толстом противоречивы.

- Вы, наверное, яснее всех понимаете, что вы этой книгой разбиваете догму: царская Россия - тюрьма народов, и царское правительство угнетало всех, и еврейский народ в особенности. Вы даете очень разную картину при разных царях: в частности, Александр II вообще был человеком, который продвигал еврейство к цивилизации. С вами, безусловно, будут полемизировать.
- Конечно. Одни будут полемизировать - по незнанию материала. А вторые - по пристрастности. Я этой пристрастности до такой степени натерпелся, что другой бы раздражился, но я каждый раз только удивлялся. Вот несколько примеров. Вышел "Иван Денисович" - антисемитизм. - Да где?! - А вот: почему Цезарь Маркович - не на каменной кладке? - Договорились до того, что антисемитизм и потому, что ни разу в тексте не упомянуто слово "жид"... понимаете, наоборот, не упомянуто. "Раковый корпус", - у меня там хирург Лев Леонидович, отличный хирург и очень симпатичный человек. Пишут один за другим критики, что "Раковый корпус" - антисемитизм, потому что во врачебной среде у меня якобы нет еврейского персонажа. Ну как читают? Написано несколько сцен, и еще глава целая об этом Льве Леонидовиче.

- А что же, вы должны были его паспортные данные там указать?
- Там же видно, что он еврей: по его рассказу, по его словам - это видно. Не говоря об имени и отчестве. Вот такие вещи. Но самое потрясающее было с "Августом 14-го". Еще он не появился по-английски, еще никто его не мог прочесть в Америке, а уже поднялась кампания, что он крайне антисемитичен, до предела. А именно потому, что я не скрыл, что Богров, убивший Столыпина, был еврей... Дошло до того, что в марте 85-го года американцы собрали сенатские слушания вокруг моего "Августа 14-го" и его "антисемитизма". Характерно, что никто же не читал! Им только эксперты перевели какие-нибудь выдержки. Как в Советском Союзе этот "Август 14-го" никто не читал - и меня громили за антипатриотизм. Точно так же и в Америке - не читавши никто, - за антисемитизм.

- Приведу вам пример более простой - прямой провокации. Недавно у нас в "Московских новостях" появился человек, оставивший книгу "Александр Солженицын "Евреи в СССР и в будущей России". Из этого опуса следует лишь одно: ваше авторство просто фальсифицируют.
- Это хулиганская выходка психически больного человека. В свою пакостную желтую книжицу он рядом с собственными "окололитературными" упражнениями влепил опус под моим именем.
Ситуация настолько вываливается за пределы цивилизованного поля, что исключает какой бы то ни было комментарий, а от судебной ответственности этого субъекта спасает только инвалидность.
Так вот многие, кто на меня нападал, они использовали остроту вопроса, зная, что на ней, особенно когда я жил в Америке, легче всего сыграть. И настойчиво нагнетали эту атмосферу. И действительно, на ней очень легко играть. А не нужно на этом играть. Нужно исключительно бережно относиться к этой теме.

- Вы пишете, что роль еврейского народа в истории - загадка для всех нас. Вы чувствуете, что вы ее хотя бы частично разгадали?
- Нет. У меня предположения есть, может быть, они проскальзывают в книге, но разгадки нет. Это метафизический вопрос, сложнейший. Я считаю, что и знатоки - не такие, как я, а настоящие знатоки, - тоже не разгадали. Это не дано человеческому разуму в полном измерении. Непонятно. Что-то загадочное все равно остается.

Одна из версий состоит в том, что евреи посланы как катализатор общественной жизни, движущий катализатор. Известно: даже в самых малых дозах катализатор меняет весь процесс, заставляет его идти динамично, пробуждает какие-то реакции. Есть такая теория. Но мы, в общем, Божьего замысла не знаем.

- С первых страниц вы говорите читателю, что сами ставите перед собой задачу разглядеть для будущего поколения пути нормальных отношений русских и евреев. Каковы могут быть эти пути?
- Прежде всего, они в отчетливом осознании обеими сторонами: и своего прошлого, и самих себя. Люди в своей обычной жизни часто порывисты, себе многое прощают, а другим, наоборот, ставят в укор.

Нужно терпеливое взаимопонимание. Я вижу такую массивную грубость в подходе к этому вопросу у многих русских публицистов: просто рубят с плеча совершенно безответственно. Ну, и еврейских высказываний я привожу тоже достаточно много: резких и неприязненных по отношению к русским. Я думаю, что если все это разложить, чтобы было видно, - то люди сами прочувствуют, поймут, опомнятся, сдержатся, будут искать эти добрые пути. Я не мог бы написать этой книги, если бы я не проникся обеими сторонами.

Еврейской стороной я проникся и в самом ходе этой работы. Но вообще общественные пути указывать вперед - страшно трудно. Рецепты труднее всего достигаются.

- Еще на один парадокс я хотел бы ответ у вас поискать. Вы описываете, как евреи полтора века приспосабливались царями к сельскому хозяйству - не удалось. А потом вы же сами и указываете на то, что когда создавался Израиль, то там потрясающее сельское хозяйство без земли, без воды...
- А парадокс в том, что своя земля - это страсть, это глубокое ощущение Родины. Своя земля. Никто за нас не сделает, нужно сделать самим.

- Вы ведь в книге и сами удивляетесь: две тысячи лет рассеяния и все равно все евреи не ассимилировались. Почему?
- Это удивительное и замечательное качество еврейского народа. Ни одна нация не продемонстрировала подобного. В рассеяниях очень быстро кончается связь диаспоры с основной массой. Например, русские в эмиграции, третье поколение - уже не русские. Да и второе уже подпорченное. Замечательное качество, которое тоже говорит о загадке еврейского характера. Причем это непонятно и самим евреям, я думаю. Вот такое заложенное тесное сродство, которое евреи испытывают независимо от событий, бедствий, времени, места, расстояний.

Почему так трудно давалась евреям ассимиляция? Как бы по сердцу человека, перед которым стоит проблема ассимиляции, движется линия раздела - то в одну сторону, то в другую. И вроде бы надо бы, логично, а с другой стороны - нет, что-то внутри не пускает, - вот так колеблется. Это врожденность. У нее, конечно, метафизическая причина, так просто, ни физиологически, ни психологически ее не объяснишь.Почему у других этого нет? Почему евреям так трудно даются эти решения? В России много примеров было: полные выгоды есть перейти в христианство, особенно в протестантство - оно не накладывало неприемлемых требований. Нет, не переходили, принципиально не переходили.

- Вот еще одна загадка. Вы с разных сторон к ней подходите, особенно во второй части: евреи были дрожжами революции.
- Это произошло от нескольких причин. Одна: молодежь еврейская уже давно была в революционном движении. А в этот момент взрыва революционных событий - 17-й год - эта молодежь, уже атеистическая, просто рвала со своими родителями религиозными.

Масса семейных разрывов - уходы из дома просто с руганью. Старики оставались, не участвовали в этом деле, а молодые бросились. И были личные трагедии. А второе: это был шаг большевиков. Тут надо сказать вообще, что еврейский вопрос очень часто использовали политики, в том числе и либералы. Они использовали его нарочно, для обострения борьбы с самодержавием, рассматривали еврейский вопрос как фигуру в игре. Так и большевики. Когда они захватили власть, они столкнулись с массовым саботажем чиновничества.

Чиновничество отказалось выходить на работу. Все министерства парализованы. Все ведомства парализованы. Большевики еле-еле на штыках держатся, - а все парализовано. И это же на всю глубину: и в губернии, и в уезды, и дальше. Глава Еврейской секции при правительстве, Диманштейн, пишет, что Ленин дал задание привлекать еврейских людей, интеллигентных и полуинтеллигентных, на занятия мест чиновников. В массе прошло такое движение. Благодаря этим ленинским маневрам, евреи оказались в чиновничьем аппарате глубоко и широко.

- Но вот евреи продвигали аренду, это были более прогрессивные отношения на селе. Они продвигали денежные отношения, банковское дело. Они участвовали в создании рынков, - то, что вы пишете: сахар, зерно, рынок нефти. Так не был ли некий конфликт в том, что эти экономические отношения могли, в целом, развалить ту систему, которая существовала?
- Вы знаете, система капиталистическая не разваливала Россию. Она и не только евреями двигалась, было и русских немало, и Россия капитализировалась без всякого взрыва и разлома. Конкуренция, конечно, была. Но это не разваливало структуру страны.

