О ПроектеАпологетикаНовый ЗаветЛитургияПроповедьГалереиМузыкальная коллекцияКонтакты

Алфавитный указатель:

АБВГ
ДЕЖЗ
ИКЛМ
НОПР
СТУФ
ХЦЧШ
ЩЭЮЯ


Все имена на сайте

Все имена на сайте

АВЕРИНЦЕВ Сергей Сергеевич
АДАМОВИЧ Георгий Викторович
АРАБОВ Юрий Николаевич
АРХАНГЕЛЬСКИЙ Александр Николаевич
АСТАФЬЕВ Виктор Петрович
АХМАТОВА Анна Андреевна
АХМАДУЛИНА Белла Ахатовна
АДЕЛЬГЕЙМ Павел Анатольевич (протоиерей)
АНТОНИЙ [Андрей Борисович Блум] (митрополит)
АЛЕШКОВСКИЙ Петр Маркович
АЛЛЕГРИ Грегорио
АЛЬБИНОНИ Томазо
АЛЬФОНС X Мудрый
АМВРОСИЙ Медиоланский
АФОНИНА Сайда Мунировна
АРОНЗОН Леонид Львович
АМИРЭДЖИБИ Чабуа Ираклиевич
АРТЕМЬЕВ Эдуард Николаевич
АЛДАШИН Михаил Владимирович
АНДЕРСЕН Ларисса Николаевна
АНДЕРСЕН Ханс Кристиан
АЛЛЕНОВА Ольга
АНФИЛОВ Глеб Иосафович
АПУХТИН Алексей Николаевич
АФАНАСЬЕВ Леонид Николаевич
АКСАКОВ Иван Сергеевич
АНУФРИЕВА Наталия Даниловна
АРЦЫБУШЕВ Алексей Петрович
АНСИМОВ Георгий Павлович
АДРИАНА (монахиня) [Наталия Владимировна Малышева]
АЛЬШАНСКАЯ Елена Леонидовна
АРХАНГЕЛЬСКАЯ Анна Валерьевна
АЛЕКСЕЕВ Анатолий Алексеевич
АРКАДЬЕВ Михаил Александрович
АЛЕКСАНДРОВ Кирилл Михайлович
АРБЕНИНА Диана Сергеевна
АРШАКЯН Лев (иерей)
АБЕЛЬ Карл Фридрих
АЛФЁРОВА Ксения Александровна
БАЛЬМОНТ Константин Дмитриевич
БУНИН Иван Алексеевич
БЕХТЕЕВ Сергей Сергеевич
БИТОВ Андрей Георгиевич
БОНДАРЧУК Алёна Сергеевна
БОРОДИН Леонид Иванович
БУЛГАКОВ Михаил Афанасьевич
БУТУСОВ Вячеслав Геннадьевич
БОНХЁФФЕР Дитрих
БЕРЕСТОВ Валентин Дмитриевич
БРУКНЕР Антон
БРАМС Иоганнес
БРУХ Макс
БЕЛОВ Алексей
БЕРДЯЕВ Николай Александрович
БЕРЕЗИН Владимир Александрович
БЕРНАНОС Жорж
БЕРОЕВ Егор Вадимович
БРЭГГ Уильям Генри
БУНДУР Олег Семёнович
БАЛАКИРЕВ Милий Алексеевич
БАХ Иоганн Себастьян
БЕТХОВЕН Людвиг ван
БОРОДИН Александр Порфирьевич
БАТАЛОВ Алексей Владимирович
БЕНЕВИЧ Григорий Исаакович
БИЗЕ Жорж
БРЕГВАДЗЕ Нани Георгиевна
БУЗНИК Михаил Христофорович
БОРИСОВ Александр Ильич (священник)
БЛОХ Карл
БУЛГАКОВ Артем
БЕГЛОВ Алексей Львович
БЕХТЕРЕВА Наталья Петровна
БЕРЯЗЕВ Владимир Алексееич
БУОНИНСЕНЬЯ Дуччо ди
БРОДСКИЙ Иосиф Александрович
БАКУЛИН Мирослав Юрьевич
БАСИНСКИЙ Павел Валерьевич
БУКСТЕХУДЕ Дитрих
БУЛГАКОВ Сергий Николаевич (священник)
БАТИЩЕВА Янина Генриховна
БИБЕР Генрих
БАРКЛИ Уильям
БЕРХИН Владимир
БОРИСОВ Николай Сергеевич
БУЛЫГИН Павел Петрович
БОРОВИКОВСКИЙ Александр Львович
БЫКОВ Дмитрий Львович
БАЛАЯН Елена Владимировна
БИККУЛОВА Алёна Алексеевна
БЕЛАНОВСКИЙ Юрий Сергеевич
БУРОВ Алексей Владимирович
БАХРЕВСКИЙ Владислав Анатольевич
БАШУТИН Борис Валерьевич
БЕРЕЗОВА Юлия
БАБЕНКО Алёна Олеговна
БУЦКО Юрий Маркович
БОЛДЫШЕВА Ирина Валентиновна
БАК Дмитрий Петрович
БЕЛЛ Роб
БИБИХИН Владимир Вениаминович
БАРТ Карл
БУДЯШЕК Ян
БАЙТОВ Николай Владимирович
БАТОВ Олег Анатольевич (протоиерей)
БЕНИНГ Симон
БАЛТРУШАЙТИС Юргис Казимирович
БЕЛЬСКИЙ Станислав
БЕЛОХВОСТОВА Юлия
БЕЖИН Леонид Евгеньевич
БИРЮКОВА Марина
БОЕВ Пётр Анатольевич (иерей)
БЫКОВ Василь Владимирович
ВАРЛАМОВ Алексей Николаевич
ВАСИЛЬЕВА Екатерина Сергеевна
ВОЛОШИН Максимилиан Александрович
ВЯЗЕМСКИЙ Юрий Павлович
ВАРЛЕЙ Наталья Владимировна
ВИВАЛЬДИ Антонио
ВО Ивлин
ВОРОПАЕВ Владимир Алексеевич
ВИСКОВ Антон Олегович
ВОЗНЕСЕНСКАЯ Юлия Николаевна
ВИШНЕВСКАЯ Галина Павловна
ВИЛЕНСКИЙ Семен Самуилович
ВАСИЛИЙ (епископ) [Владимир Михайлович Родзянко]
ВОЛКОВ Павел Владимирович
ВЕЙЛЬ Симона
ВОДОЛАЗКИН Евгений Германович
ВОЛОДИХИН Дмитрий Михайлович
ВЕЛИЧАНСКИЙ Александр Леонидович
ВОЛЧКОВ Сергей Валерьевич
ВАРСОНОФИЙ (архимандрит) [Павел Иванович Плиханков]
ВЕРТИНСКАЯ Анастасия Александровна
ВДОВИЧЕНКОВ Владимир Владимирович
ВАССА [Ларина] (инокиня)
ВИНОГРАДОВ Леонид
ВАСИН Вячеслав Георгиевич
ВАРАЕВ Максим Владимирович (священник)
ВИТАЛИ Джованни Баттиста
ВУЙЧИЧ Ник
ВОСКРЕСЕНСКИЙ Семен Николаевич
ВЕЛИКАНОВ Павел Иванович (протоиерей)
ВАСИЛЮК Фёдор Ефимович
ВИКТОРИЯ Томас Луис
ВАЙГЕЛЬ Валентин
ВАНЬЕ Жан
ВЛАДИМИРСКИЙ Леонид Викторович
ВЫРЫПАЕВ Иван Александрович
ВОЛФ Мирослав
ГОЛЕНИЩЕВ-КУТУЗОВ Арсений Аркадьевич
ГАЛАКТИОНОВА Вера Григорьевна
ГАЛИЧ Александр Аркадьевич
ГАЛКИН Борис Сергеевич
ГЕЙЗЕНБЕРГ Вернер
ГЕТМАНОВ Роман Николаевич
ГИППИУС Зинаида Николаевна
ГОБЗЕВА Ольга Фроловна [монахиня Ольга]
ГОГОЛЬ Николай Васильевич
ГРАНИН Даниил Александрович
ГУМИЛЁВ Николай Степанович
ГУСЬКОВ Алексей Геннадьевич
ГУРЦКАЯ Диана Гудаевна
ГАЛЬЦЕВА Рената Александровна
ГОРОДОВА Мария Александровна
ГАЛЬ Юрий Владимирович
ГЛИНКА Михаил Иванович
ГРАДОВА Екатерина Георгиевна
ГАЙДН Йозеф
ГЕНДЕЛЬ Георг Фридрих
ГЕРМАН Расслабленный
ГРИГ Эдвард
ГОРБОВСКИЙ Глеб Яковлевич
ГАЛУППИ Бальдассаре
ГЛЮК Кристоф
ГУРЕЦКИЙ Хенрик Миколай
ГУМАНОВА Ольга
ГЕРМАН Анна
ГРИЛИХЕС Леонид (священник)
ГРААФ Фредерика(Мария) де
ГОРДИН Яков Аркадьевич
ГЛИНКА Елизавета Петровна (Доктор Лиза)
ГУРБОЛИКОВ Владимир Александрович
ГРИЦ Илья Яковлевич
ГРЫМОВ Юрий Вячеславович
ГОРИЧЕВА Татьяна Михайловна
ГВАРДИНИ Романо
ГУБАЙДУЛИНА София Асгатовна
ГОЛЬДШТЕЙН Дмитрий Витальевич
ГОРЮШКИН-СОРОКОПУДОВ Иван Силыч
ГРЕЧКО Георгий Михайлович
ГРИМБЛИТ Татьяна Николаевна
ГОРБАНЕВСКАЯ Наталья Евгеньевна
ГРИБ Андрей Анатольевич
ГОЛОВКОВА Лидия Алексеевна
ГАСЛОВ Игорь Владимирович
ГОДИНЕР Анна Вацлавовна
ГЕРЦЫК Аделаида Казимировна
ГНЕЗДИЛОВ Андрей Владимирович
ГУТНЕР Григорий Борисович
ГАРКАВИ Дмитрий Валентинович
ГОРОДЕЦКАЯ Надежда Даниловна
ГУПАЛО Георгий Михайлович
ГЕ Николай Николаевич
ГАЛИК Либор Серафим (священник)
ГЕЗАЛОВ Александр Самедович
ГЕНИСАРЕТСКИЙ Олег Игоревич
ГЕОРГИЙ [Жорж Ходр] (митрополит)
ГИППЕНРЕЙТЕР Юлия Борисовна
ГРЕБЕНЩИКОВ Борис Борисович
ГРАММАТИКОВ Владимир Александрович
ГУЛЯЕВ Георгий Анатольевич (протоиерей)
ГУМЕРОВА Анна Леонидовна
ГОРОДНИЦКИЙ Александр Моисеевич
ГИОРГОБИАНИ Давид
ГОЛЬЦМАН Ян Янович
ГАНДЛЕВСКИЙ Сергей Маркович
ГЕНИЕВА Екатерина Юрьевна
ГЛУХОВСКИЙ Дмитрий Алексеевич
ГРУНИН Юрий Васильевич
ДЮЖЕВ Дмитрий Петрович
ДОРЕ Гюстав
ДЕМЕНТЬЕВ Андрей Дмитриевич
ДЕСНИЦКИЙ Андрей Сергеевич
ДОВЛАТОВ Сергей Донатович
ДОСТОЕВСКИЙ Фёдор Михайлович
ДРУЦЭ Ион
ДИКИНСОН Эмили
ДЕБЮССИ Клод
ДВОРЖАК Антонин
ДАРГОМЫЖСКИЙ Александр Сергеевич
ДОНН Джон
ДВОРКИН Александр Леонидович
ДУНАЕВ Михаил Михайлович
ДАНИЛОВА Анна Александровна
ДЖОТТО ди Бондоне
ДИОДОРОВ Борис Аркадьевич
ДЬЯЧКОВ Александр Андреевич
ДЖЕССЕН Джианна
ДЖАБРАИЛОВА Мадлен Расмиевна
ДРОЗДОВ Николай Николаевич
ДАНИЛОВ Дмитрий Алексеевич
ДИМИТРИЙ (иеромонах) [Михаил Сергеевич Першин]
ДИККЕНС Чарльз
ДОРОНИНА Татьяна Васильевна
ДЕНИСОВ Эдисон Васильевич
ДАНИЛОВ Анатолий Евгеньевич
ДАНИЛОВА Юлия
ДОРМАН Елена Юрьевна
ДРАГУНСКИЙ Денис Викторович
ДУДЧЕНКО Андрей (протоиерей)
ДЕГЕН Ион Лазаревич
ЕСАУЛОВ Иван Андреевич
ЕМЕЛЬЯНЕНКО Федор Владимирович
ЕЛЬЧАНИНОВ Александр Викторович (священник)
ЕГЕРШТЕТТЕР Франц
ЖИРМУНСКАЯ Тамара Александровна
ЖУКОВСКИЙ Василий Андреевич
ЖИДКОВ Юрий Борисович
ЖУРИНСКАЯ Марина Андреевна
ЖИЛЬСОН Этьен Анри
ЖИЛЛЕ Лев (архимандрит)
ЖИВОВ Виктор Маркович
ЖАДОВСКАЯ Юлия Валериановна
ЖИГУЛИН Анатолий Владимирович
ЖЕЛЯБИН-НЕЖИНСКИЙ Олег
ЖИРАР Рене
ЗАЛОТУХА Валерий Александрович
ЗОЛОТУССКИЙ Игорь Петрович
ЗУБОВ Андрей Борисович
ЗАНУССИ Кшиштоф
ЗВЯГИНЦЕВ Андрей Петрович
ЗАХАРОВ Марк Анатольевич
ЗОРИН Александр Иванович
ЗАХАРЧЕНКО Виктор Гаврилович
ЗЕЛИНСКАЯ Елена Константиновна
ЗАБОЛОЦКИЙ Николай Алексеевич
ЗОЛОТОВ Андрей
ЗОЛОТОВ Андрей Андреевич
ЗАБЕЖИНСКИЙ Илья Аронович
ЗАЙЦЕВ Андрей
ЗОЛОТУХИН Денис Валерьевич (священник)
ЗАЙЦЕВА Татьяна
ЗОЛЛИ Исраэль
ЗЕЛИНСКИЙ Владимир Корнелиевич (протоиерей)
ЗОБИН Григорий Соломонович
ИВАНОВ Вячеслав Иванович
ИСКАНДЕР Фазиль Абдулович
ИВАНОВ Георгий Владимирович
ИЛЬИН Владимир Адольфович
ИГНАТОВА Елена Алексеевна
ИЛАРИОН (митрополит) [Григорий Валериевич Алфеев]
ИАННУАРИЙ (архимандрит) [Дмитрий Яковлевич Ивлев]
ИЛЬЯШЕНКО Александр Сергеевич (священник)
ИЛЬИН Иван Александрович
ИЛЬКАЕВ Радий Иванович
ИВАНОВ Вячеслав Всеволодович
КОНАЧЕВА Светлана Александровна
КАБАКОВ Александр Абрамович
КАБЫШ Инна Александровна
КАРАХАН Лев Маратович
КИБИРОВ Тимур Юрьевич
КИНЧЕВ Константин Евгеньевич
КОЗЛОВ Иван Иванович
КОЛЛИНЗ Френсис Селлерс
КОНЮХОВ Фёдор Филлипович (диакон)
КОПЕРНИК Николай
КУБЛАНОВСКИЙ Юрий Михайлович
КУРБАТОВ Валентин Яковлевич
КУСТУРИЦА Эмир
КУЧЕРСКАЯ Майя Александровна
КУШНЕР Александр Семенович
КАПЛАН Виталий Маркович
КУРАЕВ Андрей Вячеславович (протодиакон)
КОРМУХИНА Ольга Борисовна
КУХИНКЕ Норберт
КУПЧЕНКО Ирина Петровна
КЛОДЕЛЬ Поль
КОЗЛОВ Максим Евгеньевич (священник)
КАЛИННИКОВ Василий Сергеевич
КОРЕЛЛИ Арканджело
КАРОЛЬСФЕЛЬД Юлиус
КИРИЛЛОВА Ксения
КЕКОВА Светлана Васильевна
КОРЖАВИН Наум Моисеевич
КРЮЧКОВ Павел Михайлович
КРУГЛОВ Сергий Геннадьевич (священник)
КРАВЦОВ Константин Павлович (священник)
КНАЙФЕЛЬ Александр Аронович
КИКТЕНКО Вячеслав Вячеславович
КУРЕНТЗИС Теодор
КЫРЛЕЖЕВ Александр Иванович
КОШЕЛЕВ Николай Андреевич
КЮИ Цезарь Антонович
КОРЧАК Януш
КЛОДТ Евгений Георгиевич
КРАСНИКОВА Ольга Михайловна
КОРОЛЕНКО Псой
КЬЕРКЕГОР Серен
КОВАЛЬДЖИ Владимир
КОВАЛЬДЖИ Кирилл Владимирович
КОРИНФСКИЙ Аполлон Аполлонович
КЮХЕЛЬБЕКЕР Вильгельм Карлович
КОЗЛОВСКИЙ Иван Семёнович
КАРПОВ Сергей Павлович
КАМБУРОВА Елена Антоновна
КРАСИЛЬНИКОВ Сергей Александрович
КОПЕЙКИН Кирилл (протоиерей)
КАЛЕДА Кирилл Глебович (протоиерей)
КРАСНОВА Татьяна Викторовна
КРИВОШЕИНА Ксения Игоревна
КОТОВ Андрей Николаевич
КОРНОУХОВ Александр Давыдович
КЛЮКИНА Ольга Петровна
КАССИЯ
КРАВЕЦ Сергей Леонидович
КАЗАРНОВСКАЯ Любовь Юрьевна
КРАВЕЦКИЙ Александр Геннадьевич
КРИВУЛИН Виктор Борисович
КОСТЮКОВ Леонид Владимирович
КЛЕМАН Оливье
КУКИН Михаил Юрьевич
КОНАНОС Андрей (архимандрит)
КИРИЛЛОВ Игорь Леонидович
КАЛЛИСТ [Тимоти Уэр ] (митрополит)
КРИВОШЕИН Никита Игоревич
КИТНИС Тимофей
КИНДИНОВ Евгений Арсеньевич
КЛИМОВ Дмирий (протоиерей)
КОЗЫРЕВ Алексей Павлович
КУПРИЯНОВ Борис Леонидович (протоиерей)
КОКИН Илья Анатольевич (диакон)
КНЯЗЕВ Евгений Владимирович
КРАПИВИН Владислав Петрович
КЕННЕТ Клаус
КОЛОНИЦКИЙ Борис Иванович
ЛИЕПА Илзе
ЛИПКИН Семён Израилевич
ЛЮБОЕВИЧ Дивна
ЛОПАТКИНА Ульяна Вячеславовна
ЛОШИЦ Юрий Михайлович
ЛЕВИТАНСКИЙ Юрий Давыдович
ЛЕРМОНТОВ Михаил Юрьевич
ЛУНГИН Павел Семенович
ЛЬЮИС Клайв Стейплз
ЛУКЬЯНОВА Ирина Владимировна
ЛИСНЯНСКАЯ Инна Львовна
ЛЕГОЙДА Владимир Романович
ЛЮБИМОВ Илья Петрович
ЛОКАТЕЛЛИ Пьетро
ЛЮБАК Анри де
ЛАЛО Эдуар
ЛЕОНОВ Андрей Евгеньевич
ЛОСЕВА Наталья Геннадьевна
ЛИЕПА Андрис Марисович
ЛЯДОВ Анатолий Константинович
ЛАРШЕ Жан-Клод
ЛОСЕВ Алексей Федорович
ЛИСТ Ференц
ЛЮЛЛИ Жан-Батист
ЛЕГА Виктор Петрович
ЛОБАНОВ Валерий Витальевич
ЛЮБИМОВ Борис Николаевич
ЛЕВШЕНКО Борис Трифонович (священник)
ЛОРГУС Андрей Вадимович (священник)
ЛАССО Орландо
ЛЮБИЧ Кьяра
ЛУЧЕНКО Ксения Валерьевна
ЛЮБШИН Станислав Андреевич
ЛЕОНОВ Евгений Павлович
ЛАВЛЕНЦЕВ Игорь Вячеславович
