О ПроектеАпологетикаНовый ЗаветЛитургияПроповедьГалереиМузыкальная коллекцияКонтакты

Алфавитный указатель:

АБВГ
ДЕЖЗ
ИКЛМ
НОПР
СТУФ
ХЦЧШ
ЩЭЮЯ


Все имена на сайте

Все имена на сайте

АВЕРИНЦЕВ Сергей Сергеевич
АДАМОВИЧ Георгий Викторович
АРАБОВ Юрий Николаевич
АРХАНГЕЛЬСКИЙ Александр Николаевич
АСТАФЬЕВ Виктор Петрович
АХМАТОВА Анна Андреевна
АХМАДУЛИНА Белла Ахатовна
АДЕЛЬГЕЙМ Павел Анатольевич (протоиерей)
АНТОНИЙ [Андрей Борисович Блум] (митрополит)
АЛЕШКОВСКИЙ Петр Маркович
АЛЛЕГРИ Грегорио
АЛЬБИНОНИ Томазо
АЛЬФОНС X Мудрый
АМВРОСИЙ Медиоланский
АФОНИНА Сайда Мунировна
АРОНЗОН Леонид Львович
АМИРЭДЖИБИ Чабуа Ираклиевич
АРТЕМЬЕВ Эдуард Николаевич
АЛДАШИН Михаил Владимирович
АНДЕРСЕН Ларисса Николаевна
АНДЕРСЕН Ханс Кристиан
АЛЛЕНОВА Ольга
АНФИЛОВ Глеб Иосафович
АПУХТИН Алексей Николаевич
АФАНАСЬЕВ Леонид Николаевич
АКСАКОВ Иван Сергеевич
АНУФРИЕВА Наталия Даниловна
АРЦЫБУШЕВ Алексей Петрович
АНСИМОВ Георгий Павлович
АДРИАНА (монахиня) [Наталия Владимировна Малышева]
АЛЬШАНСКАЯ Елена Леонидовна
АРХАНГЕЛЬСКАЯ Анна Валерьевна
АЛЕКСЕЕВ Анатолий Алексеевич
АРКАДЬЕВ Михаил Александрович
АЛЕКСАНДРОВ Кирилл Михайлович
АРБЕНИНА Диана Сергеевна
АРШАКЯН Лев (иерей)
АБЕЛЬ Карл Фридрих
АЛФЁРОВА Ксения Александровна
БАЛЬМОНТ Константин Дмитриевич
БУНИН Иван Алексеевич
БЕХТЕЕВ Сергей Сергеевич
БИТОВ Андрей Георгиевич
БОНДАРЧУК Алёна Сергеевна
БОРОДИН Леонид Иванович
БУЛГАКОВ Михаил Афанасьевич
БУТУСОВ Вячеслав Геннадьевич
БОНХЁФФЕР Дитрих
БЕРЕСТОВ Валентин Дмитриевич
БРУКНЕР Антон
БРАМС Иоганнес
БРУХ Макс
БЕЛОВ Алексей
БЕРДЯЕВ Николай Александрович
БЕРЕЗИН Владимир Александрович
БЕРНАНОС Жорж
БЕРОЕВ Егор Вадимович
БРЭГГ Уильям Генри
БУНДУР Олег Семёнович
БАЛАКИРЕВ Милий Алексеевич
БАХ Иоганн Себастьян
БЕТХОВЕН Людвиг ван
БОРОДИН Александр Порфирьевич
БАТАЛОВ Алексей Владимирович
БЕНЕВИЧ Григорий Исаакович
БИЗЕ Жорж
БРЕГВАДЗЕ Нани Георгиевна
БУЗНИК Михаил Христофорович
БОРИСОВ Александр Ильич (священник)
БЛОХ Карл
БУЛГАКОВ Артем
БЕГЛОВ Алексей Львович
БЕХТЕРЕВА Наталья Петровна
БЕРЯЗЕВ Владимир Алексееич
БУОНИНСЕНЬЯ Дуччо ди
БРОДСКИЙ Иосиф Александрович
БАКУЛИН Мирослав Юрьевич
БАСИНСКИЙ Павел Валерьевич
БУКСТЕХУДЕ Дитрих
БУЛГАКОВ Сергий Николаевич (священник)
БАТИЩЕВА Янина Генриховна
БИБЕР Генрих
БАРКЛИ Уильям
БЕРХИН Владимир
БОРИСОВ Николай Сергеевич
БУЛЫГИН Павел Петрович
БОРОВИКОВСКИЙ Александр Львович
БЫКОВ Дмитрий Львович
БАЛАЯН Елена Владимировна
БИККУЛОВА Алёна Алексеевна
БЕЛАНОВСКИЙ Юрий Сергеевич
БУРОВ Алексей Владимирович
БАХРЕВСКИЙ Владислав Анатольевич
БАШУТИН Борис Валерьевич
БЕРЕЗОВА Юлия
БАБЕНКО Алёна Олеговна
БУЦКО Юрий Маркович
БОЛДЫШЕВА Ирина Валентиновна
БАК Дмитрий Петрович
БЕЛЛ Роб
БИБИХИН Владимир Вениаминович
БАРТ Карл
БУДЯШЕК Ян
БАЙТОВ Николай Владимирович
БАТОВ Олег Анатольевич (протоиерей)
БЕНИНГ Симон
БАЛТРУШАЙТИС Юргис Казимирович
БЕЛЬСКИЙ Станислав
БЕЛОХВОСТОВА Юлия
БЕЖИН Леонид Евгеньевич
БИРЮКОВА Марина
БОЕВ Пётр Анатольевич (иерей)
БЫКОВ Василь Владимирович
ВАРЛАМОВ Алексей Николаевич
ВАСИЛЬЕВА Екатерина Сергеевна
ВОЛОШИН Максимилиан Александрович
ВЯЗЕМСКИЙ Юрий Павлович
ВАРЛЕЙ Наталья Владимировна
ВИВАЛЬДИ Антонио
ВО Ивлин
ВОРОПАЕВ Владимир Алексеевич
ВИСКОВ Антон Олегович
ВОЗНЕСЕНСКАЯ Юлия Николаевна
ВИШНЕВСКАЯ Галина Павловна
ВИЛЕНСКИЙ Семен Самуилович
ВАСИЛИЙ (епископ) [Владимир Михайлович Родзянко]
ВОЛКОВ Павел Владимирович
ВЕЙЛЬ Симона
ВОДОЛАЗКИН Евгений Германович
ВОЛОДИХИН Дмитрий Михайлович
ВЕЛИЧАНСКИЙ Александр Леонидович
ВОЛЧКОВ Сергей Валерьевич
ВАРСОНОФИЙ (архимандрит) [Павел Иванович Плиханков]
ВЕРТИНСКАЯ Анастасия Александровна
ВДОВИЧЕНКОВ Владимир Владимирович
ВАССА [Ларина] (инокиня)
ВИНОГРАДОВ Леонид
ВАСИН Вячеслав Георгиевич
ВАРАЕВ Максим Владимирович (священник)
ВИТАЛИ Джованни Баттиста
ВУЙЧИЧ Ник
ВОСКРЕСЕНСКИЙ Семен Николаевич
ВЕЛИКАНОВ Павел Иванович (протоиерей)
ВАСИЛЮК Фёдор Ефимович
ВИКТОРИЯ Томас Луис
ВАЙГЕЛЬ Валентин
ВАНЬЕ Жан
ВЛАДИМИРСКИЙ Леонид Викторович
ВЫРЫПАЕВ Иван Александрович
ВОЛФ Мирослав
ГОЛЕНИЩЕВ-КУТУЗОВ Арсений Аркадьевич
ГАЛАКТИОНОВА Вера Григорьевна
ГАЛИЧ Александр Аркадьевич
ГАЛКИН Борис Сергеевич
ГЕЙЗЕНБЕРГ Вернер
ГЕТМАНОВ Роман Николаевич
ГИППИУС Зинаида Николаевна
ГОБЗЕВА Ольга Фроловна [монахиня Ольга]
ГОГОЛЬ Николай Васильевич
ГРАНИН Даниил Александрович
ГУМИЛЁВ Николай Степанович
ГУСЬКОВ Алексей Геннадьевич
ГУРЦКАЯ Диана Гудаевна
ГАЛЬЦЕВА Рената Александровна
ГОРОДОВА Мария Александровна
ГАЛЬ Юрий Владимирович
ГЛИНКА Михаил Иванович
ГРАДОВА Екатерина Георгиевна
ГАЙДН Йозеф
ГЕНДЕЛЬ Георг Фридрих
ГЕРМАН Расслабленный
ГРИГ Эдвард
ГОРБОВСКИЙ Глеб Яковлевич
ГАЛУППИ Бальдассаре
ГЛЮК Кристоф
ГУРЕЦКИЙ Хенрик Миколай
ГУМАНОВА Ольга
ГЕРМАН Анна
ГРИЛИХЕС Леонид (священник)
ГРААФ Фредерика(Мария) де
ГОРДИН Яков Аркадьевич
ГЛИНКА Елизавета Петровна (Доктор Лиза)
ГУРБОЛИКОВ Владимир Александрович
ГРИЦ Илья Яковлевич
ГРЫМОВ Юрий Вячеславович
ГОРИЧЕВА Татьяна Михайловна
ГВАРДИНИ Романо
ГУБАЙДУЛИНА София Асгатовна
ГОЛЬДШТЕЙН Дмитрий Витальевич
ГОРЮШКИН-СОРОКОПУДОВ Иван Силыч
ГРЕЧКО Георгий Михайлович
ГРИМБЛИТ Татьяна Николаевна
ГОРБАНЕВСКАЯ Наталья Евгеньевна
ГРИБ Андрей Анатольевич
ГОЛОВКОВА Лидия Алексеевна
ГАСЛОВ Игорь Владимирович
ГОДИНЕР Анна Вацлавовна
ГЕРЦЫК Аделаида Казимировна
ГНЕЗДИЛОВ Андрей Владимирович
ГУТНЕР Григорий Борисович
ГАРКАВИ Дмитрий Валентинович
ГОРОДЕЦКАЯ Надежда Даниловна
ГУПАЛО Георгий Михайлович
ГЕ Николай Николаевич
ГАЛИК Либор Серафим (священник)
ГЕЗАЛОВ Александр Самедович
ГЕНИСАРЕТСКИЙ Олег Игоревич
ГЕОРГИЙ [Жорж Ходр] (митрополит)
ГИППЕНРЕЙТЕР Юлия Борисовна
ГРЕБЕНЩИКОВ Борис Борисович
ГРАММАТИКОВ Владимир Александрович
ГУЛЯЕВ Георгий Анатольевич (протоиерей)
ГУМЕРОВА Анна Леонидовна
ГОРОДНИЦКИЙ Александр Моисеевич
ГИОРГОБИАНИ Давид
ГОЛЬЦМАН Ян Янович
ГАНДЛЕВСКИЙ Сергей Маркович
ГЕНИЕВА Екатерина Юрьевна
ГЛУХОВСКИЙ Дмитрий Алексеевич
ГРУНИН Юрий Васильевич
ДЮЖЕВ Дмитрий Петрович
ДОРЕ Гюстав
ДЕМЕНТЬЕВ Андрей Дмитриевич
ДЕСНИЦКИЙ Андрей Сергеевич
ДОВЛАТОВ Сергей Донатович
ДОСТОЕВСКИЙ Фёдор Михайлович
ДРУЦЭ Ион
ДИКИНСОН Эмили
ДЕБЮССИ Клод
ДВОРЖАК Антонин
ДАРГОМЫЖСКИЙ Александр Сергеевич
ДОНН Джон
ДВОРКИН Александр Леонидович
ДУНАЕВ Михаил Михайлович
ДАНИЛОВА Анна Александровна
ДЖОТТО ди Бондоне
ДИОДОРОВ Борис Аркадьевич
ДЬЯЧКОВ Александр Андреевич
ДЖЕССЕН Джианна
ДЖАБРАИЛОВА Мадлен Расмиевна
ДРОЗДОВ Николай Николаевич
ДАНИЛОВ Дмитрий Алексеевич
ДИМИТРИЙ (иеромонах) [Михаил Сергеевич Першин]
ДИККЕНС Чарльз
ДОРОНИНА Татьяна Васильевна
ДЕНИСОВ Эдисон Васильевич
ДАНИЛОВ Анатолий Евгеньевич
ДАНИЛОВА Юлия
ДОРМАН Елена Юрьевна
ДРАГУНСКИЙ Денис Викторович
ДУДЧЕНКО Андрей (протоиерей)
ДЕГЕН Ион Лазаревич
ЕСАУЛОВ Иван Андреевич
ЕМЕЛЬЯНЕНКО Федор Владимирович
ЕЛЬЧАНИНОВ Александр Викторович (священник)
ЕГЕРШТЕТТЕР Франц
ЖИРМУНСКАЯ Тамара Александровна
ЖУКОВСКИЙ Василий Андреевич
ЖИДКОВ Юрий Борисович
ЖУРИНСКАЯ Марина Андреевна
ЖИЛЬСОН Этьен Анри
ЖИЛЛЕ Лев (архимандрит)
ЖИВОВ Виктор Маркович
ЖАДОВСКАЯ Юлия Валериановна
ЖИГУЛИН Анатолий Владимирович
ЖЕЛЯБИН-НЕЖИНСКИЙ Олег
ЖИРАР Рене
ЗАЛОТУХА Валерий Александрович
ЗОЛОТУССКИЙ Игорь Петрович
ЗУБОВ Андрей Борисович
ЗАНУССИ Кшиштоф
ЗВЯГИНЦЕВ Андрей Петрович
ЗАХАРОВ Марк Анатольевич
ЗОРИН Александр Иванович
ЗАХАРЧЕНКО Виктор Гаврилович
ЗЕЛИНСКАЯ Елена Константиновна
ЗАБОЛОЦКИЙ Николай Алексеевич
ЗОЛОТОВ Андрей
ЗОЛОТОВ Андрей Андреевич
ЗАБЕЖИНСКИЙ Илья Аронович
ЗАЙЦЕВ Андрей
ЗОЛОТУХИН Денис Валерьевич (священник)
ЗАЙЦЕВА Татьяна
ЗОЛЛИ Исраэль
ЗЕЛИНСКИЙ Владимир Корнелиевич (протоиерей)
ЗОБИН Григорий Соломонович
ИВАНОВ Вячеслав Иванович
ИСКАНДЕР Фазиль Абдулович
ИВАНОВ Георгий Владимирович
ИЛЬИН Владимир Адольфович
ИГНАТОВА Елена Алексеевна
ИЛАРИОН (митрополит) [Григорий Валериевич Алфеев]
ИАННУАРИЙ (архимандрит) [Дмитрий Яковлевич Ивлев]
ИЛЬЯШЕНКО Александр Сергеевич (священник)
ИЛЬИН Иван Александрович
ИЛЬКАЕВ Радий Иванович
ИВАНОВ Вячеслав Всеволодович
КОНАЧЕВА Светлана Александровна
КАБАКОВ Александр Абрамович
КАБЫШ Инна Александровна
КАРАХАН Лев Маратович
КИБИРОВ Тимур Юрьевич
КИНЧЕВ Константин Евгеньевич
КОЗЛОВ Иван Иванович
КОЛЛИНЗ Френсис Селлерс
КОНЮХОВ Фёдор Филлипович (диакон)
КОПЕРНИК Николай
КУБЛАНОВСКИЙ Юрий Михайлович
КУРБАТОВ Валентин Яковлевич
КУСТУРИЦА Эмир
КУЧЕРСКАЯ Майя Александровна
КУШНЕР Александр Семенович
КАПЛАН Виталий Маркович
КУРАЕВ Андрей Вячеславович (протодиакон)
КОРМУХИНА Ольга Борисовна
КУХИНКЕ Норберт
КУПЧЕНКО Ирина Петровна
КЛОДЕЛЬ Поль
КОЗЛОВ Максим Евгеньевич (священник)
КАЛИННИКОВ Василий Сергеевич
КОРЕЛЛИ Арканджело
КАРОЛЬСФЕЛЬД Юлиус
КИРИЛЛОВА Ксения
КЕКОВА Светлана Васильевна
КОРЖАВИН Наум Моисеевич
КРЮЧКОВ Павел Михайлович
КРУГЛОВ Сергий Геннадьевич (священник)
КРАВЦОВ Константин Павлович (священник)
КНАЙФЕЛЬ Александр Аронович
КИКТЕНКО Вячеслав Вячеславович
КУРЕНТЗИС Теодор
КЫРЛЕЖЕВ Александр Иванович
КОШЕЛЕВ Николай Андреевич
КЮИ Цезарь Антонович
КОРЧАК Януш
КЛОДТ Евгений Георгиевич
КРАСНИКОВА Ольга Михайловна
КОРОЛЕНКО Псой
КЬЕРКЕГОР Серен
КОВАЛЬДЖИ Владимир
КОВАЛЬДЖИ Кирилл Владимирович
КОРИНФСКИЙ Аполлон Аполлонович
КЮХЕЛЬБЕКЕР Вильгельм Карлович
КОЗЛОВСКИЙ Иван Семёнович
КАРПОВ Сергей Павлович
КАМБУРОВА Елена Антоновна
КРАСИЛЬНИКОВ Сергей Александрович
КОПЕЙКИН Кирилл (протоиерей)
КАЛЕДА Кирилл Глебович (протоиерей)
КРАСНОВА Татьяна Викторовна
КРИВОШЕИНА Ксения Игоревна
КОТОВ Андрей Николаевич
КОРНОУХОВ Александр Давыдович
КЛЮКИНА Ольга Петровна
КАССИЯ
КРАВЕЦ Сергей Леонидович
КАЗАРНОВСКАЯ Любовь Юрьевна
КРАВЕЦКИЙ Александр Геннадьевич
КРИВУЛИН Виктор Борисович
КОСТЮКОВ Леонид Владимирович
КЛЕМАН Оливье
КУКИН Михаил Юрьевич
КОНАНОС Андрей (архимандрит)
КИРИЛЛОВ Игорь Леонидович
КАЛЛИСТ [Тимоти Уэр ] (митрополит)
КРИВОШЕИН Никита Игоревич
КИТНИС Тимофей
КИНДИНОВ Евгений Арсеньевич
КЛИМОВ Дмирий (протоиерей)
КОЗЫРЕВ Алексей Павлович
КУПРИЯНОВ Борис Леонидович (протоиерей)
КОКИН Илья Анатольевич (диакон)
КНЯЗЕВ Евгений Владимирович
КРАПИВИН Владислав Петрович
КЕННЕТ Клаус
КОЛОНИЦКИЙ Борис Иванович
ЛИЕПА Илзе
ЛИПКИН Семён Израилевич
ЛЮБОЕВИЧ Дивна
ЛОПАТКИНА Ульяна Вячеславовна
ЛОШИЦ Юрий Михайлович
ЛЕВИТАНСКИЙ Юрий Давыдович
ЛЕРМОНТОВ Михаил Юрьевич
ЛУНГИН Павел Семенович
ЛЬЮИС Клайв Стейплз
ЛУКЬЯНОВА Ирина Владимировна
ЛИСНЯНСКАЯ Инна Львовна
ЛЕГОЙДА Владимир Романович
ЛЮБИМОВ Илья Петрович
ЛОКАТЕЛЛИ Пьетро
ЛЮБАК Анри де
ЛАЛО Эдуар
ЛЕОНОВ Андрей Евгеньевич
ЛОСЕВА Наталья Геннадьевна
ЛИЕПА Андрис Марисович
ЛЯДОВ Анатолий Константинович
ЛАРШЕ Жан-Клод
ЛОСЕВ Алексей Федорович
ЛИСТ Ференц
ЛЮЛЛИ Жан-Батист
ЛЕГА Виктор Петрович
ЛОБАНОВ Валерий Витальевич
ЛЮБИМОВ Борис Николаевич
ЛЕВШЕНКО Борис Трифонович (священник)
ЛОРГУС Андрей Вадимович (священник)
ЛАССО Орландо
ЛЮБИЧ Кьяра
ЛУЧЕНКО Ксения Валерьевна
ЛЮБШИН Станислав Андреевич
ЛЕОНОВ Евгений Павлович
ЛАВЛЕНЦЕВ Игорь Вячеславович