- В первой части книги, охватывающей время с конца XVIII века до Октябрьской революции, главы выстроены вне зависимости от того, кто Россией правил. Но вышло так, что часть из них совпадают со временем того или иного царя. И вот следует, что Александр II был самый продвинутый в решении еврейского вопроса человек. Он подходил к проблеме с либеральных позиций.
- Это была естественная составная часть его общего либерализма. Да, при Александре II совершился основной шаг российского еврейства в образование, в экономику. Было время, свидетели вспоминают, когда палками нельзя было загнать еврея в общую гимназию. Уговаривали, упрашивали, пожалуйста - но нет. Держали религиозные запреты, держала традиция. А потом вдруг прорвало и пошло наоборот противоположно. Александр II сильно это дело продвинул. Но, в общем, я не собирался по царям главы строить, но как-то получается по царям - и это естественно. Эпохи, эпохи...

- Есть очень интересная параллель. Вы пишете о патриотизме, что он в какой-то момент был отдан на откуп черносотенцам. Аналогия в некоторой степени с сегодняшним днем, когда, скажем, либералы упустили вообще эту проблему патриотизма.
- Вот то-то и оно, вы уже и ответили сами. Либералы упустили проблему патриотизма. Там у меня есть Девятого года дискуссия, замечательно интересная. Упустили, сами отдали на откуп, "патриот" cчиталось последним ругательством. И проблема попала в руки крайнего крыла, ну действительно крайнего, и невысоко-интеллектуального.

- А в вашей судьбе - сложной, тяжелой, отношения с евреями как складывались?
- Личные отношения у меня были прекрасные с очень многими. Я понимал тонкость, чуткость, отзывчивость еврейского характера. И она мне вполне соответствовала, это давало возможность понимания на высоком уровне. Вот и с Левой Копелевым только к концу у нас испортились отношения, а были очень теплые, хорошие. Миля Мазин - лучший университетский друг мой, и по сей день. Миля и сейчас еще преподает, в моем возрасте, - лучший учитель математики в Ростове.
И вообще - не было никогда у меня обиды на эту сверхподозрительность к моим произведениям. Я был выше этого. Я знаю, что во мне нет того, что приписывают. Мне чудно, удивительно, что так подозревают. Но никогда мне это не давало побудительного импульса к ответу, и в личный план не переходило.

- Несколько вопросов за пределами книги. Я знаю, что у вас в гостях вскоре после избрания был новый президент России, приезжал с женой. Вы ему, конечно, что-то советовали. Прислушался ли он к вам и что бы вы посоветовали ему уже сейчас?
- Я действительно несколько советов ему дал. Но не вижу, чтоб он какие из них исполнил. Конечно, он согласился с самоуправлением. Но кто самоуправление на словах ругает? Никто. Все его хвалят. И никто не хочет ему помочь, наоборот, теснят его и давят. Я настойчиво просил Путина не уничтожать государственный экологический комитет, независимость лесного хозяйства. Я совершенно не понимал, зачем нужно разваливать Совет Федерации. Вообще непонятно что создали вместо этого - какую-то промежуточную амебность. Да, действительно, я что мог посоветовал. А последующих контактов у нас не было.

- Вы книгу заканчиваете 95-м годом. Если бы вам нужно было дописывать ее до сегодняшнего дня - какие у вас впечатления?
- Мне это уже не по силам. Я почему остановился на 95-м году? Окончились 200 лет - и по размерам моей жизни я только мог до 95-го проследить. Где-то надо остановиться. Никакую историю нельзя дописать - пиши хоть до смерти, до гроба. Но у меня ощущение вот какое: примерно вокруг 90-го года, плюс-минус два года (мы еще были в Вермонте), происходило очень резкое столкновение еврейской и русской публицистики. До такой степени резкое, что оно, собственно, обмануло саму интеллигенцию. Интеллигенция прохлопала, что же Ельцин делает, и, в конце концов, как это отзовется на самой интеллигенции, не говоря уж о всей стране. Все были заняты только взаимным разносом, чуть ли не на уничтожение. Русская сторона оказалась представлена слабо, неуклюже - и в общем была побита. Но энергия интеллигенции ушла не на то, на что надо.

Острота, однако, с тех пор спала резко. Сейчас не может возникнуть серьезного диспута на еврейскую тему, - такого яростного, как тогда. Есть тому причины. Во-первых, есть какой-то закон периодичности таких вспышек, они не могут повторяться то и дело.

Во-вторых, за это время столько этнических вопросов других поднято! Они отодвинули от горячности русско-еврейский вопрос. Посмотрите, сколько резни было на дальних окраинах. Я не предвижу резкого всплеска в русско-еврейских отношениях. Не предвижу.
Уверенно даже.

- Александр Исаевич, вы спорите с сыновьями? И если спорите, то о чем?
- Ну, у нас нет полного единообразия мнений, благодаря хотя бы тому, что уже часть жизни, 7 лет прошли у них без нас. Но я бы сказал, что больше единства и понимания, чем споров. Хотя вот они поддразнивают меня: "зеленая партия" нашей планеты.

- Бывает так, что они вас убеждают?
- Конечно, бывает.

Источник: Архив. Московские новости №25(2001) Виктор ЛОШАК


РУССКИЕ? ЕВРЕИ? РУССКИЕ ЕВРЕИ?

Понять и войти в положение друг друга призывает своей исторической работой об отношениях русских и евреев "Двести лет вместе" Александр СОЛЖЕНИЦЫН. Второй том книги, охватывающий время от революции до середины 70-х, в эти дни появится на прилавках. Накануне писатель принял в своем доме в Троице-Лыкове главного редактора "МН" Виктора ЛОШАКА и ответил на его вопросы

- Перед выходом первой книги у нас состоялась беседа и было очевидно, что готов второй том и остались буквально недели до его появления. Тем не менее прошло полтора года. Почему затянулся выход?
- Оставались никак не недели, значительно больше. И еще Наталья Дмитриевна (жена писателя и редактор книги. - В. Л.) задумала такую ревизию - все сноски заново пересмотреть по широкому контексту. Это была адова работа, потому что надо было все источники опять доставать, брать эти цитаты и читать вокруг каждой по многу страниц. Вот так она проверяла. А сносок-то - полторы тысячи. Очень большой объем. Да и не единственная это была наша работа в последний год.

- Всего вы занимались двенадцать лет этой работой?
- Начал в 1990 году. Но подолгу прерывался. В 90-е годы я написал и опубликовал много другого.

- Прежде чем перейти ко второй книге, хотел бы сказать, что на первую нашу беседу ("Раскаленный вопрос", "МН" N 25 от 26.06.01) пришло много откликов. Одно из мнений, которое встречалось очень часто в письмах: сам факт появления книги об отношениях русских и евреев лишь нагнетает антисемитизм.
- Я должен сказать, что действительно в первом потоке рецензий было много ожесточения, причем по темпам их появления можно было думать, что ожесточение вызвано еще до полного чтения книги, только самим фактом, что я взялся за эту тему.

Теперь, обозревая уже огромное полотно рецензий, включая самые последние, можно, наоборот, сказать: то, что я взялся за книгу, сочтено многими читателями полезным и интересным. От рядовых читателей-евреев я получал благодарности: "Спасибо за вашу интересную книгу, как много мы из нее узнали". Поздние рецензии рассудительны, взвешенны. А в самое последнее время в израильском журнале "Время искать" появилась статья Александра Этермана, глубокая статья, очень меня порадовавшая.

Она прямо-таки то, о чем я мечтал, то есть мое движение найти взаимопонимание - встречено и понято. Протянутая навстречу рука. Необычайно ценная статья, прямое дополнение к моей книге.
Нет, я полностью исключаю, что моя книга послужила каким-нибудь образом развитию напряженных чувств. Наоборот, напряжения оставлены позади и пора спокойным языком спокойно объясняться обо всем.

- Вы приводите в книге цитату из дневников Достоевского, "окончательное слово об этом великом племени впереди". После того как вы поставили точку, у вас появилось ощущение, что это слово сказано и вами?
- Нет, это слишком много взять на себя. Такого ощущения я на себя не беру. Я посильно сказал, что мог, но окончательное слово, если оно вообще возможно, очевидно, еще впереди, еще не нашему времени суждено.

- Правильно ли я понял, что в первых революционных главах второй книги вы раскрываете русские псевдонимы революционеров-евреев и подсчитываете их количество в высших революционных органах, чтобы в последних главах, говоря о необходимости национального покаяния, ясно показать: евреям есть не только за что обижаться на советскую власть, но и за что каяться?
- Совершенно правильно - и то, и другое.

- Вы вводите слово, характеризующее революционную атмосферу, вы говорите, что дело не только в национальном, имея в виду большевиков разных национальностей, но главным образом в безнациональном. Что вы вкладываете в это слово?
- Отсутствие какого-либо национального чувства. Убеждения интернациональные, межнациональные. На этом существовал большевизм очень долгое время. Это и есть отсутствие какого-либо национального чувства. Нет его.