ЛЮДОГОВСКИЙ Феодор (иерей)
ЛЮБИМОВ Григорий Александрович
ЛАВРОВ Владимир Михайлович
ЛЕОНОВИЧ Владимир Николаевич
ЛОПУШАНСКИЙ Константин Сергеевич
ЛИТВИНОВ Александр Михайлович
ЛУЧКО Клара Степановна
ЛАВДАНСКИЙ Александр Александрович
ЛОБЬЕ де Патрик
ЛАШКОВА Вера Иосифовна
ЛИПОВКИНА Татьяна
ЛОРЕНЦЕТТИ Амброджо
ЛОТТИ Антонио
ЛУКИН Павел Владимирович
ЛАШИН Емилиан Владимирович
МАЙКОВ Апполон Николаевич
МАКДОНАЛЬД Джордж
МАКОВЕЦКИЙ Сергей Васильевич
МАКОВСКИЙ Сергей Константинович
МАКСИМОВ Андрей Маркович
МАМОНОВ Пётр Николаевич
МАНДЕЛЬШТАМ Осип Эмильевич
МИНИН Владимир Николаевич
МИРОНОВ Евгений Витальевич
МОТЫЛЬ Владимир Яковлевич
МУРАВЬЕВА Ирина Вадимовна
МИЛЛИКЕН Роберт Эндрюс
МЮРРЕЙ Джозеф Эдвард
МАРКОНИ Гульельмо
МАТОРИН Владимир Анатольевич
МЕДУШЕВСКИЙ Вячеслав Вячеславович
МОРИАК Франсуа
МАРТЫНОВ Владимир Иванович
МЕНДЕЛЬСОН Феликс
МИРОНОВА Мария Андреевна
МАЛЕР Густав
МУСОРГСКИЙ Модест Петрович
МОЦАРТ Вольфганг Амадей
МАНФРЕДИНИ Франческо Онофрио
МИХАЙЛОВА Марина Валентиновна
МЕНЬ Александр (протоиерей)
МИХАЙЛОВ Александр Николаевич
МЕРЗЛИКИН Андрей Ильич
МАССНЕ Жюль
МАРЧЕЛЛО Алессандро
МАКИН Андрей Сергеевич
МАШО Гийом де
МАХНАЧ Владимир Леонидович
МАШЕГОВ Алексей
МЕРКЕЛЬ Ангела
МЕЛАМЕД Игорь Сунерович
МОНТИ Витторио
МИЛЛЕР Лариса Емельяновна
МОЖЕГОВ Владимир
МАКАРСКИЙ Антон Александрович
МАКАРИЙ (иеромонах) [Марк Симонович Маркиш]
МИТРОФАНОВ Георгий Николаевич (священник)
МОЩЕНКО Владимир Николаевич
МОГУТИН Юрий Николаевич
МИНДАДЗЕ Александр Анатольевич
МЕЛЬНИКОВА Анастасия Рюриковна
МИКИТА Андрей Иштванович
МАТВИЕНКО Игорь Игоревич
МЕЖЕНИНА Лариса Николаевна
МАРИЯ (монахиня) [Елизавета Юрьевна Пиленко]
МИРСКИЙ Георгий Ильич
МАЛАХОВА Лилия
МАРКИНА Надежда Константиновна
МОЛЧАНОВ Владимир Кириллович
МАГГЕРИДЖ Малькольм
МЕЛЛО Альберто
МОРОЗОВ Александр Олегович
МАКНОТОН Джон
МЕЕРСОН Ольга
МЕЕРСОН-АКСЕНОВ Михаил Георгиевич (протоиерей)
МИТРОФАНОВА Алла Сергеевна
МЕНЬШОВА Юлия Владимировна
МАЗЫРИН Александр (иерей)
МУРАВЬЁВ Алексей Владимирович
МАЛЬЦЕВА Надежда Елизаровна
МАГИД Сергей Яковлевич
МАРЕ Марен
МИРОНЕНКО Сергей Владимирович
НАРЕКАЦИ Григор
НЕКРАСОВ Николай Алексеевич
НЕПОМНЯЩИЙ Валентин Семенович
НИКОЛАЕВ Юрий Александрович
НИКОЛАЕВА Олеся Александровна
НЬЮТОН Исаак
НИКОЛАЙ [ Никола Велимирович ] (епископ)
НОРШТЕЙН Юрий Борисович
НЕГАТУРОВ Вадим Витальевич
НЕСТЕРЕНКО Евгений Евгеньевич
НОВИКОВ Денис Геннадьевич
НЕЖДАНОВ Владимир Васильевич (священник)
НЕСТЕРЕНКО Василий Игоревич
НЕКТАРИЙ (игумен) [Родион Сергеевич Морозов]
НАДСОН Семён Яковлевич
НИКИТИН Иван Саввич
НИКОЛАЙ [Николай Хаджиниколау] (митрополит)
НАЗАРОВ Александр Владимирович
НИВА Жорж
НИШНИАНИДЗЕ Шота Георгиевич
НИКУЛИН Николай Николаевич
ОКУДЖАВА Булат Шалвович
ОСИПОВ Алексей Ильич
ОРЕХОВ Дмитрий Сергеевич
ОРЛОВА Василина Александровна
ОСТРОУМОВА Ольга Михайловна
ОЦУП Николай Авдеевич
ОГОРОДНИКОВ Александр Иоильевич
ОБОЛДИНА Инга Петровна
ОХАПКИН Олег Александрович
ОРЕХАНОВ Георгий Леонидович (протоиерей)
ПАНТЕЛЕЕВ Леонид
ПАСКАЛЬ Блез
ПАСТЕР Луи
ПАСТЕРНАК Борис Леонидович
ПИРОГОВ Николай Иванович
ПЛАНК Макс
ПЛЕЩЕЕВ Алексей Николаевич
ПОГУДИН Олег Евгеньевич
ПОЛОНСКИЙ Яков Петрович
ПОЛЯКОВА Надежда Михайловна
ПОЛЯНСКАЯ Екатерина Владимировна
ПРОШКИН Александр Анатольевич
ПУШКИН Александр Сергеевич
ПАВЛОВИЧ Надежда Александровна
ПЕГИ Шарль
ПРОКОФЬЕВА Софья Леонидовна
ПЕТРОВА Татьяна Юрьевна
ПЯРТ Арво
ПОЛЕНОВ Василий Дмитриевич
ПЕРГОЛЕЗИ Джованни
ПЁРСЕЛЛ Генри
ПАЛЕСТРИНА Джованни Пьерлуиджи
ПЕТР (игумен) [Валентин Андреевич Мещеринов]
ПУЩАЕВ Юрий Владимирович
ПУЗАКОВ Алексей Александрович
ПАВЛОВ Олег Олегович
ПРОСКУРИНА Светлана Николаевна
ПАНИЧ Светлана Михайловна
ПЕЛИКАН Ярослав
ПОЛИКАНИНА Валентина Петровна
ПЬЕЦУХ Вячеслав Алексеевич
ПЕТРАРКА Франческо
ПУСТОВАЯ Валерия Ефимовна
ПЕВЦОВ Дмитрий Анатольевич
ПАНЮШКИН Валерий Валерьевич
ПОЗДНЯЕВА Кира
ПИВОВАРОВ Юрий Сергеевич
ПОРОШИНА Мария Михайловна
ПЕТРЕНКО Алексей Васильевич
ПАРРАВИЧИНИ Эльвира
ПРЕЛОВСКИЙ Анатолий Васильевич
ПАНТЕЛЕИМОН [Аркадий Викторович Шатов] (епископ)
ПРЕКУП Игорь (священник)
ПЕТРАНОВСКАЯ Людмила Владимировна
ПОДОБЕДОВА Ольга Ильинична
ПОПОВА Ольга Сигизмундовна
ПАРФЕНОВ Филипп (священник)
ПЛОТКИНА Алла Григорьевна
ПАРХОМЕНКО Сергей Борисович
ПАЗЕНКО Егор Станиславович
ПРОХОРОВА Ирина Дмитриевна
ПАГЫН Сергей Анатольевич
РАСПУТИН Валентин Григорьевич
РОМАНОВ Константин Константинович (КР)
РЫБНИКОВ Алексей Львович
РАТУШИНСКАЯ Ирина Борисовна
РОСС Рональд
РАНЦАНЕ Анна
РАЗУМОВСКИЙ Феликс Вельевич
РАХМАНИНОВ Сергей Васильевич
РАВЕЛЬ Морис
РАУШЕНБАХ Борис Викторович
РУБЛЕВ Андрей
РИМСКИЙ-КОРСАКОВ Николай Андреевич
РЕВИЧ Александр Михайлович
РУБЦОВ Николай Михайлович
РАТНЕР Лилия Николаевна
РОСТРОПОВИЧ Мстислав Леопольдович
РОГИНСКИЙ Арсений Борисович
РОЗЕНБЛЮМ Константин Витольд
РЕШЕТОВ Алексей Леонидович
РОГОВЦЕВА Ада Николаевна
РЫЖЕНКО Павел Викторович
РОДНЯНСКАЯ Ирина Бенционовна
РИЛЬКЕ Райнер Мария
РОШЕ Константин Константинович
РАКИТИН Александр Анатольевич
РОМАНЕНКО Татьяна Анатольевна
РЯШЕНЦЕВ Юрий Евгеньевич
РАЗУМОВ Анатолий Яковлевич
РУЛИНСКИЙ Василий Васильевич
СВИРИДОВ Георгий Васильевич
СЕДАКОВА Ольга Александровна
СЛУЦКИЙ Борис Абрамович
СМОКТУНОВСКИЙ Иннокентий Михайлович
СОЛЖЕНИЦЫН Александрович Исаевич
СОЛОВЬЕВ Владимир Сергеевич
СОЛОДОВНИКОВ Александр Александрович
СТЕБЛОВ Евгений Юрьевич
СТУПКА Богдан Сильвестрович
СОКОЛОВ-МИТРИЧ Дмитрий Владимирович
СМОЛЛИ Ричард
СЭЙЕРС Дороти
СМОЛЬЯНИНОВА Евгения Валерьевна
СТЕПАНОВ Юрий Константинович
СИМОНОВ Константин Михайлович
СМОЛЬЯНИНОВ Артур Сергеевич
СЕДОВ Константин Сергеевич
СОПРОВСКИЙ Александр Александрович
СКАРЛАТТИ Алессандро
САРАСКИНА Людмила Ивановна
САМОЙЛОВ Давид Самуилович
САРАСАТЕ Пабло
СТРАДЕЛЛА Алессандро
СУРОВА Людмила Васильевна
СЛУЧЕВСКИЙ Николай Владимирович
СОКОЛОВ Александр Михайлович
СОЛОУХИН Владимир Алексеевич
СТОГОВ Илья Юрьевич
СЕН-САНС Камиль
СОКУРОВ Александр Николаевич
СТРУВЕ Никита Алексеевич
СОЛЖЕНИЦЫН Игнат Александрович
СИКОРСКИЙ Игорь Иванович
СУИНБЕРН Ричард
САВВА (Мажуко) архимандрит
САНАЕВ Павел Владимирович
СИЛЬВЕСТРОВ Валентин Васильевич
СТЕФАНОВИЧ Николай Владимирович
СОНЬКИНА Анна Александровна
СИНЯЕВА Ольга
СОЛОНИЦЫН Алексей Алексеевич
САЛИМОН Владимир Иванович
СВЕТОЗАРСКИЙ Алексей Константинович
СКУРАТ Константин Ефимович
СВЕШНИКОВА Мария Владиславовна
СЕНЬЧУКОВА Мария Сергеевна [ инокиня Евгения ]
СЕЛЕЗНЁВ Михаил Георгиевич
САВЧЕНКО Николай (священник)
СПИВАКОВСКИЙ Павел Евсеевич
САДОВНИКОВА Елена Юрьевна
СЕН-ЖОРЖ Жозеф
СУДАРИКОВ Виктор Андреевич
САММАРТИНИ Джованни Баттиста
САНДЕРС Скип и Гвен
СКВОРЦОВ Ярослав Львович
СТЕПАНОВА Мария Михайловна
САРАБЬЯНОВ Владимир Дмитриевич
СЛАДКОВ Дмитрий Владимирович
СТОРОЖЕВА Вера Михайловна
СИГОВ Константин Борисович
СТЕПУН Фёдор Августович
СЕНДЕРОВ Валерий Анатольевич
СВЕЛИНК Ян
СТЕРЖАКОВ Владимир Александрович
СТРУКОВА Алиса
СУХИХ Игорь Николаевич
ТЮТЧЕВ Фёдор Иванович
ТУРОВЕРОВ Николай Николаевич
ТАРКОВСКИЙ Михаил Александрович
ТЕРАПИАНО Юрий Константинович
ТОНУНЦ Елена Константиновна
ТРАУБЕРГ Наталья Леонидовна
ТАУНС Чарльз
ТОКМАКОВ Лев Алексеевич
ТКАЧЕНКО Александр
ТЕУНИКОВА Юлия Александровна
ТАРТИНИ Джузеппе
ТИССО Джеймс
ТРОШИН Валерий Владимирович
ТАХО-ГОДИ Аза (Наталья) Алибековна
ТАВЕНЕР Джон
ТОЛКИН Джон Рональд Руэл
ТРАНСТРЁМЕР Тумас
ТАРИВЕРДИЕВ Микаэл Леонович
ТЕПЛИЦКИЙ Виктор (протоиерей)
ТРОСТНИКОВА Елена Викторовна
ТОЛСТОЙ Алексей Константинович
ТУРГЕНЕВ Иван Сергеевич
ТЕПЛЯКОВ Виктор Григорьевич
ТИМОФЕЕВ Александр (священник)
ТИРИ Жан-Франсуа
ТАРКОВСКИЙ Арсений Александрович
ТЕЙЛОР Чарльз
ТАРАСОВ Аркадий Евгеньевич
ТЕРСТЕГЕН Герхард
ТАЛАШКО Владимир Дмитриевич
ТУРОВА Варвара
УЖАНКОВ Александр Николаевич
УОЛД Джордж
УМИНСКИЙ Алексей (священник)
УСПЕНСКИЙ Михаил Глебович
УЗЛАНЕР Дмитрий
УГЛОВ Николай Владимирович
УСПЕНСКИЙ Федор Борисович
УЛИЦКАЯ Людмила Евгеньевна
ФУДЕЛЬ Сергей Иосифович
ФЕТ Афанасий Афанасьевич
ФЕДОСЕЕВ Владимир Иванович
ФИЛЛИПС Уильям
ФРА БЕАТО АНДЖЕЛИКО
ФРАНК Семён Людвигович
ФИРСОВ Сергей Львович
ФЕСТЮЖЬЕР Андре-Жан
ФАСТ Геннадий (священник)
ФОРЕСТ Джим
ФЕОДОРИТ (иеродиакон) [Сергей Валентинович Сеньчуков]
ФОФАНОВ Константин Михайлович
ФЕДОТОВ Георгий Петрович
ФРАНКЛ Виктор
ФЛАМ Людмила Сергеевна
ФЛОРОВСКИЙ Георгий Васильевич (протоиерей)
ФОМИН Игорь (протоиерей)
ФИЛАТОВ Леонид Алексеевич
ФЕДЕРМЕССЕР Анна Константиновна
ХОТИНЕНКО Владимир Иванович
ХОМЯКОВ Алексей Степанович
ХОДАСЕВИЧ Владислав Фелицианович
ХАМАТОВА Чулпан Наилевна
ХАБЬЯНОВИЧ-ДЖУРОВИЧ Лиляна
ХУДИЕВ Сергей Львович
ХЕРСОНСКИЙ Борис Григорьевич
ХИЛЬДЕГАРДА Бингенская
ХОРУЖИЙ Сергей Сергеевич
ХЛЕБНИКОВ Олег Никитьевич
ХЕТАГУРОВ Коста Леванович
ХОРИНЯК Алевтина Петровна
ХЛЕВНЮК Олег Витальевич
ХИЛЛМАН Кристофер
ХОПКО Фома Иванович (протопресвитер)
ЦИПКО Александр Сергеевич
ЦВЕТАЕВА Анастасия Ивановна
ЦФАСМАН Михаил Анатольевич
ЦВЕЛИК Алексей Михайлович
ЦЫПИН Владислав Александрович (протоиерей)
ЧАЛИКОВА Галина Владленовна
ЧУРИКОВА Инна Михайловна
ЧЕРЕНКОВ Федор Федорович
ЧЕЙН Эрнст
ЧАЙКОВСКАЯ Елена Анатольевна
ЧЕХОВ Антон Павлович
ЧЕСТЕРТОН Гилберт
ЧЕРНЯК Андрей Иосифович
ЧЕРНИКОВА Татьяна Васильевна
ЧИЧИБАБИН Борис Алексеевич
ЧИСТЯКОВ Георгий Петрович (священник)
ЧЕРКАСОВА Елена Игоревна
ЧАВЧАВАДЗЕ Елена Николаевна
ЧУХОНЦЕВ Олег Григорьевич
ЧАВЧАВАДЗЕ Зураб Михайлович
ЧАПНИН Сергей Валерьевич
ЧАРСКАЯ Лидия Алексеевна
ЧЕРНЫХ Наталия Борисовна
ЧИМАБУЭ Ченни ди Пепо
ЧУКОВСКАЯ Елена Цезаревна
ЧЕЙГИН Петр Николаевич
ШЕМЯКИН Михаил Михайлович
ШЕВЧУК Юрий Юлианович
ШАНГИН Никита Генович
ШИРАЛИ Виктор Гейдарович
ШАВЛОВ Артур
ШЕВАРОВ Дмитрий Геннадьевич
ШУБЕРТ Франц
ШУМАН Роберт
ШМЕМАН Александр Дмитриевич (священник)
ШНИТКЕ Альфред Гарриевич
ШМИТТ Эрик-Эммануэль
ШАТАЛОВА Соня
ШАГИН Дмитрий Владимирович
ШУЛЬЧЕВА-ДЖАРМАН Ольга Александровна
ШТЕЙН Ася Владимировна
ШМЕЛЕВ Иван Сергеевич
ШНОЛЬ Дмитрий Эммануилович
ШАЦКОВ Андрей Владиславович
ШЕСТИНСКИЙ Олег Николаевич
ШВАРЦ Елена Андреевна
ШИК Елизавета Михайловна
ШИЛОВА Ольга
ШПОЛЯНСКИЙ Михаил (протоиерей)
ШМАИНА-ВЕЛИКАНОВА Анна Ильинична
ШВЕД Дмитрий Иванович
ШЛЯХТИН Роман
ШМИДТ Вильям Владимирович
ШТАЙН Эдит
ШОСТАКОВИЧ Дмитрий Дмитриевич
ШМЕЛЁВ Алексей Дмитриевич
ШНУРОВ Константин Сергеевич
ШОРОХОВА Татьяна Сергеевна
ШАУБ Игорь Юрьевич
ЩЕПЕНКО Михаил Григорьевич
ЭЛИОТ Томас Стернз
ЭКЛС Джон
ЭЛГАР Эдуард
ЭЛИТИС Одиссеас
ЭППЛЕ Николай Владимирович
ЭПШТЕЙН Михаил Наумович
ЭГГЕРТ Константин Петрович
ЭЛЬ ГРЕКО
ЭДЕЛЬШТЕЙН Георгий (протоиерей)
ЮРСКИЙ Сергей Юрьевич
ЮРЧИХИН Фёдор Николаевич
ЮДИНА Мария Вениаминовна
ЮРЕВИЧ Андрей (протоиерей)
ЮРЕВИЧ Ольга
ЯМЩИКОВ Савва Васильевич
ЯЗЫКОВА Ирина Константиновна
ЯКОВЛЕВ Антон Юрьевич
ЯМБУРГ Евгений Александрович
ЯННАРАС Христос
ЯРОВ Сергей Викторович