ЛЮДОГОВСКИЙ Феодор (иерей)
ЛЮБИМОВ Григорий Александрович
ЛАВРОВ Владимир Михайлович
ЛЕОНОВИЧ Владимир Николаевич
ЛОПУШАНСКИЙ Константин Сергеевич
ЛИТВИНОВ Александр Михайлович
ЛУЧКО Клара Степановна
ЛАВДАНСКИЙ Александр Александрович
ЛОБЬЕ де Патрик
ЛАШКОВА Вера Иосифовна
ЛИПОВКИНА Татьяна
ЛОРЕНЦЕТТИ Амброджо
ЛОТТИ Антонио
ЛУКИН Павел Владимирович
ЛАШИН Емилиан Владимирович
МАЙКОВ Апполон Николаевич
МАКДОНАЛЬД Джордж
МАКОВЕЦКИЙ Сергей Васильевич
МАКОВСКИЙ Сергей Константинович
МАКСИМОВ Андрей Маркович
МАМОНОВ Пётр Николаевич
МАНДЕЛЬШТАМ Осип Эмильевич
МИНИН Владимир Николаевич
МИРОНОВ Евгений Витальевич
МОТЫЛЬ Владимир Яковлевич
МУРАВЬЕВА Ирина Вадимовна
МИЛЛИКЕН Роберт Эндрюс
МЮРРЕЙ Джозеф Эдвард
МАРКОНИ Гульельмо
МАТОРИН Владимир Анатольевич
МЕДУШЕВСКИЙ Вячеслав Вячеславович
МОРИАК Франсуа
МАРТЫНОВ Владимир Иванович
МЕНДЕЛЬСОН Феликс
МИРОНОВА Мария Андреевна
МАЛЕР Густав
МУСОРГСКИЙ Модест Петрович
МОЦАРТ Вольфганг Амадей
МАНФРЕДИНИ Франческо Онофрио
МИХАЙЛОВА Марина Валентиновна
МЕНЬ Александр (протоиерей)
МИХАЙЛОВ Александр Николаевич
МЕРЗЛИКИН Андрей Ильич
МАССНЕ Жюль
МАРЧЕЛЛО Алессандро
МАКИН Андрей Сергеевич
МАШО Гийом де
МАХНАЧ Владимир Леонидович
МАШЕГОВ Алексей
МЕРКЕЛЬ Ангела
МЕЛАМЕД Игорь Сунерович
МОНТИ Витторио
МИЛЛЕР Лариса Емельяновна
МОЖЕГОВ Владимир
МАКАРСКИЙ Антон Александрович
МАКАРИЙ (иеромонах) [Марк Симонович Маркиш]
МИТРОФАНОВ Георгий Николаевич (священник)
МОЩЕНКО Владимир Николаевич
МОГУТИН Юрий Николаевич
МИНДАДЗЕ Александр Анатольевич
МЕЛЬНИКОВА Анастасия Рюриковна
МИКИТА Андрей Иштванович
МАТВИЕНКО Игорь Игоревич
МЕЖЕНИНА Лариса Николаевна
МАРИЯ (монахиня) [Елизавета Юрьевна Пиленко]
МИРСКИЙ Георгий Ильич
МАЛАХОВА Лилия
МАРКИНА Надежда Константиновна
МОЛЧАНОВ Владимир Кириллович
МАГГЕРИДЖ Малькольм
МЕЛЛО Альберто
МОРОЗОВ Александр Олегович
МАКНОТОН Джон
МЕЕРСОН Ольга
МЕЕРСОН-АКСЕНОВ Михаил Георгиевич (протоиерей)
МИТРОФАНОВА Алла Сергеевна
МЕНЬШОВА Юлия Владимировна
МАЗЫРИН Александр (иерей)
МУРАВЬЁВ Алексей Владимирович
МАЛЬЦЕВА Надежда Елизаровна
МАГИД Сергей Яковлевич
МАРЕ Марен
МИРОНЕНКО Сергей Владимирович
НАРЕКАЦИ Григор
НЕКРАСОВ Николай Алексеевич
НЕПОМНЯЩИЙ Валентин Семенович
НИКОЛАЕВ Юрий Александрович
НИКОЛАЕВА Олеся Александровна
НЬЮТОН Исаак
НИКОЛАЙ [ Никола Велимирович ] (епископ)
НОРШТЕЙН Юрий Борисович
НЕГАТУРОВ Вадим Витальевич
НЕСТЕРЕНКО Евгений Евгеньевич
НОВИКОВ Денис Геннадьевич
НЕЖДАНОВ Владимир Васильевич (священник)
НЕСТЕРЕНКО Василий Игоревич
НЕКТАРИЙ (игумен) [Родион Сергеевич Морозов]
НАДСОН Семён Яковлевич
НИКИТИН Иван Саввич
НИКОЛАЙ [Николай Хаджиниколау] (митрополит)
НАЗАРОВ Александр Владимирович
НИВА Жорж
НИШНИАНИДЗЕ Шота Георгиевич
НИКУЛИН Николай Николаевич
ОКУДЖАВА Булат Шалвович
ОСИПОВ Алексей Ильич
ОРЕХОВ Дмитрий Сергеевич
ОРЛОВА Василина Александровна
ОСТРОУМОВА Ольга Михайловна
ОЦУП Николай Авдеевич
ОГОРОДНИКОВ Александр Иоильевич
ОБОЛДИНА Инга Петровна
ОХАПКИН Олег Александрович
ОРЕХАНОВ Георгий Леонидович (протоиерей)
ПАНТЕЛЕЕВ Леонид
ПАСКАЛЬ Блез
ПАСТЕР Луи
ПАСТЕРНАК Борис Леонидович
ПИРОГОВ Николай Иванович
ПЛАНК Макс
ПЛЕЩЕЕВ Алексей Николаевич
ПОГУДИН Олег Евгеньевич
ПОЛОНСКИЙ Яков Петрович
ПОЛЯКОВА Надежда Михайловна
ПОЛЯНСКАЯ Екатерина Владимировна
ПРОШКИН Александр Анатольевич
ПУШКИН Александр Сергеевич
ПАВЛОВИЧ Надежда Александровна
ПЕГИ Шарль
ПРОКОФЬЕВА Софья Леонидовна
ПЕТРОВА Татьяна Юрьевна
ПЯРТ Арво
ПОЛЕНОВ Василий Дмитриевич
ПЕРГОЛЕЗИ Джованни
ПЁРСЕЛЛ Генри
ПАЛЕСТРИНА Джованни Пьерлуиджи
ПЕТР (игумен) [Валентин Андреевич Мещеринов]
ПУЩАЕВ Юрий Владимирович
ПУЗАКОВ Алексей Александрович
ПАВЛОВ Олег Олегович
ПРОСКУРИНА Светлана Николаевна
ПАНИЧ Светлана Михайловна
ПЕЛИКАН Ярослав
ПОЛИКАНИНА Валентина Петровна
ПЬЕЦУХ Вячеслав Алексеевич
ПЕТРАРКА Франческо
ПУСТОВАЯ Валерия Ефимовна
ПЕВЦОВ Дмитрий Анатольевич
ПАНЮШКИН Валерий Валерьевич
ПОЗДНЯЕВА Кира
ПИВОВАРОВ Юрий Сергеевич
ПОРОШИНА Мария Михайловна
ПЕТРЕНКО Алексей Васильевич
ПАРРАВИЧИНИ Эльвира
ПРЕЛОВСКИЙ Анатолий Васильевич
ПАНТЕЛЕИМОН [Аркадий Викторович Шатов] (епископ)
ПРЕКУП Игорь (священник)
ПЕТРАНОВСКАЯ Людмила Владимировна
ПОДОБЕДОВА Ольга Ильинична
ПОПОВА Ольга Сигизмундовна
ПАРФЕНОВ Филипп (священник)
ПЛОТКИНА Алла Григорьевна
ПАРХОМЕНКО Сергей Борисович
ПАЗЕНКО Егор Станиславович
ПРОХОРОВА Ирина Дмитриевна
ПАГЫН Сергей Анатольевич
РАСПУТИН Валентин Григорьевич
РОМАНОВ Константин Константинович (КР)
РЫБНИКОВ Алексей Львович
РАТУШИНСКАЯ Ирина Борисовна
РОСС Рональд
РАНЦАНЕ Анна
РАЗУМОВСКИЙ Феликс Вельевич
РАХМАНИНОВ Сергей Васильевич
РАВЕЛЬ Морис
РАУШЕНБАХ Борис Викторович
РУБЛЕВ Андрей
РИМСКИЙ-КОРСАКОВ Николай Андреевич
РЕВИЧ Александр Михайлович
РУБЦОВ Николай Михайлович
РАТНЕР Лилия Николаевна
РОСТРОПОВИЧ Мстислав Леопольдович
РОГИНСКИЙ Арсений Борисович
РОЗЕНБЛЮМ Константин Витольд
РЕШЕТОВ Алексей Леонидович
РОГОВЦЕВА Ада Николаевна
РЫЖЕНКО Павел Викторович
РОДНЯНСКАЯ Ирина Бенционовна
РИЛЬКЕ Райнер Мария
РОШЕ Константин Константинович
РАКИТИН Александр Анатольевич
РОМАНЕНКО Татьяна Анатольевна
РЯШЕНЦЕВ Юрий Евгеньевич
РАЗУМОВ Анатолий Яковлевич
РУЛИНСКИЙ Василий Васильевич
СВИРИДОВ Георгий Васильевич
СЕДАКОВА Ольга Александровна
СЛУЦКИЙ Борис Абрамович
СМОКТУНОВСКИЙ Иннокентий Михайлович
СОЛЖЕНИЦЫН Александрович Исаевич
СОЛОВЬЕВ Владимир Сергеевич
СОЛОДОВНИКОВ Александр Александрович
СТЕБЛОВ Евгений Юрьевич
СТУПКА Богдан Сильвестрович
СОКОЛОВ-МИТРИЧ Дмитрий Владимирович
СМОЛЛИ Ричард
СЭЙЕРС Дороти
СМОЛЬЯНИНОВА Евгения Валерьевна
СТЕПАНОВ Юрий Константинович
СИМОНОВ Константин Михайлович
СМОЛЬЯНИНОВ Артур Сергеевич
СЕДОВ Константин Сергеевич
СОПРОВСКИЙ Александр Александрович
СКАРЛАТТИ Алессандро
САРАСКИНА Людмила Ивановна
САМОЙЛОВ Давид Самуилович
САРАСАТЕ Пабло
СТРАДЕЛЛА Алессандро
СУРОВА Людмила Васильевна
СЛУЧЕВСКИЙ Николай Владимирович
СОКОЛОВ Александр Михайлович
СОЛОУХИН Владимир Алексеевич
СТОГОВ Илья Юрьевич
СЕН-САНС Камиль
СОКУРОВ Александр Николаевич
СТРУВЕ Никита Алексеевич
СОЛЖЕНИЦЫН Игнат Александрович
СИКОРСКИЙ Игорь Иванович
СУИНБЕРН Ричард
САВВА (Мажуко) архимандрит
САНАЕВ Павел Владимирович
СИЛЬВЕСТРОВ Валентин Васильевич
СТЕФАНОВИЧ Николай Владимирович
СОНЬКИНА Анна Александровна
СИНЯЕВА Ольга
СОЛОНИЦЫН Алексей Алексеевич
САЛИМОН Владимир Иванович
СВЕТОЗАРСКИЙ Алексей Константинович
СКУРАТ Константин Ефимович
СВЕШНИКОВА Мария Владиславовна
СЕНЬЧУКОВА Мария Сергеевна [ инокиня Евгения ]
СЕЛЕЗНЁВ Михаил Георгиевич
САВЧЕНКО Николай (священник)
СПИВАКОВСКИЙ Павел Евсеевич
САДОВНИКОВА Елена Юрьевна
СЕН-ЖОРЖ Жозеф
СУДАРИКОВ Виктор Андреевич
САММАРТИНИ Джованни Баттиста
САНДЕРС Скип и Гвен
СКВОРЦОВ Ярослав Львович
СТЕПАНОВА Мария Михайловна
САРАБЬЯНОВ Владимир Дмитриевич
СЛАДКОВ Дмитрий Владимирович
СТОРОЖЕВА Вера Михайловна
СИГОВ Константин Борисович
СТЕПУН Фёдор Августович
СЕНДЕРОВ Валерий Анатольевич
СВЕЛИНК Ян
СТЕРЖАКОВ Владимир Александрович
СТРУКОВА Алиса
СУХИХ Игорь Николаевич
ТЮТЧЕВ Фёдор Иванович
ТУРОВЕРОВ Николай Николаевич
ТАРКОВСКИЙ Михаил Александрович
ТЕРАПИАНО Юрий Константинович
ТОНУНЦ Елена Константиновна
ТРАУБЕРГ Наталья Леонидовна
ТАУНС Чарльз
ТОКМАКОВ Лев Алексеевич
ТКАЧЕНКО Александр
ТЕУНИКОВА Юлия Александровна
ТАРТИНИ Джузеппе
ТИССО Джеймс
ТРОШИН Валерий Владимирович
ТАХО-ГОДИ Аза (Наталья) Алибековна
ТАВЕНЕР Джон
ТОЛКИН Джон Рональд Руэл
ТРАНСТРЁМЕР Тумас
ТАРИВЕРДИЕВ Микаэл Леонович
ТЕПЛИЦКИЙ Виктор (протоиерей)
ТРОСТНИКОВА Елена Викторовна
ТОЛСТОЙ Алексей Константинович
ТУРГЕНЕВ Иван Сергеевич
ТЕПЛЯКОВ Виктор Григорьевич
ТИМОФЕЕВ Александр (священник)
ТИРИ Жан-Франсуа
ТАРКОВСКИЙ Арсений Александрович
ТЕЙЛОР Чарльз
ТАРАСОВ Аркадий Евгеньевич
ТЕРСТЕГЕН Герхард
ТАЛАШКО Владимир Дмитриевич
ТУРОВА Варвара
УЖАНКОВ Александр Николаевич
УОЛД Джордж
УМИНСКИЙ Алексей (священник)
УСПЕНСКИЙ Михаил Глебович
УЗЛАНЕР Дмитрий
УГЛОВ Николай Владимирович
УСПЕНСКИЙ Федор Борисович
УЛИЦКАЯ Людмила Евгеньевна
ФУДЕЛЬ Сергей Иосифович
ФЕТ Афанасий Афанасьевич
ФЕДОСЕЕВ Владимир Иванович
ФИЛЛИПС Уильям
ФРА БЕАТО АНДЖЕЛИКО
ФРАНК Семён Людвигович
ФИРСОВ Сергей Львович
ФЕСТЮЖЬЕР Андре-Жан
ФАСТ Геннадий (священник)
ФОРЕСТ Джим
ФЕОДОРИТ (иеродиакон) [Сергей Валентинович Сеньчуков]
ФОФАНОВ Константин Михайлович
ФЕДОТОВ Георгий Петрович
ФРАНКЛ Виктор
ФЛАМ Людмила Сергеевна
ФЛОРОВСКИЙ Георгий Васильевич (протоиерей)
ФОМИН Игорь (протоиерей)
ФИЛАТОВ Леонид Алексеевич
ФЕДЕРМЕССЕР Анна Константиновна
ХОТИНЕНКО Владимир Иванович
ХОМЯКОВ Алексей Степанович
ХОДАСЕВИЧ Владислав Фелицианович
ХАМАТОВА Чулпан Наилевна
ХАБЬЯНОВИЧ-ДЖУРОВИЧ Лиляна
ХУДИЕВ Сергей Львович
ХЕРСОНСКИЙ Борис Григорьевич
ХИЛЬДЕГАРДА Бингенская
ХОРУЖИЙ Сергей Сергеевич
ХЛЕБНИКОВ Олег Никитьевич
ХЕТАГУРОВ Коста Леванович
ХОРИНЯК Алевтина Петровна
ХЛЕВНЮК Олег Витальевич
ХИЛЛМАН Кристофер
ХОПКО Фома Иванович (протопресвитер)
ЦИПКО Александр Сергеевич
ЦВЕТАЕВА Анастасия Ивановна
ЦФАСМАН Михаил Анатольевич
ЦВЕЛИК Алексей Михайлович
ЦЫПИН Владислав Александрович (протоиерей)
ЧАЛИКОВА Галина Владленовна
ЧУРИКОВА Инна Михайловна
ЧЕРЕНКОВ Федор Федорович
ЧЕЙН Эрнст
ЧАЙКОВСКАЯ Елена Анатольевна
ЧЕХОВ Антон Павлович
ЧЕСТЕРТОН Гилберт
ЧЕРНЯК Андрей Иосифович
ЧЕРНИКОВА Татьяна Васильевна
ЧИЧИБАБИН Борис Алексеевич
ЧИСТЯКОВ Георгий Петрович (священник)
ЧЕРКАСОВА Елена Игоревна
ЧАВЧАВАДЗЕ Елена Николаевна
ЧУХОНЦЕВ Олег Григорьевич
ЧАВЧАВАДЗЕ Зураб Михайлович
ЧАПНИН Сергей Валерьевич
ЧАРСКАЯ Лидия Алексеевна
ЧЕРНЫХ Наталия Борисовна
ЧИМАБУЭ Ченни ди Пепо
ЧУКОВСКАЯ Елена Цезаревна
ЧЕЙГИН Петр Николаевич
ШЕМЯКИН Михаил Михайлович
ШЕВЧУК Юрий Юлианович
ШАНГИН Никита Генович
ШИРАЛИ Виктор Гейдарович
ШАВЛОВ Артур
ШЕВАРОВ Дмитрий Геннадьевич
ШУБЕРТ Франц
ШУМАН Роберт
ШМЕМАН Александр Дмитриевич (священник)
ШНИТКЕ Альфред Гарриевич
ШМИТТ Эрик-Эммануэль
ШАТАЛОВА Соня
ШАГИН Дмитрий Владимирович
ШУЛЬЧЕВА-ДЖАРМАН Ольга Александровна
ШТЕЙН Ася Владимировна
ШМЕЛЕВ Иван Сергеевич
ШНОЛЬ Дмитрий Эммануилович
ШАЦКОВ Андрей Владиславович
ШЕСТИНСКИЙ Олег Николаевич
ШВАРЦ Елена Андреевна
ШИК Елизавета Михайловна
ШИЛОВА Ольга
ШПОЛЯНСКИЙ Михаил (протоиерей)
ШМАИНА-ВЕЛИКАНОВА Анна Ильинична
ШВЕД Дмитрий Иванович
ШЛЯХТИН Роман
ШМИДТ Вильям Владимирович
ШТАЙН Эдит
ШОСТАКОВИЧ Дмитрий Дмитриевич
ШМЕЛЁВ Алексей Дмитриевич
ШНУРОВ Константин Сергеевич
ШОРОХОВА Татьяна Сергеевна
ШАУБ Игорь Юрьевич
ЩЕПЕНКО Михаил Григорьевич
ЭЛИОТ Томас Стернз
ЭКЛС Джон
ЭЛГАР Эдуард
ЭЛИТИС Одиссеас
ЭППЛЕ Николай Владимирович
ЭПШТЕЙН Михаил Наумович
ЭГГЕРТ Константин Петрович
ЭЛЬ ГРЕКО
ЭДЕЛЬШТЕЙН Георгий (протоиерей)
ЮРСКИЙ Сергей Юрьевич
ЮРЧИХИН Фёдор Николаевич
ЮДИНА Мария Вениаминовна
ЮРЕВИЧ Андрей (протоиерей)
ЮРЕВИЧ Ольга
ЯМЩИКОВ Савва Васильевич
ЯЗЫКОВА Ирина Константиновна
ЯКОВЛЕВ Антон Юрьевич
ЯМБУРГ Евгений Александрович
ЯННАРАС Христос
ЯРОВ Сергей Викторович