- Вы взялись за тему, в которой сами очень часто апеллируете к таким определениям, как "дух", "сознание", "историческая судьба". Вам, так много работавшему в этой книге с фактами, не мешала эта неконкретика?
- Не только не мешала, она входила существенно в мой замысел. Книга моя направлена на то, чтобы вникнуть в мысли, чувства, психологию евреев, то есть в духовную составляющую. В этом смысле задача моей книги, собственно, не научная, а художественная. Я испытывал работу собственно художественную. Только тут не два-три персонажа, как в романе, а множество персонажей, и с самыми разнообразными чувствами и мыслями. И чтобы в них вникнуть, на конкретике одной не выедешь. Нет, дух и сознание я считаю самым существенным вообще составляющим элементом истории.

- Я заметил, как во втором томе у сдержанного исследователя прорывается писательская страсть. Вот вы пишете о большевиках, о Сталине, и появляются краски и оттенки...
- Совершенно верно. Мне пришлось вообще все время сдерживать писательскую страсть, потому что иначе я нарушил бы правило использования огромного количества цитат. Заплатами не могли быть мои вставки, цветными заплатами, они должны были быть как-то высреднены, сдержанны. В языковом отношении книга была для меня не свободна, но зато у меня богатый психологический урожай.

- Мне показалось, над второй частью вам было работать интереснее.
- Интереснее, согласен. Была просто приближенность - все-таки это уже моя эпоха. Первый том - глубокая история, в которой я не участник. А здесь - участник.

- В книге довольно подробное эссе об Александре Галиче, с обильным цитированием. Почему он вас так задел, ведь исторически фигура Галича не пропорциональна тому месту, которое вы ему уделили? Ощущение, что у вас были какие-то личные споры с Галичем?
- Галича я взял как типичного выразителя целого общественного направления. Опять же это удобнее представить не в общих словах, а на конкретном человеке, на конкретном поэте, с его прямыми строками. Он вошел в книгу не как специально избранный персонаж, а как представитель, символ, воплотитель общественных настроений. Но, конечно, коснувшись его, я не могу не коснуться его личных чувств, того же раскаяния. А личных отношений у нас не было.

- Книга ваша оставила во мне вопрос, который и вы себе задаете: можно ли судить о нации в целом? Если человек родился с записью "русский", "еврей", "казах", обязан ли он дальше всю жизнь отвечать за всю нацию? У вас тоже есть этот вопрос: "Сметь ли судить о нациях в целом?"
- Хотя о нациях в целом практически люди судят - это недостаточно высокий уровень. На ответственном, духовном уровне так судить нельзя. Но для простоты люди судят о любых категориях: "женщины, например, то-то и то-то", - ну как можно сразу о всех женщинах судить? Или: "старики так-то себя ведут", "англичане вот такие-то" - эти суждения просто прагматически у людей употребляются, но они не выдерживают строгого духовного суда.

- Но после второй книги у меня осталось впечатление, что иногда вы склонны говорить о нации вообще?
- Нет, я в целом о нации не сужу. Я всегда различаю разные слои евреев. Вы можете видеть это на протяжении всего второго тома. Одни - те, кто кинулся очертя голову в революцию, а другие - наоборот, пытались удержаться, удержать свою молодежь и самим остаться в традиции. Третьи были работягами огромного военно-промышленного комплекса СССР, просто работягами. И, по-моему, у меня суждений о нации в целом нет. Я считаю, что на высоком духовном уровне такие суждения не дело людей.

- И еще об одном факте. Я никогда не встречал сведений о письме с критикой "еврейских буржуазных националистов", которое сталинский агитпроп вынуждал подписать после начала "дела врачей" видных ученых и деятелей культуры - евреев. Более того, десятки подписей, как вы пишете, уже были собраны. Среди них Ландау, Дунаевский, Гилельс, Ойстрах, Маршак... Однако письмо это не было опубликовано.
- Это письмо в "Правду" не было опубликовано, потому что дело врачей сходило на нет и Берия начал вести свою линию. А опубликовано оно уже сейчас, в 1997 году, в "Источнике" - Вестнике архива Президента России.

- Вы с большой теплотой и уважением пишете о тех семерых, которые вышли на Красную площадь в знак протеста и против вторжения в Чехословакию. Вышли прямо в пасть КГБ. Четверо из них были евреями. На ваш взгляд, это совпадение или, может быть, это были самые обиженные люди? С другой стороны, вы говорите об особой еврейской чуткости к проблемам...
- Не личные обиды, конечно. Чуткость к проблемам. Евреи составляли значительную долю диссидентского движения. И выход этих семерых человек был организован - друг с другом сговаривались, друг друга знали. Тут сказалась и чуткость к общим проблемам, и конкретное состояние в диссидентской среде, из которого родилась эта демонстрация.

- 200 лет вместе. В книге главный посыл вашей огромной работы: правда об отношении русских с евреями нужна нравственно. Кому? Истории? Обеим нациям?
- Человеку всякая правда нравственно нужна. Всякая вообще. Еврейская тема долгое время считалась у нас как бы запретной; это очень ярко высмеивал Жаботинский в комментарии к статье Осоргина: считают, мол, даже, что лучшая услуга, какую могут нам оказать наши русские друзья, это - вообще не говорить о нас вслух. И примерно такое ощущение еще долго сохранялось у советских евреев. Но после того, что кончилось насильственное удержание евреев в СССР или в России, после того, что начался добровольный массовый исход, сейчас как раз-то и наступило время, когда можно свободно на эту тему говорить. Я лично испытывал полную свободу, нестесненность и уверенность, что не причиню евреям какой-нибудь общественный вред. Поэтому меня и удивило такое количество раздраженных, ожесточенных рецензий вначале.

- Для меня, Александр Исаевич, удивительно, что вы вообще читаете рецензии и следите за общим ходом рецензирования.
- Общая окраска у меня осталась в памяти, но персонально каждую рецензию я, конечно, не помню.

- Личный вопрос. А как вы относились, когда вас всякая сволочь кагэбэшная называла "Солженицер" и среди прочей лжи приписывали вам еврейство?
- Я с таким железным хладнокровием относился ко всему, что делал ГБ, какую бы сторону они мне ни шили, то "Солженицер" я, то наоборот - антисемит. Я понимал, что у них просто все клокочет, они уж не знают, за какой камень схватиться.

- У вас есть такая формула, как "кольцо обид". Вы имеете в виду кольцо взаимных обид, которые как бы не дают взглянуть на ситуацию трезво?
- Кольцо, где трудно найти, где начало, а где конец. Кольцо в том смысле, что - замкнутая линия, затрудняющая исследование. С чего, когда начали спор, и как все пошло дальше.

- После того как вы поставили точку на определенном годе, в массовом пользовании появился Интернет, который тоже ведет к определенной ассимиляции, к растворению национального. В мире стремительно возникают новые отношения. Вы их не беретесь оценивать. Но в чем главные, базовые моменты новых отношений, как вы их видите?
- Именно я неслучайно остановился на большом Исходе еврейской эмиграции. Я там пишу в послесловии, что я не сразу нащупал этот рубеж, я представлял себе - от 2-го включения евреев в Россию, 1795, довести бы книгу до середины 90-х годов. Но, во-первых, Исход убедил меня, что 200 лет состоялись уже, и очень точно: в 1772-м первые сто тысяч еврейского населения были включены в Россию, и с 70-х же годов ХХ века, после самолетного процесса уже, - начало прорыва еврейской эмиграции. До середины 90-х годов я просто уже не могу дотянуть прежде всего потому, что историком современности быть невозможно. Очень многие явления происходят за кулисами, не публикуются, их подробности будут известны лет через 20, а то и 50. И значит, писать серьезно и ответственно невозможно.

- Вам невозможно или вы считаете, что в принципе невозможно быть историком сегодня?
- Историком дня сегодняшнего - да, невозможно. Да невозможно и мне - уж я на исходе своих сроков. За Интернетом, прямо скажу, я не слежу, это явление большое, оно будет иметь свои последствия. А ассимиляция - культурный процесс. Так просто схватив идею или развивая ее в том же Интернете, еще не ассимилируешься. Ассимиляцию надо вовнутрь принять, это очень сложный процесс. Я думаю, что он пока нелегко дается в мире. В мире все еще нации имеют значение, весят, разделяются как-то. Но, конечно, процессы интернационализации само собой идут. Как они будут развиваться, я уже не берусь судить.