Рекомендуем

Абсолютная жертва Голгофы "Даже если Нарнии нет..." Вера без привилегий С любимыми не разводитесь Двери ада заперты изнутри Расцерковление Технический христианин Мифы сексуального просвещения Последие Времена Нисхождение во ад Христианство и культура Что делать с духом уныния? Что такое вера? Цена Победы Сироты напоказ Ты не один! Про ад и смерть Основная форма человечности Сложный человек как цель Оправдание веры Истина православия Зачем постился Христос? Жизнь за гробом Моя судьба Родина там, где тебя любят Не подавляйте боли разлуки Дом нетерпимости Сучок в чужом глазу Необразцовая семья Демонская твердыня Русский грех и русское спасение Кто мы? История моего заключения Мученик - означает "свидетель" Почему я перешла в православие Всех ли вывел из ада Христос? Что дало России православное христианство Право на мракобесие Если тебя обидели, бросили, предали В больничной палате Мадонна из метро Болезнь и религия Страна не упырей "Я был болен..." Совесть От виртуального христианства к реальному Картина мира Почему мои дети ходят в Церковь Божья любовь в псалмах Благая Весть Серебро Господа моего Каждый человек незаменим О судьбах человеческих "Вера - дело сердца" Антирелигиозная религия Пятнадцать вопросов атеистов Христианская жизнь как сверхприродная Можно и нужно об этом говорить Логика троичности "Душа разорвана..." Ecce Homo "Я дитя неверия и сомнения..." Мир, полный добра Крестик в пыли Все впереди Пасхальные письма Как жить с диагнозом Слишком поздно О страхе исповедания веры Единство несоединимого Убитая совесть Об антихристовом добре Чему учит смерть? Из истории русского сопротивления Религиозность Пушкина Тем, кто потерял смысл жизни Свет Церкви Рай и ад О Чудесах Книга Иова Светлой памяти Кровь мучеников есть семя Церкви Теология от первого лица Смысл удивления Начало света Как рассказать о вере? Право на красоту Любовь и пустота Осень жизни



Версия для печати

СЕНДЕРОВ Валерий Анатольевич ( 1945 - 2014 )

Проза   |   Статьи   |   О Человеке    |   Аудио
СЕНДЕРОВ Валерий АнатольевичВалерий Анатольевич СЕНДЕРОВ (1945-2014) - математик, диссидент, педагог, публицист, правозащитник, политзаключённый: Видео | Проза | Статьи | О Человеке | Аудио | Фотогалерея.

Валерий Сендеров родился 19 марта 1945 года в Москве.
В 1962-1968 годах Валерий Сендеров учился в Московском физико-техническом институте. В 1968 году, перед защитой диплома, был исключён из института за чтение и распространение философской литературы. Окончил институт в 1970 году. Был исключён из аспирантуры МОПИ за работу «Философия Ницше». Крестился в 1978 году на Антиохийском подворье в Москве.

В 1970-х годах читал лекции и вёл семинары по высшей математике во 2-й математической школе в Москве.

Вступив в конце 1970-х в Народно-трудовой союз российских солидаристов и примкнув к Международному Обществу Прав Человека (МОПЧ), Валерий Сендеров активно участвовал в деятельности НТС и МОПЧ в СССР.

В 1980-1990-х годах Валерий Сендеров стал одним из главных представителей Международного Общества Прав Человека.

С 1981 года Валерий Сендеров - член Совета представителей Свободного Межпрофессионального Объединения Трудящихся (СМОТ), а также один из редакторов Информационного бюллетеня СМОТ.

Летом 1982 года был арестован КГБ за публикацию различных статей в русских изданиях за рубежом, главным образом - журнале «Посев» и газете «Русская Мысль». После своего ареста Валерий Сендеров объявил органам КГБ о том, что он является членом НТС.

Таким образом, вместе с Ростиславом Евдокимовым они оказались первыми в России открытыми членами НТС. На процессе в Московском городском суде Валерий Сендеров также открыто заявлял о своем членстве в НТС и выразил готовность продолжить борьбу с советским режимом и после освобождения. Приговорён к максимальному наказанию по ст. 70 части 1-й УК РСФСР (антисоветская агитация и пропаганда) - 7 лет лагерей строгого режима с последующей ссылкой на 5 лет.

Отбывал срок в Пермской области в политлагере ВС 389/35, станция Всесвятская, Чусовской район.

За отказ от выполнения лагерных требований Валерий Сендеров большую часть срока заключения провёл в карцере (ШИЗО), что тогда, в частности, означало 450 г чёрного хлеба в день, горячая пища - через день, постоянный холод. Причина бойкота лагерного режима - протест против конфискации Библии, невозможность заниматься математикой.

В 1985-1986 годах в качестве наказания за бойкот лагерного режима находился в Чистопольской тюрьме.

"Когда я спросил Сендерова, как, собственно, ему сиделось, он ответил: «Прекрасно, Леня; сейчас самый подходящий возраст для того, чтобы сидеть в тюрьме! Я написал статьи по математике, религией интересовался». Леонид Полтерович.