Рекомендуем

Абсолютная жертва Голгофы "Даже если Нарнии нет..." Вера без привилегий С любимыми не разводитесь Двери ада заперты изнутри Расцерковление Технический христианин Мифы сексуального просвещения Последие Времена Нисхождение во ад Христианство и культура Что делать с духом уныния? Что такое вера? Цена Победы Сироты напоказ Ты не один! Про ад и смерть Основная форма человечности Сложный человек как цель Оправдание веры Истина православия Зачем постился Христос? Жизнь за гробом Моя судьба Родина там, где тебя любят Не подавляйте боли разлуки Дом нетерпимости Сучок в чужом глазу Необразцовая семья Демонская твердыня Русский грех и русское спасение Кто мы? История моего заключения Мученик - означает "свидетель" Почему я перешла в православие Всех ли вывел из ада Христос? Что дало России православное христианство Право на мракобесие Если тебя обидели, бросили, предали В больничной палате Мадонна из метро Болезнь и религия Страна не упырей "Я был болен..." Совесть От виртуального христианства к реальному Картина мира Почему мои дети ходят в Церковь Божья любовь в псалмах Благая Весть Серебро Господа моего Каждый человек незаменим О судьбах человеческих "Вера - дело сердца" Антирелигиозная религия Пятнадцать вопросов атеистов Христианская жизнь как сверхприродная Можно и нужно об этом говорить Логика троичности "Душа разорвана..." Ecce Homo "Я дитя неверия и сомнения..." Мир, полный добра Крестик в пыли Все впереди Пасхальные письма Как жить с диагнозом Слишком поздно О страхе исповедания веры Единство несоединимого Убитая совесть Об антихристовом добре Чему учит смерть? Из истории русского сопротивления Религиозность Пушкина Тем, кто потерял смысл жизни Свет Церкви Рай и ад О Чудесах Книга Иова Светлой памяти Кровь мучеников есть семя Церкви Теология от первого лица Смысл удивления Начало света Как рассказать о вере? Право на красоту Любовь и пустота Осень жизни



Версия для печати

ШЕВАРОВ Дмитрий Геннадьевич ( род. 1962)

Статьи   |   Интервью   |   Проза
ШЕВАРОВ Дмитрий Геннадьевич

Дмитрий Геннадбевич ШЕВАРОВ родился  04 июня 1962 года в Барнауле. Начальную школу окончил в Вологде, среднюю — в Свердловске. В 1979 году поступил на факультет журналистики Уральского государственного университета им. Горького. В 1983 году за публикации в газете «Вечерний Свердловск» был отмечен премией областного отделения Союза журналистов и принят в Союз журналистов СССР. После окончания университета в 1984 году служил в Советской Армии (спецчасти ВВ МВД СССР, командир взвода, замкомроты). Работал в «Комсомольской правде», журналах «Новый мир», «Урал», «Смена», «Дружба народов», «Знамя». Лауреат премии Союза журналистов «Золотое перо России» (2000), стипендиат премии имени Аполлона Григорьева (2000), лауреат премии Москвы в области журналистики (2005). Член Союза писателей Москвы.
Опубликовал книги прозы «Жители травы» (2000), «За живой водой» (2001), «Освещённые солнцем» (2004), сборник очерков «Добрые лица» (2010).
                   


Дмитрий Геннадьевич ШЕВАРОВ: статьи

Дмитрий Геннадьевич ШЕВАРОВ (род. 1962) - журналист, эссеист, прозаик, литературный критик: Доброе словоИнтервью | Проза.

СКАЗКА С ГРУСТНЫМИ ГЛАЗАМИ

Много лет занимаясь с детьми русской словесностью в воскресной школе, я вижу, что дети, к счастью, остаются детьми. Сказки, написанные детьми 1960-х и 70-х годов, и сказки современных детей — они написаны в одном пространстве, в пространстве Божьего мира. Да, изменились герои и обстоятельства, грустнее стала интонация, но разве это можно сравнить с теми переменами, что произошли в «зоне ответственности» взрослых — в СМИ, к примеру? Не говорю о телевидении, но положите рядом газеты 1979 года и 2009-го — впечатление такое, что они набраны на разных языках и вышли на разных планетах.

Как это ни покажется странным, мир детства оказался духовно устойчивее мира взрослых. Он сохранил то, что социологи называют базовыми ценностями. И здесь наше детство прекрасно аукается с детством наших детей и внуков. Сказки нынешних малышей абсолютно созвучны сказкам советских детей. И в тех, и в других (если только в текст не вмешивались педагоги и родители) почти всегда — открытый финал, явная или скрытая недоговоренность.