- Такое есть впечатление, что мир может стать плавильным котлом, где все нации сплавятся, а может быть совершенно наоборот, наступит еще большее обособление в силу экономического разрыва?
- Плавильный котел все же не получится. И обособление будет, вы верно говорите, хотя бы по неизбежному и, теперь уже видно, огромному разрыву благосостояния. Жизненно получается, будто на Земле два биологических вида живут. А что нации не погасятся - это к лучшему. Человечество должно быть разноцветно, не в смысле цвета кожи, а в смысле всех красок восприятия, разноцветья культур. Иначе было бы скучно. Если бы плавильный котел сработал, то стало бы невозможно скучно жить.

- А как вы оцениваете в сегодняшней России накал межнациональных отношений?
- Знаете, при распаде нескольковековой империи, особенно после жестоких коммунистических десятилетий, - очень можно было ждать многих кровопролитных вспышек. И, если помните, на рубеже 90-х страх "югославского варианта" был повсеместным. Бог миловал. И теперь легко забыто, какую бездну обминули. Да, все же настигла чеченская беда. Однако в истоках ее - вовсе не межнациональная вражда, во всяком случае не со стороны русских. Там совсем другие были импульсы и толчки. Но, конечно, всякий межнациональный накал, где бы ни возник, очень опасен, и всегда надо способы искать его избегать или ослаблять.

- В книге многое вокруг Израиля. Но сами же вы и признаете, что не станет он родиной всех евреев, никогда там не будет жить самое большое их количество. Что это - трагедия Израиля или трагедия народа?
- Изучая чувства и мнения евреев, я, естественно, следовал также за теми российскими евреями, которые глубоко восприняли русскую культуру, но уехали в Израиль. Я следовал за ними, я их цитировал, и их жизнь в Израиле меня интересует как продолжение вот этих русско-еврейских отношений. Но я с самого начала в книге своей поставил условие, что я изучаю весь вопрос только в пределах России. А что касается предположений о том, какой выбор сделают евреи, я думаю, что сейчас он уже даже и определился: евреи есть во всех странах по-прежнему, евреи есть и в России, хотя их больше насильственно не держат, они есть в Америке в особенно большой доле, и, конечно, есть в Израиле и будут в Израиле. И такая сложная судьба у еврейского народа остается. И простой она не будет.

- Вы закончили эту книгу. Чем вы занимаетесь или будете заниматься после того, как поставили точку?
- У меня есть неоконченное, и мне надо с ним справиться. И порядочно. Есть что публиковать. Часть публикаций, думаю, будет уже после моей смерти. Ничего же совсем нового я уже не начинаю. Еще у меня есть такая длящаяся работа, как "Литературная коллекция". Я ее частично печатал и еще буду. Я в любой момент могу ее продолжать, а в любой момент и оставить. Она никакой конечной формы не имеет, это просто высказывания по отдельным авторам или даже по отдельным книгам. Это просто мое писательское мнение.
Наталья Дмитриевна при этом, правда, добавила, что уникальность этой вещи состоит в том, что это не писательское мнение, не мнение критика, это мнение читателя, который по случайности судьбы оказался писателем. И очень доброжелательное мнение.

- Итак, вы работали над книгой долго - и наконец поставили точку. Вам полегчало?
- Полегчало. Потому что такая ответственность огромная. На каждой странице, на каждой сноске, в каждом абзаце ответственность. Мысли и чувства евреев, особенно с русской культурой, особенно людей высоко мыслящих, я вошел к ним и почувствовал, как с персонажами художественного произведения, - близость. Но если бы я знал, сколько это труда займет, может быть, я бы и не брался. Я не представлял себе, что это отнимет столько труда.
Не кипя страстями - но сочувственно вникая как в необычную и нелегкую еврейскую всемирно-историческую судьбу, так и в наши русские века, исполненные немалых страданий. Тогда рассеются взаимные предубеждения, иногда совсем дикие, и внесется спокойная здравость". 

Источник: www.solzhenitsyn.ru


О Человеке: Дмитрий Шеваров о Александре Исаевиче Солженицыне

Александр Исаевич СОЛЖЕНИЦЫН (1918-2008) - писатель, публицист, поэт, общественный и политический деятель. Лауреат Нобелевской премии по литературе: Видео | Поэзия | ИнтервьюЦитаты | Статьи | Проза.

ДНЕВНИК ЭТИХ ДНЕЙ

Памяти А.И. Солженицына

Ушли родители, уходят сверстники. Куда уходят? Кажется: это неугадаемо, непостижимо, нам не дано. Однако с какой-то преданной ясностью просвечивает, мерцает нам, что они - нет, не исчезли. И - ничего больше мы не узнаем, пока живы. А.И. Солженицын
 
6 августа 2008
Во время отпевания в Донском монастыре мы с женой стояли в тесном притворе. Мимо тихонько текли люди, какие в московской толпе давно уже неразличимы. Я даже думал, что они ушли навсегда...

Будто открылись какие-то глухие врата, со скрипом приотворились, и под монастырскими тяжёлыми от дождя кронами мы вдруг воссоединились с исторической Россией, которую считали канувшей безвозвратно. Но вот несколько часов эта невозможная Россия шла и шла мимо нас, шаркая старыми башмаками, постукивая палочками, кутаясь от ветра в москошвеевские курточки, прижимая к груди книжки и сжимая горящие свечи.

Поседевшие «вечные студенты» в очках с толстыми линзами, в потёртых свитерах и заношенных ветровках - я видел их лет двадцать назад в читальных залах, букинистических магазинах и очередях на подписку. Скользят как тени худенькие пожилые женщины, им давно за семьдесят, но не повернется язык назвать их старушками - так изящно, строго они одеты из последних своих запасов. Слепой старик с палочкой - почти бескровное, бледное лицо, и даже за прикрытыми глазами читается несуетный глубокий ум. Он чутко вслушивался в службу, потом вдруг повалился на руки тех, кто оказался рядом. Хотели звать врача - благо у монастырских ворот стояла машина скорой помощи - но старик не позволил; разрешил лишь усадить себя на скамейку и принял валидол.
Молодых лиц немного, да и нашего брата, 45-летнего, - раз-два и обчёлся. А ведь и по дате рождения, и по первому мировоззренческому осязанию себя в этом мире мы без натяжки можем назвать себя солженицынским поколением. Родились в 1962-м - значит, ровесники «Одного дня Ивана Денисовича». Именно в этом году в одиннадцатом номере «Нового мира» была напечатана повесть, с которой очень многое в СССР забрезжило и очень многое понеслось к обрушению. Так началась эпоха Солженицына.

Но сейчас почему-то не хочется говорить об эпохе, об истории, о вехах, о борениях, которых вокруг Солженицына всегда было (и ещё будет) много. Вспоминается почему-то тихое, совсем не важное для других, но если вот тут, сейчас, вспоминается - значит, и в этом малом воспоминании есть какая-то скрепа твоей жизни с жизнью страны, со временем бытия твоего народа.

...Сентябрь в середине 70-х. Мы с мальчишками во дворе увязываем пачки с только что собранной макулатурой, чтобы тащить в школу. Вдруг из старых газет высыпается несколько узких полосок фотобумаги. Полоски необычные, странные. Каждая усеяна махонькими буквочками, а что написано - разглядеть невозможно. Но на газетах написан номер квартиры, и мы несём туда эти полоски. Там живет дядя Шурик, симпатичный преподаватель математики. Вдруг эти полоски нужны ему для научной работы? Он открывает дверь, мы протягиваем нашу находку: «Не ваше?» Дядя Шурик бледнеет, хватает полоски, потом выбегает вместе с нами во двор, трясёт газеты и журналы, но больше оттуда ничего не выпадает, кроме фантиков от конфеты «А ну-ка отними!». Дядя Шурик жмёт каждому из нас руку: «Спасибо, ребята, вы меня просто спасли...» А мы и не понимаем толком, отчего вдруг такая честь. Между собой решили, что это были какие-то важные научные бумажки.

Лет через десять вместе с Шуриком, благополучно защитившим к тому времени кандидатскую диссертацию, мы попали на военные сборы, и как-то вечером, под звёздами, он рассказал мне, что на тех полосках, выпавших из макулатуры, были главы «Архипелага ГУЛАГа», переснятые на микроплёнку.

...Глядя на текущую мимо нас реку людей, я неотвязно вспоминал Павла Дмитриевича Корина с его набросками к картине «Русь уходящая». Люди, пришедшие в Донской монастырь проводить Солженицына, были совсем не похожи на тех могучих старцев, суровых стоиков и непреклонных аскетов, которых так торопился запечатлеть Корин в начале 30-х. Внешне и внутренне - они совсем-совсем другие. Но ведь и они - Русь. И они - уходящие. И хотелось тронуть за рукав и шепнуть: откуда вы и куда... и почему так светлы ваши лица... и почему вы не переживаете, что дужка очков у вас подвязана верёвочкой... и почему... и как нам жить дальше...