В марте 1987 года Валерий Сендеров наряду с другими политзаключёнными был досрочно освобождён.

К 1988 году Валерий Сендеров наряду с Ростиславом Евдокимовым фактически становится руководителем всей организации НТС на территории России. В феврале 1988 года Валерий Сендеров провёл первую пресс-конференцию НТС в Москве.

В период т. н. «перестройки» НТС активно способствовал созданию первых оппозиционных партий в СССР. В частности, Валерий Сендеров принял деятельное участие в создании Российского христианско-демократического движения (РХДД), являлся членом центральных органов этой партии. Вышел из РХДД в марте 1992 г. в знак протеста против «отступничества» лидеров РХДД и «вырождения» этого движения в «красно-коричневую эсеровскую политическую группу».

Валерий Сендеров - автор многих статей в журналах «Вопросы философии», «Новый мир», газете «Русская мысль», ряде сборников, а также ряда статей по математике, функциональному анализу, теории операторов. Валерий Сендеров является также автором книг «Математика для русских евреев: сборник задач, предлагаемых евреям-абитуриентам на вступительных экзаменах на механико-математическом факультете МГУ», изд. в Вашингтоне в 1988 г., «Физико-математические олимпиады». М., 1977 (соавт.), «Это наша война». М., 1993 (о войне в Карабахе).

По политическим взглядам Валерий Сендеров - солидарист, антикоммунист.

В последние годы проживал в Москве. Несмотря на тяжёлую болезнь, продолжал работать и в начале октября 2014 года успел принять участие в подготовке математической олимпиады при МФТИ, организовал и провел 14 октября конференцию Посева и ИНИОН, посвященную Миланскому эдикту.

Скоропостижно скончался 12 ноября 2014 года.

Источник: ВИКИПЕДИЯ Свободная энциклопедия

..

..
Запись интервью с Наталией Деминой. 14 ноября 2012 года.

Валерий Анатольевич СЕНДЕРОВ: проза

Валерий Анатольевич СЕНДЕРОВ (1945-2014) - математик, диссидент, педагог, публицист, правозащитник, политзаключённый: Видео | Проза | Статьи | О Человеке | Аудио | Фотогалерея.

БОГ И ТЮРБМА
I


Не поминайте лихом. - Так ведь и не за что. До свидания.

Капитан помог мне нацепить рюкзак, и я вышел за ворота - быть может, те самые, через которые пять лет назад меня ввезли в Лефортовскую тюрьму. Или другие, как случилось уже с Одиссеем… У дверей метро меня задержала милиция. Неудивительно: бушлат, в котором я вышагивал по Москве, выдавал меня без всяких сомнений.

В участке я предъявил дежурному справку об освобождении.

- Так вы по Указу? - Молодой лейтенант смотрел с нескрываемым любопытством.

- Наверно, - пожал я плечами.

Странно, однако, работала система. О таинственных указах мы и сами почти ничего не знали. Операция «Освобождение» была полностью нацелена на Запад, на эффект «там». Кажется, только в одной советской газете и появилось туманное сообщение, которое еще поди расшифруй.

Откуда же знает об «амнистиях»-помилованиях простой лейтенант милиции? В ГБ - мания секретности, там и собственным сотрудникам не давали подчас информации, нужной для работы.

- А можно спросить: что вам у нас не нравится? Если хотите сказать, конечно… - прервал мои размышления дежурный.

- Мне в коммунизме вообще ничего не нравится. Но сегодня мне и совсем легко ответить на ваш вопрос. Вот в газетах начали появляться мысли (очень мало пока), за которые несколько лет назад давали сроки. Так когда же ваш режим был прав: в восемьдесят втором или в восемьдесят седьмом, сегодня?

Мы поговорили еще немного, мне вернули справку.

- Послушайте, - сказал я. - А можно домой позвонить от вас? А то двушки нету, а маме будет лучше узнать заранее.

- Только не говорите, что вы из милиции.

- Спасибо. Не скажу.

Я вернулся домой.

Через пару дней я впервые вышел в город. Привычный доарестный режим: окончено писание писем - и можно откуда-нибудь отправить их, заодно прогулявшись по ночной Москве.

Но и на почтамте, и на Главтелеграфе меня поразили закрытые окошки. «Работа с … до …». Никогда прежде подобного не бывало…

Так и осталась во мне весна 1987-го - двумя ощущениями: небывалая вежливость милиции и чувство какой-то подступающей провинциализации, глухомани…

Посейчас верен я тем ощущениям: да, все точно, такой весна 1987-го и была. Флюиды добра (не побоимся этого просторного слова!) ощущались в воздухе - как-то по-иному дышалось даже в традиционно чинном Лефортове. Казалось, что уж могло измениться в главной тюрьме страны, с безукоризненно строгими правилами и безукоризненно вежливыми конвоирами? Но по камерам разносилось громкое «кис-кис-кис»: это прапорщики окликали Лефортика. И ясно чувствовалось: единственный обитатель чопорного заведения, свободно разгуливающий по всем его этажам, пребывает в новом каком-то, весеннем, перестроечном статусе…

«Весна перестройки»? И да и нет. Причинно-следственные связи, конечно, очевидны; если же посмотреть поглубже…

Память отсылает меня в 1983-1984 годы, времена безвылазного лагерного карцера. Волею обстоятельств я стал участником нечастого психологического эксперимента.

О чем обычно вспоминают бывшие лагерники? Зона: работа, редкие часы отдыха, письма, свидания. Правда, свиданий на зоне почти ни у кого не было, да и письма доходили нечасто. Но все-таки пишешь, волнуешься, ждешь… Идет в некотором роде обычная жизнь. И, как подобает жизни, течет она среди людей: вокруг тебя солагерники - ну, не всегда друзья, конечно, но все-таки свои.

В карцере-одиночке все эти зонные атрибуты жизни отсутствуют в принципе. Не волнуйся о книгах и свиданиях, об отправке писем, о бумаге и ручке. Беспокоиться не о чем, спорить не с кем: вышеперечисленное - «не положено». Ты один, точнее, в окружении «начальства». И запрограммировано оно на проявление худших своих качеств. Карцер - крайняя мера, сигнал начальству начальства: перевоспитать осужденного не удается. А значит, никакой политики «кнута - пряника»: давить, давить и давить.

«Давящее» начальство - и только его - я два года и наблюдал.

Не могу представить себе людей более несвободных, чем эти бедные язычники. Что они могли? Обыскивать, отбирать любую тряпочку, «заначенную», чтобы погреться; зачитывать постановления об очередном карцерном сроке, о конфискации писем из дома… Или (гораздо реже, конечно) письмо передавать, а то и сделать (как выяснилось позже, перед отправкой в чистопольскую тюрьму) царский подарок: перевести для подкормки в больницу.

И что же? «Наказывали» они с хмурыми лицами, изображая исполнение сурового долга: «Таков Закон». А то и просто оправдывались: «Сами себя своим поведением мучаете».

Зато когда переводили из угловой камеры в более теплую или лечили нарами… (именно так! Однажды меня постановили считать больным - я и вправду на ногах уже не стоял. Так вот, в виде лекарства… стали оставлять нары на день, так что я мог лежать на них, а не на полу) - они прямо-таки светились, каждый из них казался себе Гарун-аль-Рашидом.

Только и было у этих несчастных свободы: с хмурым или радостным видом исполнять приказы системы. Любителей «закручивать гайки» я так и не встретил. Ни одного.

…Вот это и проступило весной 1987-го - в чистопольской, потом в Лефортовской тюрьме, потом на московских улицах. Простое божеское чувство: предпочтение добра злу.

Те дни были недолги, от них не осталось и следа. Но так не хочется возвращаться в «сегодня», и память гуманно ведет меня назад - в 1983-й.

«Начальники» хотели казаться наглыми, уверенными в себе. Но и в самых, как мерещилось, отпетых проступала - рано или поздно - закомплексованность, жалкость.

Урывками мне удавалось делать математические записи. Разные бывали обстоятельства, и нельзя сказать, что я в буквальном смысле два года не видел бумаги и карандаша. Но вот конец всегда был скорым и однозначным: записи конфисковывали и уничтожали. Как «содержащие условности в тексте». Кромешной условностью для «товарищей» был весь русский язык, так математические значки не могли же не толковаться ими как очевидная тайнопись для ЦРУ и Моссада!

Не скажу, чтобы я реагировал на это внутренне равнодушно. Изъятие Библии и невозможность заниматься математикой как раз и привели меня в «перманентный» карцер: я отказался, до возвращения Книги и реальных условий для работы, подчиняться любым лагерным правилам.

Но постепенно в постоянных уничтожениях бумаг увидел несомненный плюс: при всяком восстановлении их хоть какую-нибудь мелочь в формулировках или доказательствах теорем удавалось усовершенствовать.

А я-то при первых сожжениях волновался, стараясь не подавать вида, нервничал! Что бы я, интересно, делал, если бы они не пытались истребить теоремы? Продуктивно заниматься наукой, годами глядя в потолок, невозможно, выдохся бы я достаточно быстро. А так - в несущественной для математики, но приятной эстетически возне, усовершенствовании уничтоженного я хорошо проводил время. И к концу тюремной эпопеи несколько вполне «троечных», по существу, статей были мной отполированы до блеска.

Банально это, конечно, - повторять, что Господь все устрояет для нас к лучшему. Но как же чувствуешь там подобные важнейшие истины. На воле о такой полноте чувств не приходится и мечтать!

До конца я все это понял лишь потом. Но на очередное изъятие стал реагировать уже вполне машинально: «Мое дело писать, ваше - жечь. Каждому свое».

«У нас тоже свое дело. Мы тоже приносим пользу обществу. Мы выполняем Закон!»

Замначальника по режиму заговорил сбивчиво, волнуясь, он стал краснее своих погон, голос его дрожал. Я смотрел с удивлением: да он уж год как их Закон выполнял подобным образом. Эк его проняло, а я-то считал майора Букина воплощением лагерного совершенства.

Что ж, прекрасно: слабость врага - наша сила. Не учитывая всё, все мелочи, все обстоятельства, трудно было бы реализовать в карцере мою программу действий. Программа же была простой: ни дня без ущерба коммунистам!

Чтобы наносить друг другу ущерб, нам с начальниками требовалась фантазия. Что придумать, когда регламентировано все - до слова, до движения?

Здесь место опровергнуть бытующие представления о брежневско-андроповских политзонах. Представления эти тянутся из кошмаров сталинских лагерей и пребывают в категориях типа «били - не били».

Не били. И обращались исключительно на вы. Дело было совсем в другом. Но пересказать это «другое» - оруэлловский по степени совершенства механизм уничтожения личности - невозможно, немыслимо.

И потому прошедшие через этот механизм невольно адаптируют свои воспоминания и рассказы, как бы «локализуют» не имеющий образа кошмар - на вещественном, на понятном: холод, голод, побои.

Холод и голод были «по Закону». А с побоями все-таки как же?

Расскажу - как. Был свидетелем - слышимость в карцере идеальная.

Заключенного привели на пятнадцать суток. Все как обычно: вежливо зачитали постановление, обыскали, переодели в легкую одежду. Он требует книги - в карцере в это время они еще разрешались. Отказ: «Идите так, без книг».

Ответ, с точки зрения многолетнего заключенного, чудовищный. Мы привыкли в брежневских лагерях, что всякое глумление - по инструкции. А «не дадим» - и все? Да ведь это произвол! Да так не бывает!

Опытный был заключенный. А тут не выдержал - вспылил. И то ли своими ногами в камеру не пошел, то ли, упираясь, задел кого-то из конвоиров. Словом, «оказал физическое сопротивление». А на таковое надзиратели ответить тем же разве не вправе?

Избили зека - в котлету, в лепешку. Так что он до смерти - через несколько лет в тюрьме - и не оправился толком от воистину зверских побоев.

Вот так увидел бы эту сцену любой объективный наблюдатель. И не понял бы главного.

Не понял бы, что «товарищи» своих законов не нарушали. Потому что в этот день пришло запрещение выдавать книги в карцер.

Правда, они были обязаны приведенному об этом сообщить. Ну, такого упущения у кого не бывает…

Теперь ясен расчет? Психологию этого зека они знали. Человек сдерживаться умеет, поучиться у него можно. Так сделаем же то, чего почти никогда не делаем: продемонстрируем «грубое беззаконие». По сути-то он человек вспыльчивый, не выдержит. И даст нам право - по почкам, по морде, по мозгам.

Садизм, варварство? Ну, не будем применять к системе моральных категорий. А отметим лучше ее несомненный, по сравнению с системой сталинской, плюс: она стремилась играть по правилам. И если тебя, как раньше, по черепу свинцовой плошкой - тут ничего не поделаешь.

А ежели по правилам - то еще посмотрим, кто кого…

Итак, продумываем мы с начальниками: как, сообразно Закону, друг друга со света сживать?

В карцере мы имели право пользоваться своим мылом. Я привез в лагерь несколько сортов. И развлекался: то коричневым умываюсь, то желтым, то детским…

Ага, у него такая слабость. Учтем.

Гражданин Осин, начальник зоны, мыло у меня отобрал. Нет-нет, я имею право им пользоваться! И разве ж кто у меня мои права отымает? Но где сказано, что я могу пользоваться всеми кусками сразу? Нет этого в Законе! Вот гражданин майор и будет надзирать лично: приносить мне мыло из кладовой по смыливании текущего куска.

- Но, гражданин майор… Ведь по смыливании я имею право просить у вас любой из принадлежащих мне кусков?

- Конечно, - важно подтвердил Осин.

Я посмотрел на него с жалостью: ну зачем ты, бедняга, сам себе яму роешь? Не понимаешь, что ли, что запутаешься до полной безнадеги в десятке моих мыльных сортов?

Майор пытался добросовестно выполнять возложенную на себя государственно значимую функцию. Но не справлялся: количество сортов заведомо превосходило количество его извилин.

Раз в неделю бедолага совершал обход карцерных камер: торжественно, в сопровождении свиты офицеров. Дежурный открывал «кормушки».

- Есть ли жалобы, претензии? - солидно вопрошал Осин.

Что ответишь? «Претензий нет», - то есть все происходящее - норма? Нет, не поворачивался язык. И отвечали зеки, что не желают с майором разговаривать.

Начальник сокрушенно вздыхал. Вот ведь: политические, а невоспитанный, грубый народ. Ну, коли вы всем довольны…

И «кормушка» захлопывалась - еще на одну космическую неделю.

А иные начинали возмущаться. Подспудный пафос был: как же можно так? ведь и мы и вы - люди!

Это уж майору совсем удовольствие. Он тебе и «Правила внутреннего распорядка» зачитает, и растолкует со смаком: «Все, гражданин осужденный, законно!»

Что-что? Закон плохой? М-м-м… Может, вы и правы. Но мы ж с вами законов не пишем. Мы их соблюдать должны…

- Есть ли претензии, осужденный Сендеров?

- Есть, гражданин майор.

- Какие?

- Мыло, гражданин майор. Я розовое заказывал. Оно - мое, прошу по Закону. А вы опять спутали, голубое принесли.