С нашей, взрослой, точки зрения такая сказка обрывается как раз там, где воображению стоило бы развернуться. Мы не сразу примечаем в детских текстах тающего облачка грусти, вздоха по райскому устроению всей планеты и всей Вселенной, а не одного лишь сказочного мира.

Из самых благих намерений мы стараемся подсказать юному сочинителю, как можно весело и лихо завершить сказку. Но наш сочинитель отчего-то медлит, поглядывает в окно или ковыряет в носу, а этого мы уже снести не можем. «Сядь хорошенько, оставь в покое нос…» И дался же нам этот нос!
Мы принуждаем ребенка к соблюдению приличий, к сосредоточенности, к тому, чтобы завершить начатое, а в действительности мы это начатое грубо обрываем. Ребенок задумался — это же именно та драгоценная минута, то драгоценное состояние, из которого рождается творчество.
Когда я слышу в транспорте или на улице окрики взрослых, обращенные к детям («Ты о чем там задумался?», «Ты чего сегодня такой тормозной?», «А ну-ка не зевай, пошевеливайся!»), то с благодарностью вспоминаю свое детство. Мои дед и бабушка не ругали меня за то, что я был медлителен, рассеян и хронически задумчив. Помню, летом, когда двор вечером пустел, я долго сидел на заборе и просто смотрел на небо, на вековые тополя за рекой, на стаи галок, на то, как солнце заходит и какая-то нездешняя, неземная красота растекается по горизонту. Чудесные минуты. Но со стороны-то это выглядело как вопиющее безделье: мальчишка, к тому же школьник первого класса, а сидит и буквально считает ворон!

 Мы видим перед собой только детскую рассеянность, лень, брошенный листок, где написано «как курица лапой», не догадываясь, что ребенку иногда необходимо послушать, как бьется его сердце, послушать тишину, убежать за горизонт того, что можно выразить словами. Это не пустая мечтательность эгоиста, о вреде которой предупреждают труды святых отцов. Говоря высокими словами, это готовность души услышать глас Божий. Это то, о чем писала Ахматова:

О, есть неповторимые слова,
Кто их сказал —
    истратил слишком много.
Неистощима только синева
Небесная и милосердье Бога.


Мы-то в словах и речах наших так поистратились, что забыли: многоточие говорит больше, чем точка, а недоговоренность иногда важнее моральной сентенции.

Как и в сказках детей 1960-х и 70-х годов, в сказках, написанных сегодняшними детьми, нет юмора во взрослом понимании. Конечно, дети любят веселые истории, но сами почему-то писать смешно не хотят. Детское восприятие жизни всегда серьезно (кстати, вы заметили, что малыши никогда не понимают — над чем смеются старшие?).

Там, где взрослый писатель разворачивает ситуацию в юмористическую или сатирическую сторону, ребенок вовсе не находит ничего смешного; он пишет притчу и развивает сюжет не по горизонтали (от завязки к развязке), а уводит его из глубины в высь (от земного к небесному).

 И спасение в сказках, написанных современными детьми, по-прежнему происходит не столько из-за вмешательства каких-то фантастических сил, а просто потому, что спасение не может не прийти. Поразительна эта непременность, эта строгая обязательность хорошего конца в сказках детей столь, казалось бы, враждебных друг другу эпох!

Но только вот утверждение добра и света дается нынешним детям как-то иначе, труднее. Для советских детей счастливый эпилог был предопределен, задан размеренностью и ровностью окружающей жизни. При всех изъянах и нехватках поздняя советская действительность вполне отвечала детскому представлению о порядке вещей. В 1925 году русский философ протоиерей В. В. Зеньковский, размышляя о мировосприятии детей, переживших революцию и гражданскую войну, писал: «Дети всегда живо ощущают в мире смысл и порядок, и эта интуиция определяет изнутри и ход детского мышления».

Нынешние малыши с тревогой догадываются, что всё может быть иначе. Жизнь для них — колеблемый треножник, который они изо всех сил пытаются удержать. И оттого кажется, что у сказок, сочиненных нынешними детьми, — грустные глаза.

Источник: ФОМА православный журнал для сомневающихся


Дмитрий Геннадьевич ШЕВАРОВ: интервью

Дмитрий Геннадьевич ШЕВАРОВ (род. 1962) - журналист, эссеист, прозаик, литературный критик: Доброе слово | Статьи | Проза.

ХОРОШО ПИШЕТ ТОТ, КТО ХОРОШО ЧУВСТВУЕТ


Не секрет, что сегодняшняя журналистика переживает как жанровый, так и авторский кризис. Появилось много газет, телеканалов, радиостанций, наконец, существует интернет. Журналист может свободно выражать свою точку зрения в любой форме. Но рассказом только и ограничиваемся. В 1990 году газета «Комсомольская правда» вошла в Книгу рекордов Гиннеса с тиражом в 21 миллион 900 тысяч. Представляете?! Газету уважали и читали за правдивость на ее страницах. Корреспонденты не просто рассказывали о проблемах в обществе, но и вместе с читателями пытались их решить. Эти времена давно прошли. Сейчас «Комсомолка» «пожелтела». Перелистывая страницу за страницей, мы больше узнаем о жизни звезды, чем о жизни простого человека.

В начале 90-х самым молодым обозревателем «Комсомольской правды» был Дмитрий Шеваров. В 2000 году в послесловии к своей книге «Жители травы» Дмитрий Геннадьевич так написал об истинном назначении журналистики: «…журналистика — это чтобы люди понимали: не все сейчас под теплой крышей, не у всех кусок хлеба намазан толстым слоем… Кто-то в пути, кто-то в больнице, кто-то на войне… И вот для того, чтобы никто об этом не забывал, существуют газеты, радио, телевидение. Для этого журналист пишет, кусая кончик ручки. Он — как живое подобие чеховского колокольчика — того, что должен звонить у двери всякого счастливого человека».

Дмитрий рос в семье, где мама и папа были журналистами. Но в школе о журналистике он не думал, мечтал быть то капитаном теплохода, то собирался в кулинарный техникум. В старших классах думал поступать на исторический факультет, приглядывался к философскому. Одновременно ходил в школу юного журналиста. После уроков шел в бедствующий в ту пору свердловский … зоопарк — готовить свою первую проблемную статью. С этой статьей он и поступил на журфак Уральского государственного университета им. М. Горького.

После окончания университета Дмитрия призвали в армию. Два года он служил командиром взвода в отдаленном гарнизоне на Северном Урале. После армии работал в молодежной газете в Вологде, где за неполных три года прошел путь от стажера до заместителя редактора. В 1989 году его пригласила на работу «Комсомолка». С женой Наташей и двумя маленькими детьми Дмитрий отправился в Волгоград — собственным корреспондентом «Комсомольской правды» по Нижнему Поволжью. Три года редакция признавала Шеварова своим лучшим собкором. В 1993 году он начинает работать на знаменитом 6-ом этаже «старой» «Комсомолки» — сначала спецкором, а потом — обозревателем.

В 1997 году после перемен в «КП» Дмитрий оставил социальную журналистику, ушел из газеты с многомиллионным тиражом в издание, о котором тогда мало кто слышал, — «Первое сентября». В этой педагогической газете, созданной писателем и педагогом Симоном Соловейчиком, Дмитрий десять лет вел придуманную им историко-литературную страницу «Домашний архив». Сейчас в этой же газете он ведет рубрику «Тихая пристань» — о русской поэзии. Одним словом — просвещает!

Удивительно, как человек может так пронзительно и чувственно писать. Его тексты «живые». Тесто у него может простыть; каштаны ходят друг к другу в гости, болеют, охают, ворчат; пароходы мерзнут, а в теплоходах живет тепло. Можно до бесконечности перечислять «шеваровские» словосочетания. А как он пишет о людях! И не важно, кто герой его рассказа — знаменитый Юрий Никулин или первая школьная учительница Юлия Николаевна Архипова. Его тексты наполнены душевностью и простотой. Писатель раскрывает своего героя, рассказывая о его жизни тонко, подмечая то, что заметит не каждый.

В октябре Дмитрий вместе со своей женой Натальей впервые посетил Минск. С недавних пор он сотрудничает с издательством Свято-Елисаветинского монастыря. В 2009 году вышла книга для детей «Хорошо дома», составитель которой Дмитрий. Первое впечатление от встречи с Дмитрием — неужели такие открытые люди еще остались в нашем мире?! С ним просто говорить, он бережно относится к своему собеседнику. И не пытается его переубедить, а просто высказывает свою точку зрения. Поговорить с Дмитрием хотелось о многом: и о том, как рождаются его произведения, и о годах работы в «Комсомольской правде», и о семье. Но остановились на теме — журналистика.

На просторах интернета сейчас все чаще появляются статьи, интервью о смысле и значении православной журналистики. Журналисты Надежда Кеворкова, иеромонах Симеон (Томачинский), Максим Шевченко, Александр Морозов вспоминают прошлую журналистику и сравнивают ее с нынешней. Говорят, что прошли те времена, когда проблемы других интересовали так же, как и свои собственные. Сегодня журналисты любят рассказывать о диковинных верованиях, но не умеют о вере большинства. Но как быть сейчас? Для кого и для чего сегодня пишет журналист? Об этом мы и поговорили с Дмитрием.


- Дмитрий, что такое, на Ваш взгляд, журналистика?
- Несколько лет назад, готовясь к лекции перед абитуриентами, я задумался о том, а что же такое русская журналистика в идеале, в неискаженном замысле. Это, безусловно, служение людям. Очень прямая и ясная помощь человеку в преодолении моря житейского. Еще это своеобразная адвокатская практика. Журналист не должен быть инструментом обвинения, он всегда адвокат, защитник. И тут вспоминаются В. Г. Короленко, А. П. Чехов с его «Островом Сахалином», а в советское время — Анатолий Аграновский. Но русская журналистика — это всегда еще и литература, поэзия даже. Вот удивительное дело: если вспомнить лучших фронтовых корреспондентов периода Великой Отечественной — почти все они были поэтами. Константин Симонов, Илья Эренбург, Евгений Долматовский… Замечательным поэтом был блестящий репортер «Комсомолки» Алик Шумский, увы, рано погибший. А Юрий Визбор, придумавший совершенно новый жанр — песня-репортаж…

- В чем смысл журналистики?
- Я очень люблю две строчки поэта Валентина Берестова: «Как много можно совершить добра при помощи бумаги и пера!» Я бы эти слова крупно написал над входом в каждую редакцию. В них очень точно и ясно выражен смысл журналистики. Смысл — в несении добра. В создании такой атмосферы, чтобы людям хотелось жить, любить, молиться Богу, рожать детей, беречь друг друга, ценить каждый прожитый день… Да, журналистика сейчас лишена влияния на власть. Интернет-сообщество влияет куда ощутимее, во всяком случае в России. Но так сильно и всеохватно влиять на духовный и морально-психологический климат в обществе — таких возможностей у журналистов не было никогда. И трагедия, на мой взгляд, в том, что эти невероятные технологические возможности используются часто во вред стране, народу, даже планете.

Мне очень близка позиция режиссера-документалиста, автора фильма «Подстрочник» Олега Дормана. Отказываясь от престижной премии ТЭФИ, Олег сказал такие слова: «На людях образованных, думающих, лежит ответственность перед теми, кто не столь образован и не посвятил себя духовной деятельности. Получив в руки величайшую власть, какой, увы, обладает у нас телевидение, его руководители, редакторы, продюсеры, журналисты не смеют делать зрителей хуже. Они не имеют права развращать, превращать нас в сброд, в злую, алчную, пошлую толпу…»

- Были ли в советской журналистике авторы, на которых Вы ориентировались?
- Конечно, были замечательные мастера, которые и по сей день остаются для нашего поколения примером служения добру, истине. Не учебники, а очерки и статьи этих людей формировали нас как журналистов. Класса с восьмого я читал Евгения Богата. Он многие годы работал в «Литературной газете». Сейчас его имя, увы, не услышишь, но я его влияние ощущаю до сих пор. Публикации Богата были чем-то подобны проповеди. Это был очень серьезный, очень тонкий и мудрый разговор с читателем. Главным героем его очерков была душа человека. Талант Богата и духовная жажда людей были таковы, что он получал письма мешками. Некоторые его книги были написаны как пространные ответы на письма. Я не понимаю, почему эти книги сейчас забыты и не переиздаются.
Вообще письмо для той, прежней, журналистики было определяющим. Читатель формировал журналиста. Люди были готовы соборно решать проблемы. Когда тот же Богат рассказал в очерке, как девочки-старшеклассницы избили свою одноклассницу, то он получил невероятный отклик. Люди писали, звонили, приезжали, чтобы проявить свое участие. Теперь подобная история — это пять строчек в разделе криминальной хроники.

Сейчас даже так называемая «качественная» журналистика манипулирует сознанием. На журфаках студентов теперь учат, как выходить на аудиторию, которая принесет больше материальных благ изданию, как «грамотно обрабатывать» читателей и зрителей.
На мой взгляд, к концу 1970-х годов, на советском закате, общество было более готово для восприятия христианства, чем сейчас. И эта готовность была воспитана прежде всего литературой и неофициозной журналистикой. Тогда же в журналистике работали лучшие писатели. На радио была даже такая рубрика «Писатель у микрофона». Для центральных газет писали и Валентин Распутин, и Евгений Носов, и Василий Белов, и Виктор Астафьев…

Сродни таланту Богата был и дар Симона Соловейчика. Он, кроме того что был блестящим очеркистом, открыл стране целую плеяду педагогов-новаторов. Они до сих пор работают: В. Шаталов, Ш. Амонашвили, С. Лысенкова… Соловейчик оставил после себя целую школу педагогической журналистики.

Хотелось бы вспомнить и Ярослава Голованова, который работал в «Комсомольской правде» с начала 1960-х годов научным обозревателем и создал полосу «Эврика». Он провожал в космос Гагарина и всех первых космонавтов, он дружил с ними, его очень любил сам Сергей Павлович Королев и даже хотел отправить Голованова в космос. Голованов был физиком и лириком в одном лице, очень добрым и очень талантливым. После его ухода целое направление в журналистике угасло. У нас сейчас нет такой яркой научной журналистики, которая могла бы увлечь молодых романтикой исследовательского поиска.

Инна Павловна Руденко, дай Бог ей здоровья, одна из первых написала об афганцах. В знаменитом очерке «Долг» она рассказала о судьбе одного парня, который после Афганистана остался инвалидом. Когда он обратился за помощью в военкомат, ему ответили: «Ну, извини, тебя никто не заставлял воевать. Тебя посылал Брежнев, к нему теперь и вопросы. Сейчас время новое». Многие люди настолько возмутились и настолько близко к сердцу приняли судьбу этого парня, что было даже принято специальное постановление о помощи воинам-интернационалистам.