А через три дня нахлынет война в Южной Осетии, опять эта чума приползёт с Кавказа по наших сыновей, и мне застучит в висок название старой солженицынской статьи: «Потёмщики света не ищут».

...Народу в собор всё прибывает и прибывает, и всё больше знакомых, узнаваемых лиц, но вокруг нет даже шелеста голосов. Все остаются сосредоточены на чём-то своем, глубоком: на свече в руках, на мыслях, на молитве... Только когда монахи запели «Блажени алчущии и жаждущии правды, яко тии насытятся...», все чуть шелохнулись, заоглядывались друг на друга, вдруг остро и одновременно ощутив, что эта заповедь ни к кому не приложима так точно, как к Александру Исаевичу. Воистину Солженицын «алкал и жаждал» правды.

Потом с пением «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас...» мы выбрались с народом на высокое крыльцо собора, и первое, что мы увидели: внизу, теснимый толпой, шёл под руку со своим учеником Андреем старейший московский профессор Сигурд Оттович Шмидт - в одном пиджачке, а холодный ветер пронизывает... Догнать их не было возможности, кругом плотная толпа.
 
7 августа

Вернувшись домой, откопал на лоджии свою солженицынскую папку и обнаружил там материалы к «Прямой линии», организованной «Комсомольской правдой», и в этих материалах - страницу с последними словами на той линии, обращёнными к редакции, к нам, журналистам. Завещание, можно сказать. Слова эти, конечно, не опубликовали - уже тогда слова старика не совпадали с «веяниями». А он сказал: «Я призываю „Комсомольскую правду": не сводите к эстраде, давайте серьёзные ответы...» Никто этих слов не опубликовал.

Было это в апреле 1996 года. 78-летний Александр Исаевич почти три часа отвечал в редакции «КП» на звонки - и всё на нерве, с полной самоотдачей. Стенограмма этой встречи заняла 73 машинописных страницы.

Перед началом «Прямой линии» Солженицын попросил, чтобы во время разговора с читателями у него были свободны руки, и он мог бы не только говорить, но и делать пометки в блокноте. Тогда вместо телефонной трубки мы предложили ему наушники, в которых работали в стенбюро наши стенографистки. Благодаря этим наушникам Александр Исаевич, отвечая на вопросы, энергично вёл свою «бухгалтерию» по звонкам, что-то помечал карандашом, записывал.

Было девять или десять телефонов и все звонили одновременно. Мы, тогда молодые ребята, и то все взмокли. Иногда разговор обрывался трескучими гудками, и Солженицын, покрепче прижимая наушники, недоумённо поднимал на нас глаза: «Не слышу... пропал человек...».

Мне посчастливилось видеть Александра Исаевича ещё два или три раза. Но не могу произнести: «Я встречался с Солженицыным». Звучит уж как-то очень самодовольно, почти пародийно. Хотя для меня это, конечно, встречи.

И скоро, наверное, захочется припомнить и записать всё о них в подробностях. Но это потом, а пока просто вспоминаю Александра Исаевича... Как удивительно сочетались в нём летящая навстречу тебе доброжелательность с невероятной чёткостью и стремлением предельно насытить мыслями и поступками каждую минуту пребывания на этой земле. Он умел чувствовать главное и предельно концентрироваться на нём.

Весь образ его существования начисто ломал стойкие представления о русском человеке как стихийном, шальном и бессистемном существе, подверженном лишь эмоциям. Это стремление к самоорганизации и самодисциплине Солженицын настойчиво пытался внушить всем окружающим, всем читателям, всему народу, считая, что мы заимствуем с Запада вовсе не то, что стоило бы. А стоило бы, по его мнению, перенять систему местного самоуправления, дополнив её отечественными традициями. Увы, наши политики в 90-е годы не были ещё способны воспринимать идеи Солженицына, видя в нём лишь интересную, экзотическую фигуру, знаменитого писателя, но не более того. Не прислушавшись тогда к Солженицыну, к его предупреждениям и советам, власть ввергла страну в разрушительные эксперименты, в которых было потеряно столько жизней.
Многим сейчас кажется, что Солженицын тогда, в начале 90-х, переоценил силу своих идей и нашу восприимчивость к ним. Говорят, что деньги в России оказались сильнее призывов писателя к нравственному совершенствованию, а тотальная реклама потребительства навсегда похоронила идеи самоограничения и национальной самодостаточности. Если судить по тому, что на поверхности, то всё так и есть. Люди, думающие о смысле жизни, читающие стихи и переживающие за судьбу страны, - сегодня выглядят маргиналами; скоро их придется заносить в Красную книгу вымирающих видов.

Но Россия историческая, подлинная - она никогда не жила в одном измерении. Время от времени она являет миру пример невозможного. Того, что ни по каким рациональным выкладкам быть не могло в принципе. Не могло быть Сергия Радонежского и Серафима Саровского, почти невероятно было появление на свет Ломоносова и Пушкина, маловероятен был май 1945-го, абсолютным шоком для всего мира было появление в космосе Гагарина. Солженицын же как был для руководителей страны в 1962 году неведомо откуда свалившейся проблемой, так остается ею до сих пор. Его идеи представляются властям загадочным сгустком противоречивых и могучих энергий, которые непонятно когда и как сработают. Поэтому вполне объяснимо стремление «засахарить» Солженицына, а самые глубокие его идеи покрепче законсервировать.

Вот сейчас слышу с экрана: «ушла эпоха Солженицына», «провожаем эпоху»... А не торопимся ли? Почему-то мне кажется, что с эпохой Солженицына рано прощаться.
 
11 августа
Приехал с панихиды по А.И. (9 дней сегодня). У могилы собралось совсем немного людей - человек двадцать. Могилы не видно, вся завалена цветами, только крест чуть виднеется. Молоденький батюшка служил смущённо как-то, тихонько, без показного усердия. Небо, маленький храм, старые клёны и липы, и тут вдруг из ясного неба пролились капли дождя - слабые такие, тёплые, будто Господь окропил.
«Всем, кому не хватило жизни...» - с этих четырёх слов начинается главная книга А.И.
Жизни всегда не хватает.

Источник: www.lych.ru .


Александр Исаевич СОЛЖЕНИЦЫН: цитаты

Александр Исаевич СОЛЖЕНИЦЫН (1918-2008) - писатель, публицист, поэт, общественный и политический деятель. Лауреат Нобелевской премии по литературе: Видео | Поэзия | Интервью | О Человеке | Статьи | Проза.

***
"Если бы я сам выстраивал свою жизнь по собственному плану, то она вся бы состояла из ужасных ошибок. Сейчас мне это видно. Но Господь все время поправлял и перестраивал мою жизнь, иногда незримым, иногда очевидным образом. Сейчас я вижу, что все сложилось так, что лучше и быть не могло».

***
"Люди забыли Бога, оттого и всё".

***
"Давно уже я с духовным наслаждением слушал по "Свободе" в воскресные ночи, когда удавалось, проповеди "доктора философии, отца Александра" (фамилия ни разу не называлась), - и поражался, как неподдельно, современно и высоко его искусство проповеди: ни ноты фальши, ни миллиметра натяжки, без пустой дани обязательной форме, ритуалу, когда слушателю становится неловко или чуть стыдно за проповедника или за себя, - всегда сильная, глубокая мысль и глубокое чувство" 1972


Александр Исаевич СОЛЖЕНИЦЫН: статьи

Александр Исаевич СОЛЖЕНИЦЫН (1918-2008) - писатель, публицист, поэт, общественный и политический деятель. Лауреат Нобелевской премии по литературе: Видео | Поэзия | Интервью | О Человеке | ЦитатыПроза.

Всероссийскому Патриарху Пимену великопостное письмо [А. И. Солженицына] (Крестопоклонная неделя 1972)

Святейший Владыко!

Камнем гробовым давит голову и разламывает грудь еще не домершим православным русским людям ≈ то, о чем это письмо. Все знают, и уже было крикнуто вслух, и опять все молчат обреченно. И на камень еще надо камешек приложить, чтобы дальше не мочь молчать. Меня таким камешком придавило, когда в рождественскую ночь я услышал Ваше послание.