Не прошло и двух месяцев, а гуманист Ваня Ковалев (сидел он, как и я, в карцере бессменно) стал меня из своей камеры совестить:

- Да пожалей ты его… Хоть один раз забудь ты о мыле…

Можно и забыть. Я что - не гуманист? Не могу изобрести большевикам какую-нибудь новую пакость?

Удары по красным нужно наносить не только новые, но еще и неожиданные. Азы войны: твои действия должны быть непредсказуемы.

Скажем, голодовка считается традиционным оружием политзаключенных. Это так, но не совсем: иногда начальство само голодовки провоцировало, но ведь не действовало же оно при этом себе во вред.

Эффект голодовки, для максимализации его, следовало помножить еще на несколько эффектов. Один из них - неожиданность: ты, а не совдепы должен вести игру. Но этого мало. Можно в любой момент заголодать, требуя изменения «Правил» или чего-нибудь в этом роде. Особого воздействия такие развлечения не окажут. Хотя, разумеется, и они внесут в систему неприятный для нее элемент хаоса.

Гораздо полезнее другое: голодать по конкретному поводу, который ни одному начальнику заранее не просчитать. Но не очень-то это просто, когда каждое движение - и твое и их - заранее взвешено и исчислено.

Что ж, время в карцере есть - взвесим все заново, исчислим по новой. Поразмышляем.

Вот и план созрел. Осталось выбрать объект для нанесения удара.

Внимание мое привлек Крысолов - так мы с Иваном прозвали одного из надзирателей. Поймав крысу, он живьем коптил ее на медленном огне.

Лучше всего было бы завязать его в мешок с крысами: твари Божьи с ним сами разобрались бы по справедливости. Увы, такой возможности я не имел. Но Крысолов оказался подходящим объектом. Нервы у него шалили, а это-то мне и требовалось.

Однажды в его дежурство меня вызвали к начальству. Идя по коридору, я неожиданно для него остановился. «Что вы стали? Идите дальше». Он взял меня за рукав.

Порядок! Сработало…

Войдя в дежурку, я объявил сухую голодовку. Чтоб всякой мрази неповадно было впредь меня за одежду цапать. Требование голодовки простое: от дежурств по карцеру мразь отстранить. Чтоб впредь она мне на глаза не попадалась.

На четвертый день голодовки Крысолов исчез. Меня уведомили: больше он в карцере не появится. Говорили, что после этого он сделался много хуже, чем был: и у Крысолова хватило извилин сообразить, что его просто выбрали в качестве мишени, и это обозлило его. Не знаю. Вполне возможно.

Интересно, как бы я действовал сегодня? Уже зная, что они не только комиссары, но еще и люди? Так же бы и действовал. Потому что на войне пощады не дают и не просят.

Но мне это сегодня было бы много тяжелей.

Цель невсамделишных моих баталий была одна: выстоять, не отступив ни на шаг.

Выстоять, подставляя другую щеку, - если бы я так мог… Но не мне, грешному и презренному, было дерзновенно мечтать о подобной участи.

А значит - значит, я был прав, нанося удары. Розово-современное прочтение Евангелия ближе, я убежден, не к христианству, а к толстовству. Господь не осудил апостола, отсекшего ухо. И Он не из жалости исцелил лукавого раба: Он явил Свое могущество, исцелив его. А апостолу приказал: «Оставьте, довольно».

Повинуйся, «вложи меч в ножны». Меч сделал свое: «Довольно».

То есть теперь время для иного: для промыслительно открытых тебе - волею Его - истин.

Так живи открывшимися истинами и благодари за них Сына Божия. А произносить их вслух - зачем? Разве не открывались эти истины несравненно более достойным, разве не написаны о них тысячи книг?

Все так. Написаны. И даже изданы в России. Но не только они…

Для примера - опубликован один замечательный дневник: свидетельства жертвы брежневского красного террора, повествование, как страдала она, жертва, за Христа. Всяко страдала: то десять суток, а то и все пятнадцать.

Однажды (кажется, было то на десятисуточной пытке) объявил мученик голодовку. До конца срока (карцерного, не тюремного), в знак протеста: не смейте, палачи, терзать душу и плоть! Кровопийцы не унимаются, дошли уже до прямого злодейства: вкусную пищу в камеру ставят, чтоб голодовку сорвать. Жертва на происки в миске ноль внимания - все пять суток!

Почему пять, а не десять? А на шестые кто-то из ангелов небесных мученику в видении явился. И велел ему голодовку снять.

Более или менее понятно, почему эти учетные книги скорбей эмигранты печатали: они нас из тюрьмы вытаскивали, можно им за это только благодарным быть. Но вот печатает дневник серьезный сегодняшний российский журнал. Добро бы «Вестник атеиста», в разделе «Сатира и юмор».

…Навестили меня однажды, примерно в 1989 году, два мальчика - родные братья, из Истинно Православной Церкви. Сидели они оба перед этим по второму уж сроку, за отказ от службы в армии (отказ красному Антихристу служить - хоть в приговорах у них об «уклонении» каком-то говорилось). Одному из них в лагерном цеху сорвавшаяся со станка деталь выбила глаз, изуродовала лицо.

Мальчик от радости светился, словно бы тихое сияние от него шло. Сказал умиротворенным шепотом: «Какой же Господь милостивый, хоть немножко дозволил за Себя потерпеть».

После случая в цеху произошло нечто для них непонятное. Шла всесоюзная перепись. Братьям «переписываться» даже и не предложили: знало начальство, что ни на какие вопросы отвечать они не станут. Потому что ответы в бумагу советскую заносятся. А на бумаге той - печать Зверя.

Вызывают обоих: «С вещами!» Ребята собираются для карцера: думают, по пятнадцать отсидеть надобно, за отказ от участия в переписи.

«Все вещи берите!» Провожают к лагерным воротам, открывают: «Убирайтесь отсюда!»

Процедура прошла без излишних формальностей, справки об освобождении братьям и предлагать не стали. Все равно перекрестят и разорвут в клочья: печать Зверя на них.

А перед этим мы о выбитом глазе узнали, подняли шум. Ситуация «новому мышлению» несколько противоречила, вот и пришлось перестройщикам братьев выпускать.

Но им-то и в голову не приходило, что где-то о них шумят. Да и зачем им была наша помощь, если с ними все время Господь был?

Встречаю я порою таких людей. Неверно было бы думать, что вовсе перевелись они на Руси. Только народ они по большей части бесписьменный: школ не кончали, книг, кроме Слова Божия, в руки не берут.

…Так что же все-таки должен я делать - с истинами, не по заслугам открывшимися мне? Высокомерно молчать: происходящее вокруг просто вне христианства, а об истинах лучше меня сказано не раз?

Пусть читатель простит мою бесстильность. Искать плавные переходы от бессвязных заметок о встреченном и увиденном к главным словам - об обретенном в тюрьме - такая задача мне не по плечу…

II

И познаете истину, и истина сделает вас свободными. Евангелие от Иоанна. 8: 32.

Действительно ли заключение в тюрьму - катастрофа? Катастрофой обычно называют трагическую случайность, то, чего могло и не быть. Но случайных арестов мне известно немного. Большинство политзаключенных заранее знали, что, скорее всего, будут арестованы. Точнее, при минимально трезвом анализе это легко можно было предположить.

Психологические механизмы самообмана здесь рассматривать не место. Обреченный на смерть вследствие неизлечимой болезни подчас обманывает себя до последней минуты. Однако его трагическая кончина не приобретает от этого взрывного характера.

Но есть ли что-нибудь трагическое в переходе по другую сторону решетки? Тюремная жизнь окружена в глазах многих людей прямо-таки мистическим ореолом. Эта мистика остается мне столь же непонятной, как и до ареста. Под следствием моими сменяющимися соседями бывали, как правило, сидящие не в первый раз валютчики. Все они пугали меня предстоящими ужасами; было видно, что это делается не только по заданию. Я спрашивал, что же все-таки мне конкретно предстоит ррр-рокового; ведь вот я уже и так сижу. В ответ слышал: «Через год тебя эти самые стены давить начнут». Или еще что-нибудь, вызывающее уважение своей непонятностью. На карцерно-тюремном режиме я провел пять лет; кончалось мое заключение опять в Лефортове. Стены, как и в первый год, были под прямыми углами.

Вред, причиняемый «парашами» (ложными слухами), накручиваемыми вокруг тюремных параш, трудно оценить по достоинству. Понятны легенды, которыми овеяна тюрьма в глазах никогда не сидевших людей. Понятно, хоть и не вполне простительно, что мифы насаждаются и многими вышедшими. Но давайте вдумаемся в то, какой моральный климат всем этим создается.

Многое ли в действительности отнимает у нас тюрьма? Почти все. Но главное, остающееся после этого «почти», всегда при нас, оно сияет невидимым на «свободе» внутренним светом. Тюремщики в силах лишить нас только того, что имеет материальное воплощение. Перед прочим они бессильны. Мы не можем ходить в церковь, читать святые книги, у нас отнимают даже нательный крест. Но главное, что объединяет весь христианский мир, - прямое чудо Божие, чистый феномен веры в Него. А присутствие Бога в тюрьме ощущаешь неизмеримо явственнее, чем в «вольной» суете. Главное в церковности, как мне кажется, - ощущение молитвенного единения с умершими и живыми. Я не могу вспоминать без боли сожаления о прошедшем - какую молитву посылал мне Господь в тюрьме. Как живы, как близки были там те, о ком я едва вспоминаю теперь в однообразии пестрой житейской сутолоки.

Конечно, вопрос о тюрьме в полном его объеме гораздо сложнее. По грехам нашим мы подвержены плотской слабости. В идеале всякий христианин должен мечтать быть закопанным заживо ради момента встречи с Богом. Но для того, чтобы искренне и до конца чувствовать так, надо быть Нилом Сорским.

Высшие стороны жизни неподвластны тюремщикам. Зато низшие полностью в их власти. Ни на йоту не нарушая советских законов, палачи могут сделать постоянной пытку карцером, то есть холодом и голодом. Но и физическая пытка имеет моральную сторону, и наиболее важной является именно она.

Среди рукописей золотого века христианства (I-IV века) сохранились записи брошенных в подземелья за веру людей. «По воле Божией убит голодом» - этой лаконичной фразой увековечивали наши братья времен катакомб память погибших. «Родившихся» - поправляют меня из тех времен. Дни плотского временного появления в мир тогда не отмечали. Праздновали - день мученического рождения в жизнь вечную!

Попробуем оценить положение обитателя карцера вчерашней политзоны глазами христианина тех времен. Каждый день тебе дают четыреста пятьдесят граммов черного хлеба неплохого качества, через день горячую пищу. На восемь часов в сутки ты обеспечен специальными досками (нарами), чтоб спать. Хуже всего в карцере холод. Однако легкие ты не отморозишь. Холод регулируется, у пытки другая задача: сломать тебя нравственно.

Думаю, христианина первых общин мы совратили бы таким рассказом в грех смеха. «То были другие времена». Вспомним, однако, что даже избранники Божии, апостолы, все покинули Его. Лишь чудо Воскресения утвердило веру, сделало ее несокрушимой. Ровно этим отличались от нас люди первых времен: они жили осиянные светом Воскресения, были все как бы свидетелями его. Но… «блаженны не видевшие и уверовавшие».

Люди довозрожденческих времен знали, что каждая корка хлеба, каждый луч света - незаслуженная милость, щедрый дар Божий. Для нас, людей последних веков, сытная еда, теплая одежда, мягкая постель - естественные принадлежности «достоинства человека». Сколько раз я видел, что попавшие в карцер бурно негодуют именно в первые дни, не успев еще ни как следует промерзнуть, ни оголодать. Они чувствуют себя лишенными того, что принадлежит им «по праву».

Такова моральная сторона физических пыток; она отсутствует при христианском взгляде на них. Материалистическое мировоззрение, роднящее многих заключенных со стражниками, удесятеряет физические пытки, превращая их в нравственные.

Закончу на эту тему. Согласен со мной читатель или нет, но, думаю, ему уже ясен мой вывод. Основания выделять тюрьму из других внешних форм бытия отсутствуют. В православной жизни главное - возможности духовного взлета, исихастский путь через внутреннее «я» ко Христу. И в тюрьме таких возможностей много больше, чем на «свободе».

Только так, я думаю, следует смотреть на заключение - как на одну из обычных форм земной жизни. Полезно разобраться, как в специфических, хотя отнюдь не «запредельных», условиях реализуются преподанные нам ценности христианства.


Умирание для мира, сораспятие Христу и последующее Воскресение со Спасителем… Это духовный путь каждого христианина, о нем предельно ясно писал апостол Павел. Часто мы идем по нему настолько плохо, что великие слова кажутся кощунственными в применении к нашей повседневности. Но никакого другого пути у нас нет. Сораспятие производит в нас философский переворот. Умирает вера в мир как первофеномен, вера, которой в той или иной мере заражено большинство из нас. Мир отступает от нас и затем возвращается. Но теперь в мире нет для нас сатанинского соблазна первенствования, он приходит обновленным, частью непостижимой божественной сущности.

(Прошу простить меня за неканоничность терминологии. Я не получил никакого духовного образования и пишу просто о том, как это понимаю.)

Все предусмотрено, разумеется, церковным учением. «Царствие Божие внутрь вас есть», созидается царствие уже сегодня, в нашей душе. Это относится также и к плотским реалиям. По исихастскому учению, не еретическое противопоставление духа плоти, а его единение с плотью обуженной готовит нас к встрече с Христом. Именно в этом «усовершенствовании» мирского в нашей душе и состоит, по-моему, обостренное и обновленное восприятие реальности…

Думаю, всякому человеку полезно пожить год в карцере, наедине со своими строками, звуками, интонациями, давним выражением чьих-то глаз…

Я расскажу о строке, которая меня спасла.

Первые месяцы следствия меня мучил дьявольский соблазн. Я понимал, что многие на воле смотрят на меня как на героя. И остро ощущал свою ничтожность: лень, другие отвратительные пороки. Это несоответствие представлялось мне фарисейским, чудилось, что я играю в какую-то лицемерную игру. И даже казалось, что честнее покаяться, «расколоться», все предать: пусть думают, что я испугался лагеря. Хоть и не так, но это будет не столь большой ложью, как та, которую я творю своим молчанием на следствии, как бы теша свою гордыню.

В этом состоянии мне и Библию читать было трудно. Я чувствовал себя недостойным брать в руки святую Книгу. Но я, прося прощения у Господа, открывал ее, зная, что спасение может прийти лишь от слова Божия. И в момент наибольшего отчаяния я прочел слова Павловы: «Получивший от Бога милость быть Ему верным».

Все тут же стало на места. Я понял, почувствовал, что сила, которой я не достоин, действительно не моя, она великий дар Божий. И не мое дело рассуждать, почему Он избрал столь многогрешного человека Ему послужить. Мой долг прост: безропотно нести служение.

Я привел этот случай в подтверждение сказанного прежде. Разве могли так воссиять перед моим взором простые слова апостола в доарестном духовном комфорте?