Большое мое счастье в том, что я успел поработать рядом с Соловейчиком, Головановым, Руденко, Песковым, Долгополовым и более молодыми, но не менее талантливыми — Сашей Афанасьевым, Володей Лариным, Сашей Хохловым, Валей Каркавцевым…

- А Ваши работы имели похожие отклики?
- В мае 1989 года, когда я попал на стажировку в «Комсомольскую правде», мне принесли гору писем и высыпали ее передо мной на стол. При этом сказали, что к вечеру я должен выбрать из этой горы письмо, по которому поеду в командировку. Это была традиция «Комсомолки» — проверять сотрудника, который только что пришел, в деле. Не то что: «Напиши-ка нам на такую тему». Нет, тему журналист должен был найти сам, «повариться» с героями и прийти к выводам тоже сам.

Я знал, что приветствуется, если журналист едет по письму в самую дальнюю глухомань. В Советском Союзе самой южной окраинной точкой был пограничный город Кушка. Через него тогда выводили войска из Афганистана. И вот я выбрал письмо, которое написали офицеры-«афганцы». После вывода войск они вместе со своими семьями остались в чистом поле. Начальство о них просто забыло.

Чтобы добраться до Кушки, мне вначале пришлось лететь в Ашхабад, потом на поезде ехать до городка Мары, а оттуда местный военком выдал мне пропуск в погранзону, и я поехал в Кушку на каком-то разбитом поезде. В Кушке офицеры встретили меня не как московского человека, а просто как брата и как брата просили о помощи. Я провел с ними несколько дней. Причем они мне сразу подарили свою «афганскую» форму, в которой я потом долго еще щеголял. Я поговорил с их женами, детьми, увидел их настроение. Они были очень насторожены происходящим в стране. Они почувствовали, что ушли из одной страны и вернулись в другую. Я увидел в этих ребятах какую-то огромную нарастающую духовную силу, которая могла бы поднять страну на невероятную высоту. Они столько пережили, прошли через смерть и вернулись на родину, только чтобы служить ей, только любить, только дарить добро. Мне было очень трудно понять, почему эти чистые и мужественные ребята не нужны стране.

И вот я написал свой первый материал в «Комсомолке» про этих ребят-офицеров. После публикации я получил много откликов. Но самым дорогим было письмо, которое написали мне офицерские жены. В письме они рассказали, что после выхода публикации получают посылки с едой и одеждой со всей страны.

А в Вологде, помню, ко мне в редакцию пришла старенькая учительница истории и сказала, что у нее из класса погибло два мальчика в Афганистане. Ее звали Ия Ивановна Попенко. Она хотела, чтобы о ее погибших учениках помнили. Сначала она, человек тогда уже очень больной, обходила свой район и собирала деньги на памятник. Потом вот пришла к нам. Мы опубликовали в газете счет, и через полгода (!) был открыт памятник. То, что сейчас может тянуться годами и никого не волновать, тогда тут же вдохновляло тысячи людей. Ни одна благородная идея не уходила в песок. Люди быстро сплачивались, быстро делали, как будто чувствовали, что наступит время вот такой немоты.

- Вы имеете в виду настоящее время?
-Да, я его ощущаю именно так.

- Мне кажется, что мы все время живем прошлым. Неужели настоящее хуже? Если посмотреть на историю, то каждая эпоха отвергала предыдущую, и только в этом было развитие. Во всем, о чем Вы говорите, много посыла на прошлое. А что делать в настоящем?
- Я думаю, что верность традиции не означает ретроградства или ностальгии по прошлому… Вот в русской журналистике есть традиционный жанр — очерк. Это такое глубокое-глубокое вглядывание в судьбу человека и при этом — лаконичность, скупость выразительных средств. В университете очерки мне не давались, как, впрочем, и рецензии. Но с годами я пришел именно к этим жанрам. Иногда мои очерки на грани с эссе, иногда — с элементами интервью.

В моей новой книге «Добрые лица» написано, что это книга портретов, но на самом деле для меня — это книга поклонов. Мне важно благодарить. Сказать человеку спасибо. За что? Да ни за что. Просто за то, что он такой. За то, что мы не разминулись в этом мире… Это я пытаюсь ответить на ваш вопрос: что сейчас можно сделать? Сейчас нельзя написать так, чтобы пришел начальник и сделал все так, как ты того добиваешься. Но можно поблагодарить человека, помочь ему, поддержать. Для этого сейчас самое подходящее время.

- Получается, что социальная журналистика вообще не нужна?
- В таком журнале как «Нескучный сад» она возможна, потому что за этим изданием стоит община отца Аркадия Шатова (сейчас уже епископа!). Там — целый корпус добровольцев, училище милосердия. Ведь в чем смысл социальной журналистики? Сегодня журналист написал, а завтра человеку помогли. Это скорая помощь. А иначе получается профанация, красивые слова: ах как жалко, что кто-то пропадает, погибает.

В светских СМИ я таких изданий не вижу. Была такая газета «Труд». Я успел поработать в ней несколько месяцев. Эта газета пыталась рассказывать о том, как живут люди в провинции. Просто рассказывать без прикрас. А потом пришли богатые люди, купили газету и сделали из нее доску объявлений о вакансиях. До этого они пригласили иностранных аудиторов, которые погуляли по Москве, а потом написали в своем заключении, что газеты с названием «Труд» в цивилизованной стране быть не может. И все, на этом социальная журналистика закончилась.

- Мне бы хотелось до конца сформулировать для себя, что есть сегодня журналистика и есть ли смысл в ней сегодня?
- Осень 1999 года была для меня тяжелой: я оказался в больнице. В это время я и начал писать свою рубрику «Добрые лица». Но это рубрику вначале я писал скорее для себя. Я слабый человек, которому нужны примеры, чтобы они меня за уши вытаскивали. И поэтому, когда я писал первые очерки, я даже не думал о читателе. Мне было важно преодолеть свое уныние. Это период совпал с моим воцерковлением. И я понял, что житийные примеры и «Добрые лица» как-то перекликаются. Конечно, я не о святых людях пишу. Но, может быть, это тем больше и цепляет, что это такие же люди, как мы, они многое преодолели и остались людьми.

На мой взгляд, интернет популярен потому, что человек ищет созвучие своей душе, ответ своим мыслям. Все-таки мы страшно одиноки. Одиночество было во все времена, но сейчас особенно. Кроме вреда, от интернета много пользы, новых возможностей, духовных возможностей, в которых церковная журналистика, может, когда-то и найдет себя. Нужно идти туда, где больше людей, вести с ними диалог. В православной журналистике должно быть меньше всего проповеди, а больше всего диалога. Проповеди монологичны, они не требуют от слушающего ответа, это как дорога в одном направлении.

На мой взгляд, нужно рассказывать о людях, об их опыте преодоления. Но не прямолинейно. Сейчас любят задавать вопрос: «Как вы пришли к вере?» Например, в интервью со знаменитостями это уже штамп. И редко кто отвечает: «Извините, нет таких слов, чтобы об этом рассказать». (Так, я помню, Чулпан Хаматова ответила). И вот журналист думает, что если этого актера любят, им восхищаются — то все за ним побегут. Нет, не побегут. То есть на концерт, на спектакль побегут, а в храм — нет. И будут по-своему правы. Потому что опыт веры — это не передовой опыт успешного менеджера. Это вообще не успех. Во всяком случае, в его земном понимании. А мы почему-то преподносим воцерковленность человека как его жизненный успех. Напротив, не так уж мало людей, которые, придя в Церковь и обретя искреннюю глубокую веру и понимание истинных ценностей, проигрывают по всем внешним позициям — по достатку, по карьере и вообще «по жизни». Поэтому, мне кажется, что православная журналистика творит сейчас новые мифы, она создает какую-то православную доску почета, на которую стремится вывесить побольше узнаваемых портретов «передовиков».

Вместо того чтобы гоняться за «медийными лицами», православная журналистика могла бы вернуть читателю, слушателю, зрителю «человека из толпы»: такого же, как ты, такого же, как я. Наверное, только православная журналистика и могла бы это сделать, потому что тут нужна сноровка плыть против течения. И разве это не радость: увлечь читателей судьбой обычного, никому не известного до вчерашнего дня человека!

- А готовы ли люди поверить простому человеку?
- Поверят в большей степени, чем звездам, или даже какому-то известному пастырю.

- Почему?
- Я, как читатель, устал от одних и тех же лиц, которые появляются во всех журналах, на всех каналах. Это в большинстве своем, наверное, достойные люди. Но всякая чрезмерность, как всякое навязывание вызывает усталость, отторжение, привыкание.

- Может, кроме этих людей, больше никто не умеет говорить публично…
- А вы их спросите, послушайте… Да, они не так гладко скажут, но это будет действительно от души.

- И все-таки сложно привлечь внимание человека к изданию, если вначале не рассказать об известной личности.
- Это клише восприятия, что вот мы зацепим читателей беседами с узнаваемыми личностями. Интервью — замечательный жанр, но им уже перекормили. Это стал самый поверхностный жанр.

- Но ведь интервью — это диалог?
- Не уверен.

- Я интервью понимаю только как диалог.
- Часто это иллюзия, имитация беседы. К сожалению, и церковная журналистика сейчас от этого страдает. На днях редактор одного из православных журналов рассказывал мне, как несколько месяцев пытался взять интервью у одного епископа. Владыке все некогда и некогда. В конце концов, епископ поручил ответить на вопросы своему помощнику. Тот и ответил в письменном виде. Епископ посмотрел, что получилось, и отказался подписывать. А встреча так и не состоялась…

- В Вашем понимании православный журналист — это кто?
- Со студенческих лет помню замечательную максиму Валерия Аграновского: «Хорошо пишет тот, кто хорошо думает». Сейчас нам хватает аналитической журналистики и умных, самостоятельно мыслящих публицистов. А не хватает сегодня журналистике — светской и православной — участия, сострадания. Не хватает сердца. И мне кажется, что максима Аграновского сегодня должна звучать так: «Хорошо пишет тот, кто хорошо чувствует».

Источник: www.obitel-minsk.by   .

Беседовала монахиня Антонина (Семенова).
Текст интервью подготовила Ирина Чульцова.

ДРУГ,  У ТЕБЯ ХОРОШИЕ ГЛАЗА!


Не первый год обозреватель Дмитрий Шеваров ведет в "РГ" рубрику "Календарь поэзии", которая пользуется большим успехом.
Читательские письма к автору говорят о том, что, во-первых, интерес к поэзии не угас, а во-вторых, думающих, тонко чувствующих и, наконец, просто интеллигентных людей в старом понимании этого слова в России еще очень много. Об этом поговорили с Дмитрием Шеваровым.


- Вашу рубрику "Календарь поэзии" читают даже те, кто раньше не замечал в себе тяги к поэзии. Как возникла ее идея и почему именно календарь поэзии?
- На месте слова "календарь" могло быть и другое слово: летопись, дневник, хроника. А календарь - это вещь такая домашняя. Помните отрывные календари нашего детства? Там часто печатались стихи, и для кого-то этот календарный листок был первым свиданием с Тютчевым или Фетом. Близко мне и слово "дневник", оно обнимает суть рубрики: показать русскую поэзии в ее ежедневном течении, а не только в знаменательных датах.

Юбилеи поэтов, конечно, тоже повод, и я им пользуюсь, но мне важнее те, иногда еле приметные, даты, которые поэты ставили в своих рукописях. Мы почему-то редко обращаем внимание на дату написания того или иного произведения, а ведь датой поэт окликает нас, потомков. И это же очень интересно - отметить день рождения любимого стихотворения. Правда, иногда такого дня нет в общепринятом календаре. Однажды Евгений Баратынский подписал одно из своих стихотворений тридцать первым ноября! Оно и печатается во всех собраниях под этой фантастической датой. Так что год русской поэзии длиннее обычного по крайней мере на один день.

- Читатели пишут: "Как хорошо, что в такой серьезной газете есть место для прекрасных стихов, для чего-то возвышенного, заставляющего сердце биться чаще"; "Хочу выразить вам огромное спасибо за ваши интересные статьи, которые с большим удовольствием читают читатели библиотеки, где я имею честь служить"; "Как хорошо, никогда подобного не читала, носишься по жизни, и на поэзию времени нет. А душа просит возвышенного, прекрасного"; "Я купила красивую тетрадь, в которую буду писать опубликованные вами стихи, чтобы не терять их из виду"; "Здравствуйте, Дмитрий! В вечерний час, глядя на закат солнца, рядом с собой всегда чувствую Афанасия Фета". Это так трогательно и... так старомодно! Вас это не смущает?
- Меня это радует и обнадеживает. Люди, которые аукаются строчками любимых поэтов, это вовсе не "Русь уходящая". Среди них много молодых, есть письма и от подростков. И я очень признателен своим читателям. Благодаря им разговор о поэзии становится разговором о жизни. Помните, Бахтин говорил, что лирика возможна лишь там, где есть "хоровая поддержка", где слышен отзвук, где есть тепло?

Наши СМИ, а потом и наша литература страшно много потеряли в тот момент, когда начали обращаться к потребителю, а не к читателю. Вы как литературный критик, я думаю, чувствуете это особенно остро: русская словесность, оторванная от вдумчивого, сопереживающего читателя, потеряла голос. Она как рыба, выброшенная на берег, - открывает рот, но ее никто не слышит.

- Одна читательница благодарит за то, что вы напомнили темы гимназических школьных сочинений в дореволюционной России. Как они были разнообразны! А сейчас только: "Как я провел это лето". В самом деле, русская интеллигенция XIX века не сама по себе родилась. Ее воспитывали! Темами сочинений, "прививками" поэзии, "настройкой" на высокие (в том числе и гражданские) чувства. Гимназист, чтобы понравиться девочке, читал ей стихи или говорил о будущем России. Сегодня он предложит ей выпить пива на скамейке. Все ушло? Или что-то осталось?
- Если доверять лишь внешним впечатлениям, то есть от чего прийти в уныние. Но, к счастью, Россия - страна многосложная. Архиепископ Иоанн Сан-Францисский в юности мечтал быть поэтом. Стихи он писал до конца своих дней. Однажды владыка загадочно сказал: "Поэзия - это не те стихи, которые мы пишем. Она лучше". Так вот вслед за ним хочется сказать: Россия - это не та страна, которую мы видим по телевизору. И даже не та страна, которую мы видим на улице. Она лучше.

- Только что вышла ваша книга "Год с русскими поэтами" (совместный проект издательств Свято-Елисаветинского и Сретенского монастырей). На каждый день будущего года стихи русских поэтов, отрывки из их писем. Что-то вроде "Круга чтения" Льва Толстого?
- Ну так высоко я об этой книге не думал. И о Толстом вспоминал лишь то, что он любил Тютчева. Зато вспоминал Марину Цветаеву, которая говорила: "Нужно писать только те книги, от отсутствия которых страдаешь". С каких-то очень давних пор, чуть ли не с армии, я жил с ощущением, что мне самому не хватает такой книги. Казалось бы, какие проблемы - садись и пиши. Но у меня было лишь смутное ощущение того, какой эта книга могла бы быть. У меня был лишь запах книги. Облако, а не оформленный замысел.