Защемило то место, где Вы сказали наконец о детях - может быть, в первый раз за полвека с такой высоты: чтобы наряду с любовью к Отчизне родители прививали бы своим детям любовь к Церкви (очевидно, и к вере самой?) и ту любовь укрепляли бы собственным добрым примером. Я услышал это и поднялось передо мной мое раннее детство, проведенное во многих церковных службах, и то необычайное по свежести и чистоте изначальное впечатление, которого потом не могли стереть никакие жернова и никакие умственные теории.

Но, что это? Почему этот честный призыв обращен только к русским эмигрантам? Почему только тех детей Вы зовете воспитывать в христианской вере, почему только дальнюю паству Вы остерегаете "распознавать клевету и ложь и укрепляться в правде и истине"? А нам - распознавать? А нашим детям прививать любовь к Церкви или не прививать? Да, повелел Христос идти разыскивать даже сотую потерянную овцу, но все же  когда девяносто девять на месте. А когда и девяноста девяти подручных нет, не о них ли должна быть забота первая?

Почему, придя в церковь крестить сына, я должен предъявить паспорт? Для каких канонических надобностей нуждается Московская Патриархия в регистрации крестящихся душ? Еще удивляться надо силе духа родителей, из глубины веков унаследованному неясному душевному сопротивлению, с которым они проходят доносительскую эту регистрацию, потом подвергаясь преследованию по работе или публичному высмеиванию от невежд. Но на том иссякает настойчивость, на крещенье младенцев обычно кончается все приобщение детей к Церкви, последующие пути воспитания в вере глухо закрыты для них, закрыт доступ к участию в церковной службе, иногда и к причастию, а то и к их присутствию. Мы обкрадываем наших детей, лишая их неповторимого, чисто-ангельского восприятия богослужения, которого в зрелом возрасте уже не наверстать, и даже не узнать, что потеряно. Перешиблено право продолжать веру отцов, право родителей воспитывать детей в собственном миропонимании, а вы, церковные иерархи, смирились с этим и способствуете этому, находя достоверный признак свободы вероисповедания в том. В том, что мы должны отдать детей беззащитными не в нейтральные руки, но в удел атеистической пропаганде, самой примитивной и недобросовестной. В том, что отрочеству, вырванному из христианства, только бы не заразились им!  для нравственного воспитания оставлено ущелье между блокнотом агитатора и уголовным кодексом.

Уже упущено полувековое прошлое, уже не говорю - вызволить настоящее, но будущее нашей страны как спасти? - будущее, которое составится из сегодняшних детей? В конце концов истинная и глубокая судьба нашей страны зависит от того, окончательно ли укрепится в народном понимании правота силы или очистится от затменья и снова засияет сила правоты? Сумеем ли мы восстановить в себе хоть некоторые христианские черты или дотеряем их все до конца и отдадимся расчетам самосохранения и выгоды?

Изучение русской истории последних веков убеждает, что вся она потекла бы несравненно человечнее и взаимосогласнее, если бы Церковь не отреклась от своей самостоятельности и народ слушал бы голос ее, сравнимо бы с тем, как, например, в Польше. Увы, у нас давно не так. Мы теряли и утеряли светлую этическую христианскую атмосферу, в которой тысячелетие устаивались наши нравы, уклад жизни, мировоззрение, фольклор, даже само название людей  крестьянами. Мы теряем последние черточки и признаки христианского народа, и неужели это может не быть главной заботой русского Патриарха? По любому злу в дальней Азии или Африке Русская Церковь имеет свое взволнованное мнение, лишь по внутренним бедам - никогда никакого. Почему так традиционно безмятежны послания, нисходящие к нам с церковных вершин? Почему так благодушны все церковные документы, будто они издаются среди христианнейшего народа? От одного безмятежного послания к другому, в один ненастный год не отпадет ли нужда писать их вовсе: их будет не к кому обратить, не останется паствы, кроме патриаршей канцелярии.

Вот уже седьмой год пошел, как два честнейших священника, Якунин и Эшлиман, своим жертвенным примером подтверждая, что не угас чистый пламень христианской веры на нашей родине, написали известное письмо Вашему предшественнику. Они обильно и доказательно представили ему то добровольное внутреннее порабощение - до самоистребления, до которого доведена Русская Церковь: они просили указать им, если что неправда в их письме. Но каждое слово их было правда, никто из иерархов не взялся их опровергнуть. И как же ответили им? Самым простым и грубым: наказали, за правду ≈ отвергли от богослужения. И Вы - не исправили этого по сегодня. И страшное письмо двенадцати вятичей так же осталось без ответа, и только давили их. И по сегодня все так же сослан в монастырское заточение единственный бесстрашный архиепископ - Ермоген Калужский, не допустивший закрывать свои церкви, сжигать иконы и книги запоздало-остервенелому атеизму, так много успевшему перед 1964 годом в остальных епархиях.

Седьмой год как сказано в полную громкость - и что же изменилось? На каждый действующий храм - двадцать в запустении и осквернении,  есть ли зрелище более надрывное, чем эти скелеты, достояние птиц и кладовщиков? Сколько населенных мест по стране, где нет храма ближе ста и даже двухсот километров? И совсем без церквей остался наш Север - издавнее хранилище русского духа и, предвидимо, самое верное русское будущее. Всякое же попечение восстановить хоть самый малый храм, по однобоким законам так называемого "отделения Церкви от государства", перегорожено для делателей, для жертвователей, для завещателей. О колокольном звоне мы уже и спрашивать не смеем,  а почему лишена Россия своего древнего украшения, своего лучшего голоса? Да храмы ли?  Даже Евангелие у нас нигде не достать, даже Евангелие везут к нам из-за границы, как наши проповедники везли когда-то на Индигирку.

Седьмой год - и хоть что-нибудь отстоено Церковью? Все церковное управление, поставление пастырей и епископов (и даже ≈ бесчинствующих, чтоб удобнее высмеять и разрушить Церковь) все так же секретно ведется из Совета по делам. Церковь, диктаторски руководимая атеистами,  зрелище, не виданное за Два Тысячелетия! Их контролю отдано и все церковное хозяйство и использование церковных средств - тех медяков, опускаемых набожными пальцами, И благолепными жестами жертвуется по 5 миллионов рублей в посторонние фонды, а нищих гонят в шею с паперти, а прохудившуюся крышу в бедном приходе не на что починить. Священники бесправны в своих приходах, лишь процесс богослужения еще пока доверяется им, и то не выходя из храма, а за порог к больному или на кладбище - надо спрашивать постановление горсовета.

Какими доводами можно убедить себя, что планомерное разрушение духа и тела Церкви под руководством атеистов - есть наилучшее сохранение ее? Сохранение - для кого? Ведь уже не для Христа. Сохранение - чем? Ложью? Но после лжи  какими руками совершать евхаристию?

Святейший Владыко! Не пренебрегите вовсе моим недостойным возгласом. Может быть, не всякие семь лет Вашего слуха достигнет и такой. Не дайте нам предположить, не заставьте думать, что для архипастырей Русской Церкви земная власть выше небесной, земная ответственность - страшнее ответственности перед Богом.

Ни перед людьми, ни тем более на молитве не слукавим, что внешние путы сильнее нашего духа. Не легче было и при зарождении христианства, однако оно выстояло и расцвело. И указало путь - жертву. Лишенный всяких материальных сил - в жертве всегда одерживает победу. И такое же мученичество, достойное первых веков, приняли многие наши священники и единоверцы на нашей живой памяти. Но тогда - бросали львам, сегодня же можно потерять только благополучие.

В эти дни, коленно опускаясь перед Крестом, вынесенным на середину храма, спросите Господа: какова же иная цель Вашего служения в народе, почти утерявшем и дух христианства и христианский облик?


Александр Исаевич СОЛЖЕНИЦЫН: проза

Александр Исаевич СОЛЖЕНИЦЫН (1918-2008) - писатель, публицист, поэт, общественный и политический деятель. Лауреат Нобелевской премии по литературе: Видео | Поэзия | Интервью | О Человеке | Цитаты | Статьи .

ПУТЕШЕСТВУЯ ВДОЛЬ ОКИ

Пройдя проселками Средней России, начинаешь понимать, в чем ключ умиротворяющего русского пейзажа.

Он - в церквах. Взбежавшие на пригорки, взошедшие на холмы, царевнами белыми и красными вышедшие к широким рекам, колокольнями стройными, точеными, резными поднявшиеся над соломенной и тесовой повседневностью - они издалека-издалека кивают друг другу, они из сел разобщенных, друг другу невидимых, поднимаются к единому небу.

И где бы ты в поле, в лугах ни брел, вдали от всякого жилья, - никогда ты не один: поверх лесной стены, стогов наметанных и самой земной округлости всегда манит тебя маковка колоколенки то из Борок Ловецких, то из Любичей, то из Гавриловского.