Я говорю о всеобщем, такие переживания отнюдь не удел «избранных натур». Внутренний человек есть в каждом из нас, просто в «вольной» распыленности мы заглушаем его голос.

В Бутырке (первый месяц после ареста я провел там) один из соседей попросил моего совета, что взять почитать. Библиотека в этой тюрьме крайне убогая, и я не нашел, что порекомендовать, кроме «Братьев Карамазовых». Хоть и не думал, что сосед дочитает роман до конца.

Пока Миша не прочел книгу, он почти не слезал с верхних нар. Не спускался подчас даже за едой (Бутырка, в отличие от Лефортова, тюрьма весьма голодная). Часто обращался ко мне, видно было, что он не пропускает ни строчки. Особенно много вопросов вызвало у Миши житие старца Зосимы. «Какое счастье, что сюда попал, а то бы всю жизнь каждый вечер коньяк, бабы… И никогда бы не прочел этого», - закрыл он последнюю страницу.

Обостренное восприятие реальности… Карцер - мир не материальный. У тебя нет ничего. Ни грифеля, ни клочка бумаги. Нет тряпицы, маленького куска материи, чтобы попытаться согреть отмерзшие пальцы ног. Голод.

Когда «товарищам» стало невмочь держать меня дольше в карцере, меня перевели в ПКТ (лагерную тюрьму). На патрицианский строготюремный режим. Каждый день (трижды!) горячая еда! Телогрейка! Как я благодарил Господа, залезая вечером под бушлат и одеяло!

Религиозные мыслители - от Тертуллиана до Бердяева - твердят нам: все, что имеешь, не твое. Все дано тебе взаймы Богом, все милость Его. Раньше я читал это. Но как я ощущал после годовой отвычки всю Его щедрость! В паре теплых носков, в миске ячневой каши…

Из внешних же обстоятельств, безусловно помогших мне, очень важна была изоляция, близкая к абсолютной. Наверное, никто из просидевших несколько лет не имел так мало контактов, как я. На зоне я провел две недели. Затем ШИЗО (лагерный карцер) - ПКТ - Чистополь. В Чистополе - единственный сосед, последние несколько месяцев — одиночка. Желая мне насолить, «товарищи» создали идеальные условия для духовной жизни. Воистину - бессилие зла!

Библия… Первое мое сильное тюремное впечатление было связано со святой Книгой. Я взял ее с собой при аресте. На обыске в милиции Книгу отобрали, стали записывать в протокол. «Кто автор?» Я в первый момент не понял, потом стал потешаться. «Господь». Не понимают. «Создатель - автор». Опять не понимают. «Дух Святый». Переглядываются. Потом один вроде что-то понял. «Да какой вам автор? Это же Библия». - «Библия - название. А положено еще автора в протокол писать», - строго поправил офицер.

Веселился я. Потом заперли в одиночку. Лежу, думаю. И стало вдруг жутко. «Автор Библии»… Это в центре державы Российской. Так… зачем же я здесь?! Может быть, ничего уже нельзя спасти?

Очень многое потом уверило меня в обратном. Но это первое острое впечатление помнится посегодня.

В Лефортове Книга была со мной. В лагере конфисковали. В ответ я встал на статус политзаключенного: отказался от работы, от ношения на груди тряпки с фамилией, вообще от выполнения лагерных требований - любых. Зонные порядки могут быть мягче или жестче, но по сути своей они всегда рабовладельческие, подчиниться им - капитуляция. И только если ты сумеешь отстоять от насильников главное, можно и самому в чем-то уступить.

Результатом такого подхода к делу стало постоянное ШИЗО. Меня поддерживало чувство правоты, я знал, что, если уступлю, я предам Бога. Потом меня перевели в Чистополь. Там Книгу вернули.

Так Библия спасала меня все пять лет. Библия и борьба за нее.

Возможностей насыщать жажду слова Божьего и церковной жизни было немного, лишь за несколько месяцев до освобождения мне удалось получить от близких религиозные книги, среди них - первый том «Добротолюбия». Все пять лет я старался использовать «на максимум» имеющиеся возможности: регулярно выполнял Правило, сделал иконостас из двух открыток с Богородицей и Спасителем. Мне повезло гораздо больше, чем многим христианам: я по характеру оказался хорошо приспособлен к тюремным условиям. Например, я знаю людей, которым лучше молится именно вместе с другими мирянами. Таким людям сидеть в тюрьме, конечно, много тяжелее, чем мне.

Мне же гораздо труднее было бы молиться в многолюдных камерах или бараках. Но в «многолюдной», на пять человек, камере я был только в свой первый, «бутырский», месяц. Двое моих соседей были «в законе», милиция с нами предпочитала не пререкаться. Мы ложились не по отбою, а когда хотели, и я имел возможность молиться, когда все затихало и соседи пытались уснуть. Так же и по утрам: молился я до подъема. Хуже было с дневным правилом. Я пробовал выполнять его на прогулке, но сокамерники затихали, чтобы мне не мешать, и я портил им единственную возможность поразмяться на свежем воздухе. Поняв это, я стал молиться дважды в день.

В Бутырке двое моих сокамерников были шумные, веселые и недалекие ребята. Двое других были потише и посерьезнее. Об одном, Мише, я уже писал. Второй, домушник Леша, собирался переквалифицироваться в валютчики, лежал и учил немецкий. Эти соседи часто спрашивали меня о Боге. Сами они говорили примерно так: «Я в Бога поверить не могу, меня всю жизнь учили, что Его нет. Но в то, что Его нет, я поверить не могу тоже. Больно уж бессмысленно все сразу получается».

Запомнился еще один разговор - с конвоирами. Из Лефортова в Пермь меня везли через Вятку, и два дня мы со срочниками разговаривали с утра до вечера. Они впервые везли «семидесятую», и им все было интересно. (Кстати, после этих двух дней конвойным разговаривать со мной всегда запрещали.) Мы говорили о многом, я рассказывал им о России, какой она была до катастрофы. Но они жили уже в другом мире, предмет моего рассказа был для них дальше Новой Зеландии.

Это не касалось сферы религиозной. Они мучительно старались припомнить, как их в детстве бабушка водила в церковь, у кого была дома икона… Они почти ничего не слышали о Боге, но чувствовали, как они обделены.

И в заключении, и на воле я не раз убеждался в одном и том же. Коммунизм с дьявольской гениальностью обрывал связи между людьми - философские, культурные, национальные. Но оборвать главную жизненную связь, Бог - человек, сатане не дано. И возрождение в России может начаться только с Создателя. Это надо понять даже тем, кого интересуют частные аспекты, скажем, национальный или экономический. В некоторых странах мог исторически сложиться образ жизни, при котором Бог как бы отсутствует (точнее говоря, не присутствует явно). У нас, после семидесятилетней пропасти, кроме пути ко Христу, другого нет. И лишь через Христа - ко всему остальному, в жизнь новую.

Возможности проповедовать у меня обычно не было. Но я старался воздействовать на окружающих делом. Мне было дано держаться твердо, и я старался, чтобы окружающие поняли, что это по воле Божией.

Не будет преувеличением сказать, что другие люди относились к моей вере благоговейно: и бытовики, и почти все лефортовские соседи, и простые солдаты-срочники. Часто я испытывал неловкость: уважение, внушенное им Богом, они простодушно переносили лично на меня.

Другой была реакция несчастных, все время проходящих спецобработку: следователей, прапорщиков и начальства на политзоне. Они держались вынужденно вежливо, но сознавали преимущества своего научного мировоззрения - это всегда ощущалось. Но в их поведении нередки были «проколы», когда видны становились их неуверенность и страх. Ни одной душой дьяволу не дано овладеть полностью, безвозвратно!

* *
Странно, однако, вспоминать из сегодня те годы. Когда за окном лефортовской камеры до утра без устали шарили прожекторы, а позже, в лагере, лаяли непрестанно собаки…

Ну пусть только в рабочее время, но все-таки… было же у моего следователя какое-то отношение к Богу. Хотя бы чувство досады, хотя бы вера в то, что Его нет. И когда на допросах я допытывался у них, кому же они все-таки поклоняются: кислороду? или обезьяне? - следователи гордо отвечали, что ни тому и ни другому. А Неупорядоченному Движению Атомов. Была, значит, тогда и у них своя, идольская религия…

Случилось мне недавно поговорить с пацифистами. Они за мир борются, способы разрабатывают, как службы в армии избежать.

- Ребята, - сообщил я им. - Отличный способ знаю, на все случаи годится. Так прямо и сказать, как мне говорите: не желаю служить в преступной армии агрессоров, разрушающей мирные села и города.

- Но ведь посадят, - не поняли борцы.

- Вот именно, а из лагеря-то никто вас не призовет!

Борцы долго и весело смеялись.

Крутят ветры и то, что почиталось недавно вечным, неизменным. Вот в очередной раз на экране телеящика всеми уважаемый общественный деятель.

«Православная церковь не мечтает с западными проповедниками конкурировать, у нее денег нет. Поэтому их деятельность ведет прямо к тому, чтобы сделать Россию неправославной».

Много смыслов у этого слова, по-разному оно и пишется. Ежели Тело Божие, то с большой буквы: Церковь. А если здание или, допустим, административная структура - с маленькой.

С экрана буквы не разобрать. Но, наверно, не у Тела Христова денег мало. А у администраторов, у начальства?

Может, оно и так. Бог с нею, со структурой, что нам ее деньги считать. Перечтем лучше, как прежде, страницу великого русского писателя.

«Корявые, малограмотные, не умеющие сказать речь с трибуны, ни составить подпольного воззвания (да им по вере это и не нужно), они шли в лагеря на мучение и смерть - только чтоб не отказаться от веры! Они хорошо знали, за что сидят, и были неколебимы в своих убеждениях! <…>

Христиан было множество, этапы и могильники, этапы и могильники, - кто сочтет эти миллионы? Они погибли безвестно, освещая, как свеча, только в самой близости от себя…»

Но Александр Исаевич и сегодня прав - как был прав тогда. У каждого времени иная нужда, каждому - свое. Тем десятилетиям - народ церковный. Вялотекущим ныне годам - церковные деньги…

Нет-нет, все справедливо, все на своих местах. Но почему так тяжело, трудно теперь - на рассвете мира нового - произносить вслух: ХРИСТОС?

Источник: ЖУРНАЛЬНЫЙ ЗАЛ.

Валерий Анатольевич СЕНДЕРОВ: статьи

Валерий Анатольевич СЕНДЕРОВ (1945-2014) - математик, диссидент, педагог, публицист, правозащитник, политзаключённый: Видео | Проза | Статьи | О Человеке | Аудио | Фотогалерея.
   
 ЗАКЛЯСТЬ СУДЬБУ? 
Злободневность Освальда Шпенглера

Стоял май 1918 года, когда над Европой взорвалась эта книга. Скандальный успех ее побил все рекорды - как и возмущение ученого цеха. К 1920 году первый том “Заката Европы” насчитывал уже 32 издания на разных языках. Параллельным потоком катил “коллективный антишпенглер”: статьи, тома - вплоть до спецвыпуска престижнейшего международного “Логоса” (за 1920-1921 годы).

“Пока я спал, овца принялась объедать венок из плюща на моей голове, - и, объедая, она говорила: „Заратустра не ученый больше”. И, сказав это, она чванливо и гордо отошла в сторону”. Шпенглера обвиняли в шарлатанстве, некомпетентности, плагиате. “Ну ничего, ничего, ничего не значит, не представляет собой эта книга!” - в сенсационном ажиотаже вряд ли кто и замечал, что тон критики подозрительно противоречит ее “разоблачающему, развенчивающему” смыслу. Словно бы из легендарного, доисторического далека залетела она в крепчающие заморозки цивилизации - эта последняя европейская книга великого стиля. Место бы ее автору в иных веках - среди александрийцев или, может, меж средневековых схоластов. Там бы с ним спорили - по-иному...

В нашем же веке Шпенглер и его противники говорили попросту на разных языках. “Вся история как лично пережитая - результат личных страданий”. В “Закате Европы” осуществилась эта мечта Ницше, она обрела зримые, вещественные контуры - в первый и в последний раз. Но попала книга под шквальный огонь рациональной, обездушивающей двузначной логики: век и не представлял уже, что можно грезить, понимать, провидеть, да и мыслить тоже - по-иному, не так, как он. “Если бы души культур были столь абсолютно отделены друг от друга и столь различны по структуре, как это утверждает Шпенглер, то ему не удалось бы написать своей книги”. Автор “Заката Европы” не смог все же оставить подобные суждения без ответа: вышедший впервые в Мюнхене в 1922 году второй том помимо основной своей тематики стал вкладом в полемику вокруг концепции книги. Что толку? Суждения эти дожили, в первозданной своей невинности, до наших дней - хотя даже простая научная этика требовала, казалось бы, учесть возражения оппонента.

Впрочем, ко второму тому и ответам в нем Шпенглера на “непогрешимый”, перечеркивающий его книгу аргумент мы еще вернемся.

А пока отметим главное: был все-таки в страстном общественном желании “закрыть” “Закат Европы” глубокий позитивный смысл. “Исчислил, взвесил, нашел слишком легкой”, - начертал перст на стене пиршественной залы. И культура - поверх грошовой логики и лихорадочных споров - поняла начертанное. “Не может быть!” - прозвучало всеобщим гневным выдохом: фаустовская культура не хотела еще умирать; лишь ранние заморозки стояли на европейском дворе.

Но история шла вперед. “Не Германия - Запад проиграл мировую войну... Белые господа не смогли удержать своего рангового положения. Сегодня они ведут переговоры там, где вчера они повелевали, а завтра должны будут льстить, чтобы быть в состоянии вести переговоры”.

И еще одним событием всеевропейской важности ознаменовались те годы: вербуемое из низших слоев общества “несословие”, “новые кочевники мировых столиц” отплясывали на теле России. “В немногие годы мы выучились не обращать внимания на такие вещи, которые перед войной привели бы в оцепенение весь мир. Кто сегодня всерьез задумывается о миллионах, погибающих в России?”

Так писал Шпенглер во втором томе “Заката Европы”. У автора было уже имя, громкое, всеевропейское имя; но его слова о далекой России падали в пустоту. Освальд Шпенглер не был гуманистом. Но как никто другой он понимал: если счет человеческих жизней пошел на миллионы - значит, европейской культуре приходит конец.

“Большевистское правительство не имеет ничего общего с государством в нашем смысле... оно состоит из господствующей орды - именуемой коммунистической партией - с главарями и всемогущественным ханом, а также с несметной покорной и беззащитной массой... Налицо чисто татарский абсолютизм, который стравливает весь мир и грабит его, не зная никаких границ... хитрый... жестокий, пользующийся убийством как повседневным средством власти, ежемгновенно грозящий возможностью нового Чингисхана, который свернет в один рулон Азию и Европу”.

Шпенглера нередко интервьюировали: это стало престижно. Но в Европе никто не прислушивался к его словам, а в России - не могли и узнать о них.