Когда стал собирать эту антологию, работать в библиотеках, то увидел, что календарь русской поэзии девятнадцатого века совпадает с календарем, по которому и сегодня живет наша православная Церковь. Это один и тот же юлианский календарь. Очевидный факт, но раньше он меня не трогал.
Так родилась идея календаря на 2012 год "Год с русскими поэтами", где церковные будни и праздники гармонично, как мне кажется, соседствуют со стихами и размышлениями русских поэтов. Кстати, дизайн календаря таков, что почти на каждой странице есть место и для записей современного читателя.

- Расскажите о вашей книге "Добрые лица", которая вошла в финал премии "Ясная Поляна".
- В моем любимом фильме "Мимино" герой Фрунзика Мкртчяна идет в суд, где судят Мимино, и вдруг видит у входа осужденного, которого играет Савелий Крамаров. Рядом стоит конвой, но Фрунзик никакого конвоя не видит, он только видит, что перед ним добрый человек, и он говорит: "Слушай, друг, у тебя хорошие глаза - сразу видно, что ты хороший человек".

Просто родное лицо. Просто доброе. Сейчас мы стали ценить это еще сильнее, еще острее, чем в советские времена. Доброта ведь светит первой. Это потом уже мы способны оценить и другие достоинства. Но если доброта не светит, то и все остальное в тени.

Первые по времени главы "Добрых лиц" датированы началом восьмидесятых годов. И первые мои герои из эпохи "Мимино". Это люди, встреченные на студенческих практиках: ночная няня уфимского детского дома Анна Прокопьевна Тимошкина и клоун странствующего шапито Николай Николаевич Шульгин.

Вообще, в моей книге около ста очерков-портретов. На обложке так и сказано, что это книга портретов, но скорее это не портреты, а поклоны.

Портрет может быть заказным. Поклон заказным быть не может. К тому же портрет - это вещь довольно объективная. Мне же эти объективные характеристики не очень важны. В каких-то случаях я даже не встречался со своими героями, не искал встречи, особенно если это известный человек. Так было, когда я писал об Алексее Баталове, об Эльдаре Рязанове, о Юрии Норштейне...
Я почему-то боюсь известных людей. Боюсь их беспокоить. Поэтому иногда я довольствовался их книгами или актерскими работами. Возможно, что я довольствовался мифом об этом человеке.
Журналист, очеркист и даже писатель, наверное, не должен так поступать. Он должен настойчиво добиваться встречи, расспрашивать, записывать, анализировать.

Но я хотел просто поклониться тем людям, которые, не ведая о моем существовании, сформировали меня. А человек, который хочет поклониться, ему в общем-то ничего не надо, потому что главное у него уже есть - есть чувство благодарности. Остается лишь облечь эту благодарность в слова.

Если ты просто кланяешься человеку за то, что он такой, какой он есть, это освобождает тебя от многих формальных поводов: а в связи с чем ты пишешь о нем? а по какому поводу? а кто знает этого человека?

- Будет ли продолжаться "Календарь" и какие выйдут новые книги?
- "Год с русскими поэтами" скоро, я надеюсь, выйдет уже не как календарь, а как полноценная антология в твердой обложке в издательстве Свято-Елисаветинского монастыря (Минск). Это будет и по составу другая книга, более глубокая, с комментариями. Там же готовится к выходу моя книжка для детей.

- Для старших школьников?
- Нет, там рассказы для дошкольников. Почему-то мне интереснее всего писать для пяти-, шестилетних, но такое счастье выпадает нечасто.

Источник "Российская газета" Автор:  Павел Басинский


Дмитрий Геннадьевич ШЕВАРОВ: проза

Дмитрий Геннадьевич ШЕВАРОВ (род. 1962) - журналист, эссеист, прозаик, литературный критик: Доброе словоИнтервью | Статьи .

ЛЕГКО ПОД НЕБЕСАМИ (рассказ)

Вечером сосны трогает рыжее солнце и они становятся похожи на свечки в именинном пироге. Это не я придумал. Кто-то из классиков.

Мы глядим на сосны, и я так близко-близко вижу ее глаза.
— Катя... — говорю я.

Она смотрит на меня. Она ничего не спрашивает. Грустная, как кукла наследника Тутти. Но веселить ее мне кажется кощунством.

В то лето я был шалопай первокурсник, а Катя закончила девятый класс. Каким-то чудом я поступил в институт — видимо, случайно, по чьему-то недосмотру. Я же совершенно не готовился. По истории мне попался вопрос о походах Ивана Третьего — первый раз слышал про эти походы — вцепился в карту (ими разрешалось пользоваться) и все рассказал по красным стрелочкам.

Когда увидел себя в списке зачисленных, то мне показалось, что весь мир лег к моим ногам. После стольких школьных лет прозябания судьба улыбнулась мне. У меня даже походка изменилась, я перестал сутулиться и шаркать ногами. Я готов был легко и весело штурмовать города и страны, поезда и самолеты, мимоходом завоевывать симпатии девушек...

И куда пропало это настроение? Мне не хочется ничего штурмовать и никого завоевывать. Мне надо только видеть ее глаза. Я никогда не видел таких грустных. И вечно так идти — молча, под соснами...
Но мы еще не так хорошо знакомы, чтобы молчать. И мне приходится все время что-то рассказывать.

О нашем городе, в котором делают самые большие в мире шагающие экскаваторы. О моем друге, который запросто выучил китайский язык по самоучителю. О том, что когда осенью едешь на трамвае, то вдруг видишь удивительные слова: “Осторожно, листопад!” Таблички такие развешаны. Я люблю осенью куда-нибудь ехать, хотя бы на трамвае...

Кстати, у нас в городе открылся цирк. Это я рассказываю ей про наш цирк. Старый сгорел давно. А новый долго строили. Пока его строили, я закончил школу. Недавно к нам приезжал Кио. Он на сцену вызвал человека, чтобы фокус показать. Должен был выйти подсадной человек, а выскочил один сумасшедший из зрителей. Он говорит Кио: “Вот я сейчас покажу вам фокус!” — и раз — нож выхватывает. Хотел Кио голову отрезать. Ну этого, конечно, не допустили.
Откуда я все это взял? Ничего такого не было. И в цирк новый я еще ни разу не ходил. Просто я вырос из цирка. Я хожу в оперный театр.

Я чувствую, что выгляжу глупо. Я рассказал Кате всю свою жизнь. Но стоит мне умолкнуть, поднять на нее глаза, как она говорит:
— Что ты молчишь?..
За высоким забором воинская часть. Там духовой оркестр играет, а мы идем вдоль забора.
— Давай потанцуем, — обернулась она и положила мне руку на плечо.
— Давай, — сказал я.
Оказалось, что я не умею танцевать.
За дачами и заборами не видно моря. Но почему-то чувствуется, что там — море.
Мы познакомились два дня назад. Я почти ничего не знаю о Кате. Я никогда раньше такого имени не произносил — Катя... Я очень боюсь ее потерять.
Катя спросила: “А ты в Москве был?”
— Ага.
— А у меня в Москве папа учился. Когда мы его провожали, он сказал: “Вот вернусь и покажу тебе Москву…”

Я знаю, что отец Кати в Афганистане. Он уехал туда советником прошлой осенью. Но вот прошел август, а от него никаких известий.

Катя идет впереди в васильковом сарафане, ее худенькие плечи белеют в сумерках. Может быть, она плачет? Я хочу дотронуться до ее руки, но не решаюсь. Катя вдруг сама оборачивается: “Бежим, я тебе что-то покажу...”

Мы бежим по лесу, по мягкой тропинке, по сосновым иголкам. И вдруг — море.
Солнце ушло за горизонт. Море светится отраженным от облаков светом.
На рейде стоят сторожевики. Погранзона. Пусто и дико, будто мы на необитаемом острове.
Я несу Катины белые босоножки и свои сандалии. Мы идем по утрамбованной недавним штормом песочной кромке, а сторожевики сторожат нас.

* * *
Мы встретились в Москве на будущий год. Летом я проходил практику в одном северном городке — одна ночь от Москвы. Она дала мне телеграмму, и я встретил ее поезд на Белорусском вокзале. Это было совсем обычным делом — жить в разных городах, а назначать свидание в Москве.
“Сережа, ты повзрослел...” — сказала она, когда мы поднимались на эскалаторе.
Я был так счастлив, что она это сказала. Мне летом исполнилось восемнадцать, и наконец-то я выгляжу взрослым. С Нового года я бреюсь электробритвой “Агидель”, родители подарили.
А Катя совсем не изменилась. Белый чистый лоб, светло-карие глаза, что смотрят всегда так серьезно и прямо, что я иногда теряюсь... Гладкие волосы стянуты в тугую косу... Какие у нее волосы —каштановые? Рыжие? А может быть, русые?.. Не могу определить. Они на солнце одни, а в тени совсем другие.

И руки — такие же прохладные, как прошлым летом. Тонкие пальцы совсем как у маленького ребенка — их страшно сжимать. Я сжимаю их тихонько, грею. Мне кажется, что Кате холодно. И меня отчего-то знобит. Прямо зуб на зуб не попадает.

...Вечер, а деваться нам некуда. Но мы заранее решили, что будем ночевать на Ярославском вокзале. И вот мы сидим на неудобной скамейке из гнутой фанеры среди чужих людей и чужих чемоданов.

Рядом устроились две старушки в белых платочках. Они едут в Лавру и ждут первой электрички на Загорск. Одна говорит другой:
— Ты всегда хлеб бери с собой. Я вот беру и никогда не мерзну — ни в лесу, ни в городе. Ложусь с хлебом. Положу его на живот, вот так, и сплю себе...

Объявлялись и отправлялись поезда на Вологду, Архангельск, Воркуту, Печоры, Северодвинск и Ухту, менялись дежурные милиционеры, плакали и смеялись дети, закрывался и открывался буфет, с угрожающим ревом ползала поломоечная машина, а мы все сидели и говорили, говорили. Мы же не виделись целую вечность.

Я рассказал Кате, как первый раз был в Москве с дедушкой. Как мы подъезжали на поезде рано утром и стояли у окна — дедушка в майке и с полотенцем на плече, а я держал мыльницу. Мне было лет восемь. Разбегались от окна полустанки, запасные пути, раннее солнышко весело пробовало листву и тоже бежало в Москву... Подошла наша очередь идти умываться, и так было жалко, что окна там слепые, мутные, ничего не видать, и я торопил дедушку, мне казалось, что я пропущу, не увижу Красную площадь или зоопарк... А потом мы шли по Москве и не пропускали ни одного киоска с мороженым. Дедушка даже забыл, что у меня горло больное...

— А потом?
— Потом мы пришли к дедушкиному другу. Поднялись в лифте, похожем на большую клетку для птиц, и оказалось, что дедушкин друг умер, а осталась только его жена. Она провела нас на кухню. “Мальчик голодный?..” Из холодильника появилось что-то похожее на большую конфету в серебряной бумажке. Так я впервые увидел глазированный сырок. Хозяйка поделила его на три части, и я все их тут же съел...

Мне захотелось угостить таким сырком Катю, и я пошел искать его по вокзальным буфетам, но везде был только теплый чай и коржики.
— Ты слышал? — сказала Катя, когда я вернулся, и показала мне на репродуктор, висевший под самым потолком, — зачем они это сказали?..
— Что сказали? — спросил я.
— Смешно так сказали: объявляется дождь... Или отправляется дождь...
— Тебе послышалось. Они неразборчиво говорят...
— Нет-нет, они ясно сказали...

За стеклянной стеной зала ожидания виднелись фонари, горящие буквы “Выписывайте “Известия”. Отличная погода. Только немного холодно. За городом в такие ночи все звезды видать. Особенно в августе. Можно забраться на крышу сарая, лечь там поудобнее, и голова закружится от звезд...

— Скоро сентябрь... Потом октябрь... — Катя стала загибать пальцы, как делают маленькие дети, когда их просят что-то сосчитать. — Ноябрь... Я боюсь ноября... Я люблю весну. В этом году мы ее ночью встречали. Представляешь: первое марта, общежитие, гитара, мы сидим в коридоре — все прямо на полу сидят — и поем песни о весне. И пьем вино из одной бутылки — всем по маленькому глоточку... И вот эту, нашу любимую, поем: “...Идет молчаливо в распадок рассвет... Уходишь — счастливо! Приходишь — привет...” Знаешь, да? Там все время повторяется: мой друг Серега, мой друг Серега... Сереге Санину легко под небесами... Легко под небесами...
Тут освободилась скамейка рядом с нами, Катя легла на нее, поджав ноги, а голову положила мне на колени.

— Как на дровах, — улыбнулась она.
Мне показалось, что Катя уснула, она дышала тихо-тихо, только мне было слышно, как она дышала. Я боялся шевельнуться. Ресницы у Кати чуть подрагивали. Под закрытыми веками ее глаза совершали какое-то тихое движение, только мной уловимое. Очень хотелось поцеловать ее в краешек губ. Я все не решаюсь спросить, откуда у нее маленький шрам над левой бровью. Он ее ничуть не портит, его почти незаметно. Только, наверное, из-за него лицо у Кати кажется строгим, как у отличницы, иногда чуть сердитым. Но это со стороны. Я-то знаю, что она совсем не умеет сердиться.

Вдруг ресницы ее задрожали еще сильнее, она открыла глаза.
— Слушай, а ведь так уже было... Ну вот совсем так... — шепнула Катя. Она приподнялась, села и закрыла лицо руками.
— Что было? — испугался я.
— Ты здесь, а я — здесь... Вокзал такой же, война...
— Какая война, что ты?..
Я сжал кончики ее пальцев. Кто-то невидимый, закрытый от нас спинами людей, напевал раздумчиво: “Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены...”
— А у тебя так бывает? — спросила она.
— Не знаю... Наверное, это сон такой... — Я поцеловал ее ладонь, прижал к щеке.
— Да, сон... Когда-то давно, мы еще не познакомились с тобой, мне несколько дней подряд снился один мальчик-солдат... Будто я стою посреди луга, а вокруг меня очерчен круг, я не могу выйти за черту... Вдруг появляется он, входит в этот круг, берет меня на руки и уносит. Мы в каком-то маленьком домике, там живут его родители, мама поит нас молоком, а отец ему выговаривает: “Ну, какой же ты солдат! Подтяни ремень!” Мы смотрим друг на друга и смеемся. И вправду, ну какой он солдат? Это случайность, что он в форме, это ненадолго...