Но ты входишь в село и узнаешь, что не живые - убитые приветствовали тебя издали. Кресты давно сшиблены или скривлены; ободранный купол зияет остовом поржавевших ребер; растет бурьян на крышах и в расщелинах стен; редко еще сохранилось кладбище вокруг церкви; а то свалены и его кресты, выворочены могилы; заалтарные образы смыты дождями десятилетий, исписаны похабными надписями.

На паперти - бочки с соляркой, к ним разворачивается трактор. Или грузовик въехал кузовом в дверь притвора, берет мешки. В той церкви подрагивают станки. Эта - просто на замке, безмолвная. Еще в одной и еще в одной - клубы. "Добьемся высоких удоев!" "Поэма о море". "Великий подвиг".

И всегда люди были корыстны, и часто недобры. Но раздавался звон вечерний, плыл над селом, над полем, над лесом. Напоминал он, что покинуть надо мелкие земные дела, отдать час и отдать мысли - вечности. Этот звон, сохранившийся нам теперь в одном только старом напеве, поднимал людей от того, чтоб опуститься на четыре ноги.

В эти камни, в колоколенки эти. Наши предки вложили все свое лучшее, все свое понимание жизни.

Ковыряй, Витька, долбай, не жалей! Кино будет в шесть, танцы в восемь...

"Крохотки 60-х". 1958-1960 годы.



ПАСХАЛЬНЫЙ КРЕСТНЫЙ ХОД


Учат нас теперь знатоки, что маслом не надо писать все, как оно точно есть. Что на то цветная фотография. Что надо линиями искривленными и сочетаниями треугольников и квадратов передавать мысль вещи вместо самой вещи.

А я недоразумеваю, какая цветная фотография отберет нам со смыслом нужные лица и вместит в один кадр пасхальный крестный ход патриаршей переделкинской церкви через полвека после революции. Один только этот пасхальный сегодняшний ход разъяснил бы многое нам, изобрази его самыми старыми ухватками, даже без треугольников.

За полчаса до благовеста выглядит приоградье патриаршей церкви Преображения Господня как топталовка при танцплощадке далекого лихого рабочего поселка. Девки в цветных платочках и спортивных брюках (ну, и в юбках есть) голосистые, ходят по трое, по пятеро, то толкнутся в церковь, но густо там в притворе, с вечера раннего старухи места занимали, девчонки с ними перетявкнутся и наружу; то кружат по церковному двору, выкрикивают развязно, кличутся издали и разглядывают зеленые, розовые и белые огоньки, зажженные у внешних настенных икон и у могил архиереев и протопресвитеров. А парни - и здоровые, и плюгавые - все с победным выражением (кого они победили за свои пятнадцать-двадцать лет? - разве что шайбами в ворота...), все почти в кепках, шапках, кто с головой непокрытой, так не тут снял, а так ходит, каждый четвертый выпимши, каждый десятый пьян, каждый второй курит, да противно как курит, прислюнивши папиросу к нижней губе. И еще до ладана, вместо ладана, сизые клубы табачного дыма возносятся в электрическом свете от церковного двора к пасхальному небу в бурых неподвижных тучах. Плюют на асфальт, в забаву толкают друг друга, громко свистят, есть и матюгаются, несколько с транзисторными приемниками наяривают танцевалку, кто своих марух обнимает на самом проходе, и друг от друга этих девок тянут, и петушисто посматривают, и жди как бы не выхватили ножи: сперва друг на друга ножи, а там и на православных. Потому что на православных смотрит вся эта молодость не как младшие на старших, не как гости на хозяев, а как хозяева на мух.

Все же до ножей не доходит - три-четыре милиционера для прилики прохаживаются там и здесь. И мат - не воплями через весь двор, а просто в голос, в сердечном русском разговоре. Потому и милиция нарушений не видит, дружелюбно улыбается подрастающей смене. Не будет же милиция папиросы вырывать из зубов, не будет же она шапки с голов схлобучивать: ведь это на улице, и право не верить в Бога ограждено конституцией. Милиция честно видит, что вмешиваться ей не во что, уголовного дела нет.

Растесненные к ограде кладбища и к церковным стенам, верующие не то чтоб там возражать, а озираются, как бы их еще не пырнули, как бы с рук не потребовали часы, по которым сверяются последние минуты до Воскресения Христа. Здесь, вне храма, их, православных, и меньше гораздо, чем зубоскалящей, ворошащейся вольницы. Они напуганы и утеснены хуже, чем при татарах.

Татары наверное не наседали так на Светлую Заутреню.

Уголовный рубеж не перейден, а разбой бескровный, а обида душевная - в этих губах, изогнутых по-блатному, в разговорах наглых, в хохоте, ухаживаниях, выщупываниях, курении, плевоте в двух шагах от страстей Христовых. В этом победительно-презрительном виде, с которым сопляки пришли смотреть, как их деды повторяют обряды пращуров.

Между верующими мелькают одно-два мягких еврейских лица. Может крещеные, может сторонние. Осторожно посматривая, ждут крестного хода тоже.

Евреев мы все ругаем, евреи нам бесперечь мешают, а оглянуться б добро: каких мы русских тем временем вырастили? Оглянешься - остолбенеешь.

И ведь кажется не штурмовики 30-х годов, не те, что пасхи освященные вырывали из рук и улюлюкали под чертей - нет! Это как бы любознательные: хоккейный сезон по телевидению кончился, футбольный не начинался, тоска, - вот и лезут к свечному окошечку, растолкав христиан как мешки с отрубями, и, ругая церковный бизнес, покупают зачем-то свечки.

Одно только странно: все приезжие, а все друг друга знают, и по именам. Как это у них так дружно получилось? Да не с одного ль они завода? Да не комсорг ли их тут ходит тоже? Да может эти часы им как за дружину записываются?

Ударяет колокол над головой крупными ударами - но подменный: жестяные какие-то удары вместо полнозвучных глубоких. Колокол звонит, объявляя крестный ход.

И тут-то повалили! - не верующие, нет, опять эта ревущая молодость. Теперь их вдвое и втрое навалило во двор, они спешат, сами не зная, чего ищут, какую сторону захватывать, откуда будет Ход. Зажигают красные пасхальные свечечки, а от свечек - они прикуривают, вот что! Толпятся, как бы ожидая начать фокстрот. Еще не хватает здесь пивного ларька, чтоб эти чубатые вытянувшиеся ребята - порода наша не мельчает! - сдували бы белую пену на могилы.

А с паперти уже сошла голова Хода и вот заворачивает сюда под мелкий благовест. Впереди идут два деловых человека и просят товарищей молодых сколько-нибудь расступиться. Через три шага идет лысенький пожилой мужичок вроде церковного ктитора и несет на шесте тяжеловатый граненый остекленный фонарь со свечой. Он опасливо смотрит вверх на фонарь, чтоб нести его ровно, и в стороны так же опасливо. И вот отсюда начинается картина, которую так хотелось бы написать, если б я мог: ктитор не того ли боится, что строители нового общества сейчас сомнут их, бросятся бить?.. Жуть передается и зрителю.

Девки в брюках со свечками и парни с папиросами в зубах, в кепках и в расстегнутых плащах (лица неразвитые, вздорные, самоуверенные на рубль, когда не понимают на пятак; и простогубые есть, доверчивые; много этих лиц должно быть на картине) плотно обстали и смотрят зрелище, какого за деньги нигде не увидишь.

За фонарем движутся двое хоругвей, но не раздельно, а тоже как от испуга стеснясь.

А за ними в пять рядов по две идут десять поющих женщин с толстыми горящими свечами. И все они должны быть на картине! Женщины пожилые, с твердыми отрешенными лицами, готовые и на смерть, если спустят на них тигров. А две из десяти - девушки, того самого возраста девушки, что столпились вокруг с парнями, однолетки - но как очищены их лица, сколько светлости в них.

Десять женщин поют и идут сплоченным строем. Они так торжественны, будто вокруг крестятся, молятся, каются, падают в поклоны. Эти женщины не дышат папиросным дымом, их уши завешаны от ругательств, их подошвы не чувствуют, что церковный двор обратился в танцплощадку.

Так начинается подлинный крестный ход! Что-то пробрало и зверят по обе стороны, притихли немного.

За женщинами следуют в светлых ризах священники и дьяконы, их человек семь. Но как непросторно они идут, как сбились, мешая друг другу, почти кадилом не размахнуться, орарий не поднять. А ведь здесь, не отговорили б его, мог бы идти и служить Патриарх всея Руси!..