Однако первый том “Заката...” до России все-таки дошел - вначале на немецком. “Книга Шпенглера, многими нитями связанная с русскою философией, с раздумьями славянофилов, Соловьева, Достоевского и Данилевского и дошедшая до нас в самый острый момент духовно-политического кризиса, с такою силою завладела умами образованного московского общества, что было решено выпустить сборник посвященных ей статей”, - вспоминал в “Бывшем и несбывшемся” Ф. Степун.

Сборник статей Бердяева, Букшпана, Степуна и Франка “Освальд Шпенглер и „Закат Европы”” вышел в 1922 году; 10 тысяч экземпляров его разошлись в Москве и Петербурге за две недели. “Литературная белогвардейщина”, - отрецензировал вождь мирового пролетариата (гитлеровская реакция на “Закат Европы” окажется схожей - в Третьем рейхе имя Шпенглера было запрещено упоминать специальным распоряжением Геббельса). Не вписывавшаяся в оптимистическую перестройку мира профессура была посажена на “философский пароход” - и спорить о Шпенглере в России надолго стало некому.

Впрочем, в 1923 году первый том книги, с погромным марксистским предисловием, был все-таки издан. И еще одна работа Шпенглера успела в те годы выйти в России: в журнале “Современный Запад” в 1922-1923 годах был опубликован “Пруссизм и социализм” - “в несколько сокращенном виде... исключительно в целях ознакомления русского читателя с реакционными течениями, господствующими в известных кругах Европы, и в частности Германии”. Но и такие редакционные подстрочники более не помогали: годом позже, в 1924-м, журнал свое существование прекратил.

Потекли десятилетия, и теперь-то уж русский читатель надежно уберегался от каких бы то ни было реакционных теорий.

В послехрущевском СССР “Закат Европы” оказался не то чтобы под полным запретом - он попал не в спецхраны, а в хитрую категорию “полузапрещенных” книг (любопытный феномен “полузапретов” разной степени подробно описан в одной из работ В. Чалидзе). При входе в Библиотеку Ленина, уже на лестнице, читателя гостеприимно встречал огромный каталог - но многие имевшиеся в библиотеке книги, Шпенглера в том числе, искать в нем было бы наивно. А вот в укромных каталогах последнего этажа, под подозрительным взором дежурной, карточку найти было можно. Заказав книгу, читатель обычно узнавал что-нибудь любопытное - чаще всего, что книга находится в переплете. Ничего, надо было заказывать снова и снова. И ежели читатель попадался дотошный, наглый, книгу он в конце концов получал.

Но на этом свобода и заканчивалась: об обсуждениях, публичных или в печати, не могло быть и речи. Исключением явилась большая статья С. С. Аверинцева в “Вопросах литературы”, № 1 за 1968 год. Но в том же 1968 году группа студентов была исключена из нескольких вузов как раз за публичные обсуждения книг Ницше и Шпенглера.

“Время Шпенглера” настало в России в 1993 году: в Новосибирске был переиздан (с новым предисловием, разумеется) перевод 1922 года; в Москве вышел выполненный К. А. Свасьяном новый перевод первого тома. Второго тома (напомним: он издается в России впервые!) пришлось ждать еще пять лет. И вот - книга перед нами.

В первом томе Шпенглер рассматривает историю культур на материале искусства и науки, во втором - религии и политики. Бессмысленно и пытаться в кратком обзоре представить читателю многообразие как шпенглеровских идей, так и использованного автором “Заката...” исторического материала. А если пытаться выделить главное... тут-то и встает во всей своей фундаментальной важности весьма неожиданный, на первый взгляд, вопрос: а что же, собственно, следует считать главным у Шпенглера?

Со времени создания “Заката Европы” прошел век - век, начавшийся выстрелом в Сараеве и завершившийся крушением коммунизма. И основные идеи этой книги стали воздухом нашего, самого короткого во всей христианской истории, века. Это несомненно, как к книге и ее автору ни относись.

Но поняли ли мы - во всей их глубине и тонкости - эти идеи?

Нетрудно было бы поговорить, базируясь на материале вышедшего тома, о материях, и так, вероятно, известных читателю этой статьи. Например, о том, что культуры - полностью замкнутые и самодостаточные, не способные друг друга понять организмы; они рождаются, стареют и умирают: вот уже и наша культура при смерти, и Шпенглер призывает принять неизбежное будущее: известно ведь, что “покорных рок ведет, а строптивых - гонит” (этими словами Сенеки как раз и завершается книга)...

Да простит нам читатель маленькую провокацию: мы сознательно перемешали в этом перечислении некоторые подлинные “шпенглеризмы” с тем, который ошибочно, хоть и систематически, приписывают самому Шпенглеру.

Принять неизбежное... Автор “Заката Европы” был безнадежно, ностальгически болен культурой. А что делать больному? Повторять неустанно и твердо, с подлинно “прусской” прямотой, что надежды нет. И после этого не печься о диагнозах, о лекарствах, а наконец-то... дать волю тайной страсти, мечте и надежде. Так будет; но мы обязаны все сделать, чтобы было не так, чтобы хоть отсрочить грядущее. Вторая часть этой двуединой формулы шпенглеровского мировоззрения, во всей значимости ее, до сих пор остается, на наш взгляд, непонятой.

Подкрепим эти рассуждения, в абстрактной своей форме провисающие в воздухе, простым примером.

...1923 год. Шпенглер серьезно обеспокоен деятельностью Гитлера и Людендорфа. Веймарская демократия обречена, вся надежда - на генеральский переворот (он-то и станет единственной серьезной немецкой попыткой уничтожить гитлеризм - безнадежно позже и с неизбежным трагическим итогом).

“Я вижу все еще лишь одну последнюю возможность: повернуть дело так, чтобы промышленники наконец решительным образом взяли в руки свои политические гарантии. Иначе нам не избежать кровавого события, которое однажды случится и которое в национальных интересах должно быть максимально отсрочено”.

Так писал Шпенглер в 1923 году. Случится. Но должно быть максимально отсрочено. Это уже не шпенглеризм. Это - Шпенглер.

Вернемся от этого простого примера к основным темам книги: в них работает, в общем-то, эта же схема.

Культура, по Шпенглеру, могла быть лишь аристократической, дворянской. Как сновидчески блаженствует он в классическом Средневековье, здесь он у себя дома, на фоне Ландшафта - Собора и Замка. Беспрерывно возвращается он туда, где расцветало “то готическое ощущение счастья, глубины которого мы более не в состоянии себе представить”. А что же делать, коли Ландшафта больше нет? Коли на смену подлинной (и единственной!) культуре пришло “прилежное, самодостаточное копошение... Посреди края лежат древние мировые столицы, пустые обители угасшей души, которые неспешно обживает внеисторическое человечество. Всяк живет со дня на день, со своим малым, нетороватым счастьем, и терпит...” Но вот оказывается вдруг (как часто у Шпенглера это “вдруг”), что и “у буржуазии имеются границы; она принадлежит культуре”; что в “чистом, оторванном от традиций... иррелигиозном, интеллигентном, бесплодном” мировом городе уже и третье сословие - “культура”. “Мощные ландшафты Рембрандта лежат исключительно в мировом пространстве, а ландшафты Мане - где-то вблизи от железнодорожной станции”. Певец буржуазии? Шпенглера называли и таким именем...

Перед нами очень сложная книга, но один из стилистических приемов ее - обманчивая ясность некоторых страниц. “Стиль Гинденбург - лаконичный, ясный, римский...” Так Шпенглер хотел написать свою книгу; так он, слава Богу, не написал ее... Стиль этот, однако, выразительно окрашивает поверхность некоторых шпенглеровских рассуждений. Мы вовсе не отказываем поверхности в бытийности, более того: она - “первое приближение” к глубинам книги. И непросто бывает при первом чтении в эти глубины заглянуть.

“Бард цезаризма”? Да, конечно, кто же станет с этим спорить. Но вот добавить кое-что к расхожему штампу - просто необходимо.

“Бесформенное всесилие, „факт” в наибрутальнейшем смысле слова”, - такая характеристика цезаризма вырывается у Шпенглера не однажды.

А вот и совсем прямо: “Цезаризмом я называю такой способ управления, который, несмотря на все государственно-правовые формулировки, вновь совершенно бесформен по своему внутреннему существу. Не имеет совершенно никакого значения то, что Август в Риме, Хуанди в Китае, Амасис в Египте, Алп-Арслан в Багдаде облекают занимаемое ими положение стародавними обозначениями. Дух всех этих форм умер... Это возврат из мира завершенных форм к первобытности, к космически-внеисторическому. На место исторических эпох снова приходят биологические периоды”.

Остается лишь напомнить, что “бесформенность” - это в терминологии второго тома “Заката Европы” одна из самых уничижительных характеристик.

И все же: да здравствует Цезарь! “Ибо опошлилось само время”; и вот грядет уже “четвертое сословие, масса, принципиально отвергающая культуру с ее органическими формами. Это нечто абсолютно бесформенное, с ненавистью преследующее любого рода форму, все различия в ранге, всякое упорядоченное владение, упорядоченное знание... оно не признает своего прошлого и не обладает будущим. Тем самым четвертое сословие делается выражением истории, переходящей во внеисторическое. Масса - это конец, радикальное ничто”.

Итак, внеисторическому четвертому сословию противостоит внеисторический же цезаризм.

“Приходит тяжелейшее время из всех, какие только знает история высокой культуры”. И выхода - нет. Значит, нет ни на что и надежды?

“Колоссальным становится значение того, что сохраняют в себе нации в XX в. в плане древней и великой традиции, исторической оформленности, проникшего в кровь опыта. Творческое благочестие, или же, - если мы хотим постигнуть это с большей глубиной, - древлерожденный такт из отдаленного раннего времени, формообразующе продолжающий свое действие в воле, связывается для нас исключительно... с формами органическими, а не запроектированными. Всякий сохраняющийся в существовании какого-либо замкнутого меньшинства остаток в этом роде, как бы мал он ни оказался, достаточно скоро становится неизмеримой ценностью и производит такие исторические действия, возможности которых никто в данный момент не предполагает. Традиции старинной монархии, старинной знати, старинного благородного общества... поскольку в них наличествуют честь, самоотверженность, дисциплина, подлинное ощущение великой миссии... чутье на долг и жертву, - эти традиции способны сплотить вокруг себя поток существования целого народа, они позволяют перетерпеть это время и достичь берегов будущего”.

Но позвольте: о каком “будущем” может идти речь? Образ, вдохновлявший Шпенглера, - римский солдат, останки которого нашли у ворот Помпеи: он погиб, ибо при извержении Везувия его забыли снять с поста. “Не бросать своего напрасного поста, без всякой надежды на спасение, - это долг”. Что ж, несомненно: погребенный под лавой солдат спас в своей культуре нечто высшее - спас то, чего не выразишь словами.

Однако для того, чтобы поступок солдата стал историческим, сделался фактом истории, необходим кто-то, кто отроет его из-под лавы. Но как быть, если культура - окончена, умерла, завершена? А человек иной эпохи органически не способен понять величие нечаянно обнаруженных им останков?

Всякий вопрос о “берегах будущего” - это с неизбежностью вопрос о преемственности культур. И не случайно так упорно держится главный логический “антишпенглеровский бастион”: культуры замкнуты... изолированы... органически не способны понять друг друга... Если и вправду так, тогда весь Шпенглер - романтика, дело вкуса. То есть то, что можно сдержанно похвалить - и спокойно отложить в сторону.

Скажем сразу: традиционная трактовка шпенглеровской проблемы замкнутости и изолированности культур - просто вульгарная карикатура на первоисточник.

Как раз во втором томе Шпенглер пишет о феномене небывалого восприятия фаустовской культурой - всех предыдущих.

“Именно потому, что мощь фаустовского существования создала сегодня такой горизонт внутреннего опыта, каким раньше не могли обладать никакой человек и никакая эпоха, именно потому, что самые отдаленные события приобретают для нас сегодня во все возрастающем масштабе смысл и связь, которых они не могли иметь для всех прочих людей, даже для тех, кто ближайшим образом их сопереживал, - именно поэтому многое из того, что не было историей еще сто лет назад, стало для нас сегодня историей, а именно жизнью, созвучной нашей собственной жизни”. (“Вся история как лично пережитая”, - вспомним еще раз эти ницшевские слова.)

Историзм тесно связан с пространственной устремленностью фаустовского человека, с понятием бесконечности в науке - и готической тягой к бесконечному вообще. Эти мысли Шпенглера известны нам из первого тома. Но во втором томе автор указывает на главную, по его мнению, причину европейского историзма. Идея историзма - как и европейская идея личности вообще - следствие церковного таинства покаяния.

“Совестливое исследование собственного прошлого - это также и наиболее раннее свидетельство и великая школа исторического чутья фаустовского человека. Нет никакой другой культуры, в которой бы собственная жизнь всякого живого человека по велению долга оказывалась бы столь значимой во всех ее мельчайших деталях, потому что ему надо было произвести насчет ее словесный отчет. Если историческая наука и жизнеописание с самого начала отличают дух Запада; если и то и другое являются в глубочайшем их основании самопроверкой и исповедью, а существование здесь... приводится к единому историческому фону так, как это более нигде бы не могло быть сочтено даже возможным и допустимым; если мы впервые приобрели привычку взирать на историю, охватывая разом тысячелетия... то выводить все это следует из данного таинства готической церкви, из этого постоянного облегчения „я” посредством исторической проверки...”

Вот мы и подошли к одной из сокровеннейших тем Шпенглера...

Кажется, никто еще не называл Освальда Шпенглера христианским мыслителем. Не будем пионерами и мы - к чему спорить о словах? Обратимся попросту к шпенглеровским текстам.

Было бы некорректным выписывать из второго тома “Заката Европы” поэтичнейшие описания средневекового богопочитания - это, быть может, просто скорбь горожанина по Ландшафту, Собору, Замку - неизбывная тоска романтика по культуре. Но древнее христианство невозможно отнести к излюбленному Шпенглером “готическому пейзажу”. Более того, автор “Заката Европы” резко разграничивал “магическое” христианство первых веков и возникшее, согласно шпенглеровской концепции, тысячу лет спустя “готическое” христианство. Но...

“Образ Иисуса - вот то несопоставимое, чем юное христианство возвышается над всеми религиями того изобильного раннего времени. Во всех великих творениях тех лет нет ничего, что можно было бы поставить с ним рядом. Всякому, кто читал тогда историю его страданий и слышал, как она происходила незадолго до того, - последний приход в Иерусалим, последняя жуткая вечеря, минута отчаяния в Гефсиманском саду и смерть на кресте, - плоскими и пустыми должны были представляться все легенды и священные приключения Митры, Аттиса и Осириса... Когда друзья и спутники Иисуса состарились, а брат казненного сделался главой иерусалимского кружка, из высказываний и рассказов, которые были широко распространены в этих малых общинах, собралась картина жизни такой трогающей за живое задушевности, что она сама собой вызвала на свет форму изложения, не имевшую прообраза ни в античной, ни в арабской культуре, - Евангелие. Христианство - единственная религия в мировой истории, в которой непосредственно данная человеческая судьба делается символом и средоточием всего творения”.