— От твоего папы что-то было? — вдруг спросил я. Все боялся спрашивать, а тут спросил.
— Да. У меня с собой его письмо есть, только перед отъездом получила...
— Что же ты молчала?
— А я ждала, когда ты спросишь.
— Это глупо.
— Ты обиделся?
Конечно, я сказал, что не обиделся, но было обидно. Катя же знает, как это для меня важно — ее отец, Афганистан...
— Вот, прочитай...
Она достала конверт.

“Здравствуй, котенок! Прилетел к нам вертолет, и там ваши письма. Мне все завидуют, потому что в этот раз не всем были письма. А вы у меня молодцы. Когда я лежал в госпитале (перевалялся с простудой), ко мне приходили под окно две звезды. Одна побольше, поярче, а другая — совсем маленькая. И я догадался: это вы с мамой... А луна здесь зеленоватая, большая. Всю ее можно рассмотреть без бинокля. Когда она в фазе убывания, то поворачивается вот так — рожками вверх. Если писем от меня долго не будет — это значит лишь то, что у нас много работы и мы далеко от базы... Отпуск задерживается. Это я уже маме написал. А ты не давай ей задумываться, а то я знаю — как сядет, как задумается. Я не люблю этого. Ходите

в кино. Английский не запускаешь без меня? Ну-ка, переведи: As if they parted yesterday. Спущусь к вам с гор, будем говорить только по-английски... Передо мной горит моргасик — вроде того, что мы зажигали в деревне, когда ты была маленькая. Целую тебя, взрослая дочка. Твой папа...”
В конверте еще была маленькая черно-белая фотография. На фоне гор стоят пять офицеров в полевой форме без знаков отличия. Все веселые, похожи на альпинистов.

Потом оказалось, что не простуда была у Катиного отца и даже не малярия, а ранение. Сутки без сознания. А от отпуска он сам отказался. Такие случаи были, этому никто не удивлялся. Даже солдаты часто не брали отпуска, видели в нем плохую примету. Боялись дома расслабиться.
Через год, в ноябре, я окажусь в Ташкенте с предписанием до 22.00 явиться в часть с четырехзначным номером и буквой “А”. Будет утро, и я пойду гулять по городу. Все-таки последние часы на свободе. Ташкент покажется мне заграницей. Роскошные фонтаны, широченный проспект Рашидова, необъятный рынок, и так блаженно тепло, как у нас и летом нечасто бывает. Розы в ноябре! В книжных магазинах чего только нет. Правда, почти все на узбекском. Везде слышны тягучие песни, похожие на индийские.

Рядом с рынком нашел почту, хотелось поскорее позвонить маме. В очереди на переговорном пункте впереди меня стоял загорелый полковник в “афганке” песочного цвета. Это была новая полевая форма. Я ее первый раз только здесь, в Ташкенте, увидел. В серой очереди полковник выглядел, как Депардье среди китайцев.

Он шутил с телефонисткой и ослепительно улыбался. Я вздрогнул, когда услышал, что он заказывает город, где жила Катя.

Мне пришлось подождать, пока телефонистка позовет меня в кабину, полковника соединили сразу. Я подумал: вот сейчас он скажет в телефон: “Катя...”, и я подойду к нему. Скажу: “Товарищ полковник, разрешите обратиться...” А дальше? Что я могу ему сказать? Буду лепетать про дружбу с Катей... Про детскую дружбу, о которой она, быть может, уже забыла... Он подумает, что мне нужна протекция, хочу где-нибудь отсидеться... Высокому полковнику неудобно в кабинке, он с трудом туда втиснулся. Я ничего не разобрал, что он там говорил — вокруг было шумно.

Когда я поговорил с мамой, ослепительный полковник уже исчез. И почему я подумал, что это Катин отец? Ведь если вспомнить, то на фотографии он был совсем небольшого роста. Скорее, даже маленького. И громко шутить с телефонисткой он бы не стал. Он совсем другой. Такой же молчаливый, как Катя.

Я купил на рынке два килограмма белого винограда. Мне сложили его в огромный кулек. Я сел на лавке и съел весь кулек за полчаса.

Оказалось, что темнеет в Ташкенте стремительно. Будто кто-то свет над городом выключает. Я поехал на окраину искать свою часть. По пустынным и путаным улицам горели костры: жгли листья. Дым стелился вдоль арыков и трамвайных путей. У одного костра, протянув к нему открытые ладони, стояла девушка-девочка в летнем платье.

Я спросил у нее, где тут воинская часть, она махнула в ту сторону, где звенел трамвай.
Строй солдат шел мне навстречу по дороге. Я их не видел, только слышал, как они идут, громко шурша грубыми листьями.

Над КПП воинской части висел единственный на всю округу фонарь, похожий на маленький прожектор, а под ним — огромный плакат: “Да здравствует советско-афганская дружба!” От этого плаката у меня закололо в груди. Стало весело и страшно.

А через две недели нам дали понять, что Афганистан отменяется. И было тоскливо ползать по песку и изучать общее устройство генератора.

Потом выяснилось, что в условиях пустыни нас готовили к службе в уральской тайге. Конечно, к счастью для наших бедных мам... “Но Катя! — думал я. — Катя уже не увидит во мне настоящего военного человека...” — “Ну, какой же ты солдат...”

— Ты никогда не жалеешь... что мы взрослые? — Катя вдруг погладила меня по голове. — У тебя волосы на макушке всегда торчат, как у мальчишки... А я иногда жалею, что уже не маленькая. Что стыдно плакать, играть в классики, прыгать на кровати... Иногда вдруг такая жалость к себе появляется... Особенно когда мама перебирает кладовку и оттуда вдруг вываливаются мои валенькие маленки...
Я рассмеялся.
— Что ты смеешься?
— Валенькие маленки...
Она устало улыбнулась:
— Маленькие валенки...
— Нет, так гораздо лучше: валенькие маленки...
К нам подошел заспанный парень с гитарой за спиной:
— Ребята, вы не из “Альтаира”?
— Нет, — ответил я находчиво, — мы с Альфа-Центавры.
— А я ищу наших из “Альтаира”, — сказал парень расстроенно, — проснулся — ни одного знакомого лица. Вот ваше показалось знакомым. Простите, я еще толком никого не знаю. Мы едем на картошку, а вы...

— А мы едем собирать финики, — сказал я, — помогать братским народам...
И что это на меня нашло? А парень попался такой простодушный. Стоит, хлопает голубыми глазами.
“Не обращайте внимания, — сказала Катя, — он шутит. А вы посмотрите вон там… кажется, это ваши...”

Парень благодарно прижал руку к сердцу — меня скривило от этой театральности — и ушел. Катя поглядела ему вслед, потом сказала тихо:
— Сережа, зачем ты так... Я и не знала, что ты такой бываешь... Когда человек кого-то ищет, с ним нельзя шутить...

Я достал из кармана смятый листок от календаря, что оторвал вчера утром и положил в карман зачем-то. Очень интересный листок. Восход 6.14... заход 20.55... долгота дня 14. 41... Эту удобную модную сумку сшейте из ткани болонья (можно сшить из старого плаща). Скроите детали верха и подкладку, а между ними положите ватин. Прострочите каждую деталь, как показано на чертеже...
— Ты видел фильм “Мужчина и женщина”?”
— Нет...
— И я не видела... Но я представляю, я музыку слышала из этого фильма... Та-ба-та-ба-та… та-ба-та-ба-та... ля-ля-ля...
— Это Франсис Лей. У меня есть пластинка из “Кругозора”, я пришлю тебе...
Под музыку Франсиса Лея хорошо смотреть на первый снег за окном. Дома никого нет, только голубая пластинка чуть шуршит.
Я посмотрел в Катины глаза. Она не сердится. Она о чем-то думает. Я бы хотел всегда так жить — жить, глядя в ее глаза.
— Когда мы в десятом классе проходили “Войну и мир”, все наши девчонки написали, что хотят быть похожими на Наташу Ростову, а я написала, что хотела бы быть, как княжна Марья. Жить в затворничестве и учить непонятную геометрию, страшиться собственных мыслей... Но я никогда не буду такой...

К утру нам захотелось помолчать. Мы молчали, как молчат очень близкие люди.
Скоро за огромной стеклянной стеной зала ожидания растворилась ночь. В киоск привезли свежие газеты. Киоскерша трясла их, пересчитывая. Воробьи хлопотали под потолком.
Старушки-паломницы, тихо дремавшие в обнимку со своими кошелками, встрепенулись, перекрестились на светлеющий за окном восток, зашелестели губами: “От сна восстав... во еже утреневати и славословити... просвети мои очи мысленныя...”

Стройотрядовцы, сидевшие табором в дальнем от нас углу, вдруг снялись, похватали рюкзаки, забренчали котелками и гитарами.

…Растут в Магадане цветы,
И тают там вечные льды...

И тот парень из “Альтаира” тоже пошел с ними. Он оглянулся, махнул нам рукой. Мы тоже ему помахали. Славный. С таким, наверное, хорошо дружить — он не будет обижаться по пустякам.
Можно было и нам уходить, но мы все медлили, смотрели на рассвет за стеклом, на полоску неба над высоким домом. Было жаль, что ночь кончилась, будто одновременно что-то кончилось в нашей жизни.

Ну что тогда, в восемнадцать лет, могло закончиться? Все только начиналось. И все-таки такой ночи больше у меня не было.

* * *

Мы нашли в булочной горячий кофе и пили его, обжигаясь, из граненых стаканов. На лотках хлеба пока не было. Наверное, его еще везли по Москве, румяный и теплый.

Наступило настоящее московское утро, загудело и зашуршало Садовое кольцо, проснулись все москвичи и гости столицы. Мы пошли в Третьяковку.

От угла тянулась к воротам очередь. Иногда в Лаврушинский медленно вплывал автобус — блестящий, огромный, в два этажа. Причем было непонятно, что находилось на первом, поскольку пассажиры сидели только наверху. Это были иностранцы в ярких куртках, свитерах и кроссовках. Они были увешаны фото— и кинокамерами. Очередь безропотно наблюдала, как иностранцы без всякой очереди шли в Третьяковку.

Пошел дождь. У нас зонта не было, я отдал Кате свою ветровку. Когда она набросила капюшон, я увидел, как ей к лицу эта синяя ветровка.

В картинной галерее было тепло, сумеречно и тихо. Я чуть не уснул, присев на скамеечку в центре зала. “А я Куинджи нашла, — сказала Катя, — пойдем покажу...” Мы протиснулись сквозь группу долговязых стариков в шортах и полюбовались “Ночью на Днепре”. Это оказалась совсем маленькая картина.

Когда мы собрались уходить, то немного заблудились. И вдруг в каком-то скромном углу увидели картину, которую я с тех пор больше не видел никогда. Наверное, ее убрали в запасники.
Мы долго стояли перед ней. Я подумал: “Вот здесь мы будем жить... Когда-нибудь. И будет такой же вечер”.

Катя улыбнулась, будто угадала мою счастливую мысль. Улыбнулась той улыбкой, которую я так любил у нее — глазами. В них возникало веселое сияние.

А на картине был дворик запущенной дачи или маленькой усадьбы, даже какие-то задворки, а не парадный дворик. Когда смотришь на такую картину, очень важно, чтобы рядом был кто-то очень родной, он не станет торопить, дергать и говорить: “Ну и что ты нашел здесь? Ничего особенного...”
Чуть смятые ливнем георгины, заросшие дорожки, скамейка у черного входа. И та минута вечерняя, когда уже темнеет, но какой-то тающий робкий свет проходит по дому и саду. Так бывает после дождя, когда льет с утра до вечера, а потом, когда уже, казалось бы, стемнело и дальше будет лишь темнее и темнее — вдруг дождь отступит устало, а небо прояснится нежной светло-зеленой полосой у горизонта. Нависавшие весь день дождевые тучи отмякнут, расползутся, уступив место свежим и синим ночным тучам. Слабые лучи прощально осветят облезшую краску на деревянной стене, коснутся окон, отразятся в канавке, полной воды, в каплях, повисших на листьях липы. Полоска будет холодеть, таять, в ней не останется ни желтого, ни зеленого. Деревья сомнутся, и сад смешается с ночным небом. Хорошо в такую минуту вернуться в дом, поставить чайник, прикрыть открытое окно. В ложбинке между окон увидеть дождевую воду, вдохнуть ее сырой травяной запах...

— Бедняга... Он погиб у немцев в концлагере...
Мы не заметили, как к нам подошла старушка смотрительница. Она была в темном платье с белым воротничком.
— Кто погиб в концлагере? — спросила тревожно Катя.
— Художник этот...
— Вы были с ним знакомы?..
— Я была девочкой, когда он приходил к нам. Мне кажется, ему нравилась моя мама... Она была необыкновенная. Я звала его дядей Стасиком. Помню, он пришел однажды с красками, хотел написать портрет мамы, но она отказала... Он расстроился, и мне было очень жалко его. Растерялся, не мог найти свою шляпу, а я нашла и подала ему, и он сказал: “Вот спасибо, барышня...” Надел шляпу и ушел. Я в окно видела, как он уходил... У нас был такой луг перед верандой, мама почему-то не разрешала его косить...

Мы предложили старушке посидеть вместе с нами на скамейке в центре зала, но она испуганно шепнула:
— Что вы, деточки... У нас инструкции — страх! Я и так своевольничаю... Вы-то на картину смотрите, а я на вас. У тебя, девочка такое лицо хорошее... Довоенное. Сейчас таких нет...
Катя обрадовано смутилась, прижалась к моему плечу. Ей очень идет, когда она краснеет, я знаю. Это же удивительно, что даже чужие старушки понимают, какая Катя красивая. Но эта старушка, конечно, особенная, вкус у нее художественный...

Она усаживается на свое место, на музейном стуле с высокой спинкой, что стоит у входа, и складывает руки на коленях. На прощанье шепчет нам:
— Поезжайте обязательно в Ленинград. Там в Русском музее много картин Стасика. Здесь-то всего одна...
После Третьяковки пошли к реке мокрым и пустынным переулком.
Я читал Кате стихи. Я их нашел недавно, сидя в читальном зале и листая дореволюционный журнал с виньетками и “ятями”.
Никогда тебя я не увижу,
Никогда не встречу на земле.
Только будут ангелы все ниже
Пролетать за окнами во мгле...

Мы вышли через Каменный мост к “Ударнику”. Снова начался дождь, и мы спрятались в открытых дверях. Из окошка кассы выглянула женщина и окликнула нас: “Эй, вы чего стоите? Бегите, пока журнал идет! Вот вам билеты...” Мы заплатили за билеты и побежали по пустому фойе, где скучала мороженщица за белым ящиком, потом — куда-то по лестнице на балкон. Из-за зеленой шторы выглянула старушка и пустила нас в приоткрытую дверь.

И фильм был хороший, лирический. Музыка композитора Доги. Катя смотрела на артиста Шакурова, потом на артиста Михалкова. Когда они оба были в кадре, ей удавалось смотреть на них вместе, хотя это было не так легко — экран был широкоформатный.