Сжато и поспешно они проходят, а дальше - а дальше Хода нет. Никого больше нет! Никаких богомольцев в крестном ходе нет, потому что назад в храм им бы уже не забиться. Молящихся нет, но тут-то и поперла, тут-то и поперла наша бражка! Как в проломленные ворота склада, спеша захватить добычу, спеша разворовать пайки, обтираясь о каменные вереи, закруживаясь в вихрях потока - теснятся, толкаются, пробиваются парни и девки - а зачем? Сами не знают. Поглядеть, как будут попы чудаковать? Или просто толкаться - это и есть их задание?

Крестный ход без молящихся! Крестный ход без крестящихся! Крестный ход в шапках, с папиросами, с транзисторами на груди - первые ряды этой публики, как они втискиваются в ограду, должны еще обязательно попасть на картину!

И тогда она будет завершена!

Старуха крестится в стороне и говорит другой:
- В этом году хорошо, никакого фулиганства. Милиции сколько.

Ах, вот оно! Так это еще - лучший год?..

Что ж будет из этих роженых и выращенных главных наших миллионов? К чему просвещенные усилия и обнадежные предвидения раздумчивых голов? Чего доброго ждем мы от нашего будущего?

Воистину: обернутся когда-нибудь и растопчут нас всех!

И тех, кто натравил их сюда - тоже растопчут.

10 апреля 1966
1-й день Пасхи


 Карта сайта

Анонсы




Персоны

АВЕРИНЦЕВ АРАБОВ АРХАНГЕЛЬСКИЙ АСТАФЬЕВ АХМАТОВА АХМАДУЛИНА АДЕЛЬГЕЙМ АЛЛЕГРИ АЛЬБИНОНИ АЛЬФОНС АЛЛЕНОВА АКСАКОВ АРЦЫБУШЕВ АДРИАНА БУНИН БЕХТЕЕВ БИТОВ БОНДАРЧУК БОРОДИН БУЛГАКОВ БУТУСОВ БЕРЕСТОВ БРУКНЕР БРАМС БРУХ БЕЛОВ БЕРДЯЕВ БЕРНАНОС БЕРОЕВ БРЭГГ БУНДУР БАХ БЕТХОВЕН БОРОДИН БАТАЛОВ БИЗЕ БРЕГВАДЗЕ БУЗНИК БЛОХ БЕХТЕРЕВА БУОНИНСЕНЬЯ БРОДСКИЙ БАСИНСКИЙ БАТИЩЕВА БАРКЛИ БОРИСОВ БУЛЫГИН БОРОВИКОВСКИЙ БЫКОВ БУРОВ БАК ВАРЛАМОВ ВАСИЛЬЕВА ВОЛОШИН ВЯЗЕМСКИЙ ВАРЛЕЙ ВИВАЛЬДИ ВО ВОЗНЕСЕНСКАЯ ВИШНЕВСКАЯ ВОДОЛАЗКИН ВОЛОДИХИН ВЕРТИНСКАЯ ВУЙЧИЧ ГАЛИЧ ГЕЙЗЕНБЕРГ ГЕТМАНОВ ГИППИУС ГОГОЛЬ ГРАНИН ГУМИЛЁВ ГУСЬКОВ ГАЛЬЦЕВА ГОРОДОВА ГЛИНКА ГРАДОВА ГАЙДН ГРИГ ГУРЕЦКИЙ ГЕРМАН ГРИЛИХЕС ГОРДИН ГРЫМОВ ГУБАЙДУЛИНА ГОЛЬДШТЕЙН ГРЕЧКО ГОРБАНЕВСКАЯ ГОДИНЕР ГРЕБЕНЩИКОВ ДЮЖЕВ ДЕМЕНТЬЕВ ДЕСНИЦКИЙ ДОВЛАТОВ ДОСТОЕВСКИЙ ДРУЦЭ ДЕБЮССИ ДВОРЖАК ДОНН ДУНАЕВ ДАНИЛОВА ДЖОТТО ДЖЕССЕН ЖУКОВСКИЙ ЖИДКОВ ЖУРИНСКАЯ ЖИЛЛЕ ЖИВОВ ЗАЛОТУХА ЗОЛОТУССКИЙ ЗУБОВ ЗАНУССИ ЗВЯГИНЦЕВ ЗОЛОТОВ ИСКАНДЕР ИЛЬИН КАБАКОВ КИБИРОВ КИНЧЕВ КОЛЛИНЗ КОНЮХОВ КОПЕРНИК КУБЛАНОВСКИЙ КУРБАТОВ КУЧЕРСКАЯ КУШНЕР КАПЛАН КОРМУХИНА КУПЧЕНКО КОРЕЛЛИ КИРИЛЛОВА КОРЖАВИН КОРЧАК КОРОЛЕНКО КЬЕРКЕГОР КРАСНОВА ЛИПКИН ЛОПАТКИНА ЛЕВИТАНСКИЙ ЛУНГИН ЛЬЮИС ЛЕГОЙДА ЛИЕПА ЛЯДОВ ЛОСЕВ ЛИСТ ЛЕОНОВ МАЙКОВ МАКДОНАЛЬД МАКОВЕЦКИЙ МАКСИМОВ МАМОНОВ МАНДЕЛЬШТАМ МИРОНОВ МОТЫЛЬ МУРАВЬЕВА МОРИАК МАРТЫНОВ МЕНДЕЛЬСОН МАЛЕР МУСОРГСКИЙ МОЦАРТ МИХАЙЛОВ МЕРЗЛИКИН МАССНЕ МАХНАЧ МЕЛАМЕД МИЛЛЕР МОЖЕГОВ МАКАРСКИЙ МАРИЯ НАРЕКАЦИ НЕКРАСОВ НЕПОМНЯЩИЙ НИКОЛАЕВА НАДСОН НИКИТИН НИВА ОКУДЖАВА ОСИПОВ ОРЕХОВ ОСТРОУМОВА ОБОЛДИНА ОХАПКИН ПАНТЕЛЕЕВ ПАСКАЛЬ ПАСТЕР ПАСТЕРНАК ПИРОГОВ ПЛАНК ПОГУДИН ПОЛОНСКИЙ ПРОШКИН ПАВЛОВИЧ ПЕГИ ПЯРТ ПОЛЕНОВ ПЕРГОЛЕЗИ ПЁРСЕЛЛ ПАЛЕСТРИНА ПУЩАЕВ ПАВЛОВ ПЕТРАРКА ПЕВЦОВ ПАНЮШКИН ПЕТРЕНКО РАСПУТИН РЫБНИКОВ РАТУШИНСКАЯ РАЗУМОВСКИЙ РАХМАНИНОВ РАВЕЛЬ РАУШЕНБАХ РУБЛЕВ РЕВИЧ РУБЦОВ РАТНЕР РОСТРОПОВИЧ РОДНЯНСКАЯ СВИРИДОВ СЕДАКОВА СЛУЦКИЙ СОЛЖЕНИЦЫН СОЛОВЬЕВ СТЕБЛОВ СТУПКА СКАРЛАТТИ САРАСКИНА САРАСАТЕ СОЛОУХИН СТОГОВ СОКУРОВ СТРУВЕ СИКОРСКИЙ СУИНБЕРН САНАЕВ СИЛЬВЕСТРОВ СОНЬКИНА СИНЯЕВА СТЕПУН ТЮТЧЕВ ТУРОВЕРОВ ТАРКОВСКИЙ ТЕРАПИАНО ТРАУБЕРГ ТКАЧЕНКО ТИССО ТАВЕНЕР ТОЛКИН ТОЛСТОЙ ТУРГЕНЕВ ТАРКОВСКИЙ УЖАНКОВ УМИНСКИЙ ФУДЕЛЬ ФЕТ ФЕДОСЕЕВ ФИЛЛИПС ФРА ФИРСОВ ФАСТ ФЕДОТОВ ХОТИНЕНКО ХОМЯКОВ ХАМАТОВА ХУДИЕВ ХЕРСОНСКИЙ ХОРУЖИЙ ЦВЕТАЕВА ЦФАСМАН ЧАЛИКОВА ЧУРИКОВА ЧЕЙН ЧЕХОВ ЧЕСТЕРТОН ЧЕРНЯК ЧАВЧАВАДЗЕ ЧУХОНЦЕВ ЧАПНИН ЧАРСКАЯ ШЕВЧУК ШУБЕРТ ШУМАН ШМЕМАН ШНИТКЕ ШМИТТ ШМЕЛЕВ ШНОЛЬ ШПОЛЯНСКИЙ ШТАЙН ЭЛГАР ЭПШТЕЙН ЮРСКИЙ ЮДИНА ЯМЩИКОВ