Я смотрел на Катю, мне было проще: она была одна и совсем рядом. Когда я глядел на экран, то все равно видел Катю. Боковое зрение у меня с детства натренированное. Благодаря ему я списывал алгебру у своих соседок по парте. А теперь я видел смуглое в полумраке Катино лицо, ее детскую щеку, сережку с каплей янтаря.

В конце фильма артистка гуляла в поле и музыка была такая замечательная и печальная, что мне казалось: вот Катя, только уже большая, взрослая.

После кино нас прямо из зала вынесло с толпой на улицу. Пошли вдоль парапета набережной, мимо барж, лодок и катеров, которые виднелись внизу. Солнце было вечернее, мягкое, оно просвечивало здания, решетку набережной, троллейбусы на мосту.

— А помнишь “Звезду пленительного счастья”? — спросила Катя. — Я после пятого класса к бабушке в деревню приехала, а там фильм снимают. Повезло ужасно... В фильме все наши места — кладбище, церковь, поле и озеро... Поручик Анненков со своей возлюбленной... Как мы на них глазели... Самое удивительное — ни Баталов, ни Стриженов абсолютно не обращали внимания на нашу толпу... Сцены повторяли много раз, и Баталову все подмазывали красной краской бинт...
Я обнял Катю за плечи. Мне показалось, что это был правильный жест. Раньше я видел, как легко это получалось у других. Но моей руке было неудобно, она сразу стала чужой. И плечо Кати стало чужим, холодным. Она удивленно посмотрела на меня, и я убрал руку за спину, будто ее и не было. Я, наверное, покраснел, но Катя, наверное, не заметила этого, потому что мы побежали догонять троллейбус.

В троллейбусе никого не было. Мы обрадовались, прошли вперед и уселись на первом сиденье. Но тут водитель открыл кабину и устало сказал:

— Ребята, я в парк..
— А чего же остановились?
— Не знаю, — засмеялся водитель, — увидел вас и остановился.

* * *
А вечером мы были в театре. Поднялись по широкой, невероятно парадной лестнице и отразились в зеркале. Оно занимало всю стену от пола до потолка. Катя на секунду задержала меня, взяла под руку. Ей, наверное, хотелось понять, как мы смотримся вместе.

Спектакля я не помню. Какое-то колесо крутилось на сцене, гремела музыка, так что актеров было не слышно, слепили прожектора, время от времени валил дым. Когда музыка перестала греметь, Катя шепнула мне: “Смотри, это Абдулов... Да ты не туда смотришь, вон он...”
“Ну и что?” — хотел сказать я, но не успел, потому что музыка опять загремела, а колесо закружилось.

Глаза у Кати были то серебристыми, то зелеными, то разноцветными. Когда мы вышли на улицу, Катя сказала:
— Я бы хотела жить в Москве… А ты?.. Представляешь, каждый день в кино, в театр или просто по улице... Когда раньше папа звонил из Москвы, я представляла всю его жизнь там одной строчкой: “Синие московские метели”. Все там было синего цвета, папа ходил, пробирался по голубым улицам мимо фиолетовых домов, и его заметали эти синие московские метели...

Мы подошли к Пушкину. Он стоял к нам спиной, и спина эта была понурая, грустная. Так стоят люди, которых обидели, но они не хотят подавать виду.

Бросили в неработающий фонтан две монеты, и они, сверкнув на секунду, утонули в черной воде. Пора было ехать на вокзал. Ее поезд уходил раньше моего.
— Мы еще вернемся сюда? — спросила Катя.
Я пожал ей в темноте руку.
Фонари на Тверской желтели, как новогодние апельсины. Катя заглянула мне в глаза. Мне хотелось сказать ей: “Да-да, мы обязательно вернемся!..” Но я ничего не говорил, а только сжимал ее озябшие руки.
— Мне холодно, — сказала Катя, — пойдем скорее.

На Центральном телеграфе медленно крутился освещенный изнутри глобус. Днем его можно не заметить, а ночью он, как китайский фонарик, смотрит на одиноких прохожих и напоминает им о далеких странах, о парижских кафе и вообще обо всем хорошем, что есть на свете.

* * *
Долго шли по перрону. Оказалось, что у Кати последний вагон.
— Прощайтесь скоренько! — это проводница командует. Смотрит на нас с любопытством. Ну, и пусть смотрит.
Мы отошли в сторону, я тронул Катины волосы — они были легкие, как облако.
Рядом тоже расставались, прощались, обменивались адресами, тащили рюкзаки, складные велосипеды, байдарки, кричали, аукались, мешали друг другу. Во всем этом было нетерпение от предстоящей дороги, и взбудораженность от проводов, и грусть, которая прячется за таким возбуждением. Грусть оттого, что лето кончается и для многих дорога эта обратная, домой.
Парень, притулившийся на сброшенных на платформу рюкзаках, трогал струны гитары. Я такой песни раньше не слышал.

...Здесь платьев цивильных нет,
Не льется рекой шампанское,
Простой полевой букет
И лица наши крестьянские.
Я помою тебе сапоги
И отдам половину пряников,
А за это ты мне помоги,
Я сегодня среди нарядников...

Катя подала мне руку, я взял ее и так держал, не отпуская. “Скажи что-нибудь”, — попросила она. Я тихонько притянул ее к себе и поцеловал в лоб. Катя зачем-то застегнула мне верхнюю пуговицу рубашки.

...Четвертый пришел колхоз,
И снова тридцатое августа.
Ты выпиши денег, завхоз,
И денег побольше, пожалуйста...

Кто-то толкнул меня. “Па-аберегись!..” — кричал носильщик.
— Тебе больно? — спросила Катя. Я не успел ответить, только поморщился.
“С третьей платформы отправляется...” — загремело над нами.
Потом она стояла в тамбуре в моей ветровке.
На меня смотрели серьезные Катины глаза. Очень серьезно смотрели. А может быть, даже грустно — было трудно разглядеть.

Вагон тронулся вдоль платформы. Проводница оттеснила Катю, собираясь закрыть тамбур. Я пошел за вагоном, стараясь не потерять из виду Катиного лица. Я махнул Кате рукой, она ответила слабым взмахом из-за широкой спины проводницы.
Вагон был последний, но зато с двумя красными фонариками, которые не сразу потерялись из виду, а еще с минуту качались вдали.

* * *
До моего поезда было еще два часа. Я спустился в метро и долго сидел там на скамейке. Тормозили и убегали в тоннель пустые освещенные вагоны. Они поднимали ветер, который мне нравился.

Я думал о Кате. Как она лежит сейчас на верхней полке, и Москва убегает от нее за окном, и леса становятся все ближе и темнее, огни все реже. “Вспоминает она меня сейчас или нет?” — думал я. В усталой голове не было ответа, а сердце молчало, вернее, его не было слышно, потому что слишком громко подъезжали и уносились в тоннель метропоезда, слишком длинным был этот день.

Я понял, что очень соскучился по дому.
Вспомнил, как важно приближается поезд к нашей станции, и люди выходят в коридор с вещами, и все за стеклом уже знакомое, родное. Вот депо, потом путевой мост и вечная палатка “Пиво. Соки. Воды”.

Я думал: когда-нибудь мы приедем сюда вместе с Катей. Я буду стоять рядом с ней и волноваться от приближения нашей станции, а она молча прижмется к моему плечу. Как мне хочется, чтобы и она услышала тишину наших вечерних проселков, домашние звуки калитки, крыльца, потявкивание собак, вздохи коровы, увидела наш двор и легкие сиреневые облака, приходящие после заката.
Осень 1999 — осень 2001

Источник: http://magazines.russ.ru.


 Карта сайта

Анонсы




Персоны

АВЕРИНЦЕВ АРАБОВ АРХАНГЕЛЬСКИЙ АСТАФЬЕВ АХМАТОВА АХМАДУЛИНА АДЕЛЬГЕЙМ АЛЛЕГРИ АЛЬБИНОНИ АЛЬФОНС АЛЛЕНОВА АКСАКОВ АРЦЫБУШЕВ АДРИАНА БУНИН БЕХТЕЕВ БИТОВ БОНДАРЧУК БОРОДИН БУЛГАКОВ БУТУСОВ БЕРЕСТОВ БРУКНЕР БРАМС БРУХ БЕЛОВ БЕРДЯЕВ БЕРНАНОС БЕРОЕВ БРЭГГ БУНДУР БАХ БЕТХОВЕН БОРОДИН БАТАЛОВ БИЗЕ БРЕГВАДЗЕ БУЗНИК БЛОХ БЕХТЕРЕВА БУОНИНСЕНЬЯ БРОДСКИЙ БАСИНСКИЙ БАТИЩЕВА БАРКЛИ БОРИСОВ БУЛЫГИН БОРОВИКОВСКИЙ БЫКОВ БУРОВ БАК ВАРЛАМОВ ВАСИЛЬЕВА ВОЛОШИН ВЯЗЕМСКИЙ ВАРЛЕЙ ВИВАЛЬДИ ВО ВОЗНЕСЕНСКАЯ ВИШНЕВСКАЯ ВОДОЛАЗКИН ВОЛОДИХИН ВЕРТИНСКАЯ ВУЙЧИЧ ГАЛИЧ ГЕЙЗЕНБЕРГ ГЕТМАНОВ ГИППИУС ГОГОЛЬ ГРАНИН ГУМИЛЁВ ГУСЬКОВ ГАЛЬЦЕВА ГОРОДОВА ГЛИНКА ГРАДОВА ГАЙДН ГРИГ ГУРЕЦКИЙ ГЕРМАН ГРИЛИХЕС ГОРДИН ГРЫМОВ ГУБАЙДУЛИНА ГОЛЬДШТЕЙН ГРЕЧКО ГОРБАНЕВСКАЯ ГОДИНЕР ГРЕБЕНЩИКОВ ДЮЖЕВ ДЕМЕНТЬЕВ ДЕСНИЦКИЙ ДОВЛАТОВ ДОСТОЕВСКИЙ ДРУЦЭ ДЕБЮССИ ДВОРЖАК ДОНН ДУНАЕВ ДАНИЛОВА ДЖОТТО ДЖЕССЕН ЖУКОВСКИЙ ЖИДКОВ ЖУРИНСКАЯ ЖИЛЛЕ ЖИВОВ ЗАЛОТУХА ЗОЛОТУССКИЙ ЗУБОВ ЗАНУССИ ЗВЯГИНЦЕВ ЗОЛОТОВ ИСКАНДЕР ИЛЬИН КАБАКОВ КИБИРОВ КИНЧЕВ КОЛЛИНЗ КОНЮХОВ КОПЕРНИК КУБЛАНОВСКИЙ КУРБАТОВ КУЧЕРСКАЯ КУШНЕР КАПЛАН КОРМУХИНА КУПЧЕНКО КОРЕЛЛИ КИРИЛЛОВА КОРЖАВИН КОРЧАК КОРОЛЕНКО КЬЕРКЕГОР КРАСНОВА ЛИПКИН ЛОПАТКИНА ЛЕВИТАНСКИЙ ЛУНГИН ЛЬЮИС ЛЕГОЙДА ЛИЕПА ЛЯДОВ ЛОСЕВ ЛИСТ ЛЕОНОВ МАЙКОВ МАКДОНАЛЬД МАКОВЕЦКИЙ МАКСИМОВ МАМОНОВ МАНДЕЛЬШТАМ МИРОНОВ МОТЫЛЬ МУРАВЬЕВА МОРИАК МАРТЫНОВ МЕНДЕЛЬСОН МАЛЕР МУСОРГСКИЙ МОЦАРТ МИХАЙЛОВ МЕРЗЛИКИН МАССНЕ МАХНАЧ МЕЛАМЕД МИЛЛЕР МОЖЕГОВ МАКАРСКИЙ МАРИЯ НАРЕКАЦИ НЕКРАСОВ НЕПОМНЯЩИЙ НИКОЛАЕВА НАДСОН НИКИТИН НИВА ОКУДЖАВА ОСИПОВ ОРЕХОВ ОСТРОУМОВА ОБОЛДИНА ОХАПКИН ПАНТЕЛЕЕВ ПАСКАЛЬ ПАСТЕР ПАСТЕРНАК ПИРОГОВ ПЛАНК ПОГУДИН ПОЛОНСКИЙ ПРОШКИН ПАВЛОВИЧ ПЕГИ ПЯРТ ПОЛЕНОВ ПЕРГОЛЕЗИ ПЁРСЕЛЛ ПАЛЕСТРИНА ПУЩАЕВ ПАВЛОВ ПЕТРАРКА ПЕВЦОВ ПАНЮШКИН ПЕТРЕНКО РАСПУТИН РЫБНИКОВ РАТУШИНСКАЯ РАЗУМОВСКИЙ РАХМАНИНОВ РАВЕЛЬ РАУШЕНБАХ РУБЛЕВ РЕВИЧ РУБЦОВ РАТНЕР РОСТРОПОВИЧ РОДНЯНСКАЯ СВИРИДОВ СЕДАКОВА СЛУЦКИЙ СОЛЖЕНИЦЫН СОЛОВЬЕВ СТЕБЛОВ СТУПКА СКАРЛАТТИ САРАСКИНА САРАСАТЕ СОЛОУХИН СТОГОВ СОКУРОВ СТРУВЕ СИКОРСКИЙ СУИНБЕРН САНАЕВ СИЛЬВЕСТРОВ СОНЬКИНА СИНЯЕВА СТЕПУН ТЮТЧЕВ ТУРОВЕРОВ ТАРКОВСКИЙ ТЕРАПИАНО ТРАУБЕРГ ТКАЧЕНКО ТИССО ТАВЕНЕР ТОЛКИН ТОЛСТОЙ ТУРГЕНЕВ ТАРКОВСКИЙ УЖАНКОВ УМИНСКИЙ ФУДЕЛЬ ФЕТ ФЕДОСЕЕВ ФИЛЛИПС ФРА ФИРСОВ ФАСТ ФЕДОТОВ ХОТИНЕНКО ХОМЯКОВ ХАМАТОВА ХУДИЕВ ХЕРСОНСКИЙ ХОРУЖИЙ ЦВЕТАЕВА ЦФАСМАН ЧАЛИКОВА ЧУРИКОВА ЧЕЙН ЧЕХОВ ЧЕСТЕРТОН ЧЕРНЯК ЧАВЧАВАДЗЕ ЧУХОНЦЕВ ЧАПНИН ЧАРСКАЯ ШЕВЧУК ШУБЕРТ ШУМАН ШМЕМАН ШНИТКЕ ШМИТТ ШМЕЛЕВ ШНОЛЬ ШПОЛЯНСКИЙ ШТАЙН ЭЛГАР ЭПШТЕЙН ЮРСКИЙ ЮДИНА ЯМЩИКОВ