Что это - хладнокровный взгляд философа культуры? Но что же в таком случае - вдохновенный панегирик! Мы видели выше: совсем не в таких словах прославлял Шпенглер ожидаемое от него - буржуазию, цезаризм...

“Следует... постичь всю меру колоссального его (Иисуса. - В. С.) превосходства в ту эпоху. Вместо неуверенного взгляда куда-то вдаль — зримое, захватывающее настоящее, вместо выжидательного страха - освобождающая уверенность, вместо сказания - сообща пережитая человеческая судьба. То, что возвещалось здесь, действительно было „благой вестью””.

Конечно: шпенглеровская “книга отражений” не верит в божественное Посещение; но как же она еще дрожит, как живет воспоминанием о Нем. Словно бы все это было еще вчера... Быть может, фантомная боль этих шпенглеровских страниц - сокровеннейший из парадоксов книги.

Но вернемся к тексту1.

“Когда Иисуса привели к Пилату, мир фактов и мир истин встретились непосредственно и непримиримо, в столь ужасающей отчетливости и весомости символики, как ни в одной другой сцене всей мировой истории... В знаменитом вопросе римского прокуратора „Что есть истина?” лежит весь смысл истории, где значимо только деяние... И на это не уста, но молчаливое чувство Иисуса ответило иным вопросом, имеющим окончательное значение для мира религии: „Что есть действительность?” Для Пилата она была всем, для него самого - ничем. Иначе и не может вести себя истинная религиозность перед лицом истории и ее сил, иначе она не имеет права оценивать деятельную жизнь, и когда она все-таки делает это, она перестает быть религией...”

Мы читаем у Шпенглера, что правых в надысторическом споре нет. Или, точнее, - правы оба.

“Царство Мое не от мира сего - вот последнее слово, в котором ничего нельзя изменить никакими перетолкованиями и которым каждый должен проверить, какой выбор предопределен для него рождением и природой... Ни одна вера никогда не могла изменить мир, и ни один факт никогда не мог опровергнуть веру. Не существует моста между устремленностью времени и вневременно-вечным, между ходом истории и пребыванием божественного миропорядка... Вот последний смысл того мгновения, когда Пилат и Иисус стояли друг против друга. В одном - историческом - мире Римлянин послал Галилеянина на крест: такова была его судьба. В другом мире Рим подпал проклятию и крест стал залогом искупления: такова „божья воля”...

Он не был проповедником нравственности. Усматривать в морали конечную цель религии - значит не понимать последнюю. Это девятнадцатое столетие, „просветительство”, гуманистическое филистерство. Приписывать Иисусу социальные установки - кощунство... Религия есть... бодрствование посреди мира... религия есть жизнь в сверхчувственном и со сверхчувственным, и там, где недостает силы, чтобы обладать таким бодрствованием или хотя бы верить в него, там подлинная религия перестает существовать. Царство Мое НЕ от мира сего - только тот, кто способен измерить всю весомость этого постижения, способен понять его глубочайшие высказывания”.

“Объективности” в этом тексте нет и в помине: с явной горячностью отстаивает Шпенглер Иисуса против просветительства и гуманизма. “Бодрствующий посреди мира”: разве здесь в равном положении предстают перед читателем Бодрствующий - и простирающийся перед ним мир?

В первом томе “Заката Европы” Шпенглер агитирует за гешефт против культуры. Агитация оказывается весьма убедительной - в пользу культуры. Во втором томе автор энергично ратует за весомый “факт” против эфемерных “истин”. И вот результат - он перед нами.

“Шпенглеровский мир-как-история оттого и являет нам картину бессмысленного распада и бесцельного кружения культур в мировом пространстве, что из мира этого выдернута ось, изъят протонный очаг тепла, точка тотального самоизлучения, без которой круг неизбежно оборачивается фигурой нуля. В мире Шпенглера не свершается Мистерия Голгофы; он устранил ее и показал нам, чем сделался мир без нее” (К. Свасьян).

Именно таков смысл шпенглеровской морфологии всемирной истории - один из главнейших и окончательных ее смыслов.

Однако эксперимент не доведен до конца. Оставалось, в сущности, немногое: удалить протонный очаг тепла и из собственной души.

Этого у последнего Фауста немецко-европейской равнины все-таки не получилось.

Брезгливо зажмуривался мыслитель перед реальностями подоспевшего века: посеревшее небо не рождало уже и цезарских звезд, гранитом прикидывались бетон и щебенка. Все дальше отодвигался Шпенглер от феллахской пустыни, не имеющей более истории и души, - вглубь тысячелетий. “Колесница и ее значение для хода мировой истории”, “К вопросу о мировой истории второго дохристианского тысячелетия” - выразительны названия поздних статей философа, ставших как бы третьим томом “Заката...”.

Но пока... Заголовок “Всемирно-исторические перспективы” обязывал. И вот как пытался Шпенглер увидеть перспективу конца.

“И между тем как вверху происходит беспрестанная смена, кто-то побеждает, а кто-то терпит крах, из глубин возносятся молитвы, возносятся с могучим благочестием второй религиозности, навсегда преодолевшей все сомнения. Здесь, в душах, и только здесь, сделался действительностью мир во всем мире, Божий мир, блаженство седых монахов и отшельников. Он пробудил ту глубину выносливости в страдании, которой не узнал исторический человек за тысячу лет своего развития. Лишь с завершением великой истории вновь устанавливается блаженное, покойное бодрствование. Это - спектакль, бесцельный и возвышенный, как кружение звезд, вращение Земли, чередование суши и морей, льдов и девственных лесов на суше. Можно им восхищаться или, напротив, оплакивать - однако он разыгрывается перед нами”.

Доводилось мыслителю описывать конец Европы и более реалистично:

“И да воцарится всеобщее равенство: всему надлежит быть одинаково пошлым. Одинаково делать деньги и транжирить их на одинаковые удовольствия... большего и не надо, большее и не лезет в голову. Превосходство, манеры, вкус, любого рода внутренний ранг суть преступления”.

Так, значит, и возвышенная картина предсмертной “второй религиозности” - опять попытка заклясть? Заклясть историю, заклясть судьбу: окрасить в благородные закатные краски визжащий под дикарские бубны, идущий вразнос европейский мир...

Удивительно, но в глухой безнадежности, в кромешной тьме века Шпенглеру удалось-таки нащупать тонкую вероятную нить европейского будущего. Хотя сам он этого и не заметил: гениальная, фантастическая интуиция сработала как раз в той точке, где историк весьма плохо знал свой предмет.

“Там, где намечается теперь Россия...” Такие слова о тысячелетней стране кажутся странными - во всяком случае, пока не познакомишься детально со шпенглеровской концепцией русской истории. “Предыстория” России, по Шпенглеру, не отличалась от западной.

“Я советую всякому прочесть „Историю франков” Григория Турского, а параллельно с этим - соответствующие разделы старомодного Карамзина, прежде всего те, что повествуют об Иване Грозном, Борисе Годунове и Шуйском. Большего сходства невозможно представить”. Так было еще несколько веков назад, однако затем “Петр Великий сделался злым роком русскости”. Московский царизм “был фальсифицирован в династическую форму Западной Европы”. И этим было определено все дальнейшее развитие событий: послепетровская Россия - это псевдоморфоз, псевдо-Европа, ее развитие и достижения никак не затронули народной души. В семнадцатом году псевдоморфоз рухнул2.

Какова же будущая история России? Что ждет в третьем тысячелетии, после неслыханных испытаний, “не знающий городов народ, тоскующий по своей собственной жизненной форме, по своей собственной религии, по своей собственной будущей истории”?

Впереди - необычайный духовный подъем, “иоанновское” христианство, “христианство Достоевского”. Новая культура вспыхнет и бурно разовьется на территории юной, скованной чуждыми ее душе формами жизни, но уже готовой к пробуждению страны.

“Достоевского не причислишь ни к кому, кроме как к апостолам первого христианства... Такая душа смотрит поверх всего социального. Вещи этого мира представляются ей такими маловажными, что она не придает их улучшению никакого значения... Достоевский, как и всякий прарусский (курсив здесь и ниже мой. - В. С.), этого мира просто не замечает: они все живут во втором, метафизическом, лежащем по другую сторону от первого мира... Достоевский обитает уже в действительности непосредственно предстоящего (России. - В. С.) религиозного творчества. Его Алеша ускользнул от понимания всей литературной критикой, и русской в том числе... Подлинный русский - это ученик Достоевского, хотя он его и не читает, хотя - и также потому что - читать он не умеет. Он сам - часть Достоевского... Христианство Достоевского принадлежит будущему тысячелетию”.

Каковы же реальные предпосылки такого развития России?

“Почему время Меровингов не обнаруживает ни малейшего следа той пламенеющей страстности и стремления сгинуть в метафизическом, которые наполняют магическое предвремя апокалиптики и столь родственный ему период России при Священном синоде (1721-1917)? Что побуждало все мученические секты раскольников, начиная с Петра Великого, к безбрачию, нищенству и паломничеству, к самооскоплению, к чудовищнейшим формам аскезы, а в XVII в. в порыве религиозной страсти подвигло тысячи на добровольное самосожжение?.. И почему франкская эпоха предстает рядом с этим столь тупой и плоской? Верно ли, что религиозным гением обладают лишь арамеи и русские? И чего следует ожидать от будущей России теперь?..”

“„Все виноваты во всем”... вот основное метафизическое ощущение всех творений Достоевского... Преступник несчастный - это полнейшее отрицание фаустовской персональной ответственности. В русской мистике нет ничего от того устремленного вверх горения готики, Рембрандта, Бетховена, горения, которое может дойти до штурмующего небеса ликования... Мистическая русская любовь - это... любовь к таким же угнетенным братьям, и все понизу, по земле, по земле: любовь к бедным мучимым животным, которые по ней блуждают, к растениям... Что за христианство произойдет некогда из этого мироощущения?”

Двойственное впечатление остается от этих текстов: словно бы ясновидящий провидит нечто сквозь тусклое, едва проницаемое стекло. Фантастика? Но в каких-то главных своих моментах пронзительно реалистическая. Реализм? Нет, если под реализмом понимать буквальную верность фактам. К слову “реализм” так и просится какое-нибудь подходящее прилагательное. “Фантастический реализм” - может, так?

Загадка разгадывается просто. В своей схематизации истории Освальд Шпенглер упрятал православное, византийское тысячелетие в “магическую культуру”. Это словосочетание “прежде всего бессодержательно; в облике этой культуры можно выделить немало черт, которые будут много более характерными, принципиальными и специфическими для нее, чем „магизм””. Трудно не согласиться с такой оценкой Аверинцева. Истинно немецкий мыслитель, Шпенглер не чувствовал православия; судя по многочисленным досадным натяжкам в “Закате Европы”, он попросту и не знал его в достаточной мере.

Посмотрим же на “новое”, “русское” христианство с позиций традиционного исторического православия.

“Все виноваты во всем...” Да это же одно из глубочайших, “базисных”, если можно так выразиться, ощущений православного мировоззрения! (“Спасение мира единое предстоит”, - так писал еще Иоанн Златоуст.)

“Иоанновское христианство”? Верно: в православной традиции особое почитание Иоанна Богослова, исключительное значение “Евангелия от Иоанна” играют огромную роль.

“Христианство Достоевского”? Да: древнее, “магическое” христианство Исаака Сириянина и других великих авторов первого тысячелетия. Без серьезного воздействия их мистической психологии на Достоевского его творчество трудно себе представить.

Наконец, сравним последнее из приведенных нами суждений Шпенглера о “грядущем русском христианстве” с такими словами.

“И что такое сердце милующее?.. Возгорение сердца у человека о всем творении, о человеках, о птицах, о животных, о демонах и о всякой твари... От великого терпения умаляется сердце его, и не может оно вынести или видеть какого-либо вреда или малой печали, претерпеваемых тварию. А посему и о бессловесных, и о врагах истины, и о делающих ему вред ежечасно со слезами приносит он молитву, чтобы сохранились и очистились; а также и о естестве пресмыкающихся молится с великою жалостию, какая без меры возбуждается в сердце его по уподоблению в сем Богу”.

Эти слова написал Исаак Ниневийский, великий сирийский христианский мистик ранневизантийской эпохи...

Нет, Россия не создаст нового христианства. Но - последуем за Шпенглером - ее грядущая история продлит собою “закат Европы” - быть может, на столетие-другое; и когда пройдет отмеренный срок, тогда христианская, европейская культура действительно завершится. Здесь, на заснеженных просторах России.

***
Настоящая статья является откликом на заметное культурное событие - выход в свет полного русского издания труда Освальда Шпенглера “Закат Европы. Очерки морфологии мировой истории” (т. 1. Гештальт и действительность. М., “Мысль”, 1993, 667 стр.; т. 2. Всемирно-исторические перспективы. М., “Мысль”, 1998, 607 стр.).

1. Отрывки из второго тома “Заката Европы” были опубликованы по-русски ранее (см. книгу “Судьба искусства и культуры в западноевропейской мысли XX в.”. М., ИНИОН, 1979) и в дальнейшем дважды перепечатывались. В их числе размышления Шпенглера о Христе; мы цитируем их далее по переводу С. С. Аверинцева.

2. Выразительные примеры рассуждений Шпенглера о русском псевдоморфозе приведены в статье Владимира Кантора “Петра творенье, или Разгадка России” (“Вопросы литературы”, 1999, май - июнь). “Ненависть к России подсказывает ему и ненависть к Петербургу как бесплодной попытке слабой и дикой расы выйти из самой природой очерченного ей круга примитивности”, - пишет автор статьи. Правомерен ли этот вывод? Действительно, по Шпенглеру, послепетровская Россия - псевдоморфоз. Но - по отношению к европейской псевдокультуре.

Во всяком случае, статья В. Кантора - еще одно доказательство: шпенглеровские интерпретации и идеи продолжают участвовать в наших спорах о России.

Источник: ЖУРНАЛЬНЫЙ ЗАЛ.

О Человеке: Павел Проценко о Валерии Сендерове

Валерий Анатольевич СЕНДЕРОВ (1945-2014) - математик, диссидент, педагог, публицист, правозащитник, политзаключённый: Видео | Проза | Статьи | О Человеке | Аудио | Фотогалерея.

О Валерии Сендерове говорит бывший политзаключенный Павел Проценко, который проходил по его делу.

– Я познакомился с ним формально 22 июня 1982 года. Меня схватили возле моего дома люди в штатском. И оказалось потом, что это по делу Валерия Сендерова, которого я не знал, только слышал. Они воспользовались предлогом, так как в это время его арестовали, и в Москве, Киеве и других городах проводились обыски. Вот они и ко мне нагрянули. Прошло много лет, и в 1987 году, когда я уже освободился из лагеря, я приехал в Москву и посетил Валеру. Так с осени 1987 года началось наше настоящее знакомство.
 
– Сендеров был отважным человеком. Для сотрудничества с НТС, главной антисоветской организацией, требовалась необычайная отвага. У него была позиция абсолютно бескомпромиссная. 
 
Он просто принял решение, что будет жить по другим законам
 
​​– Да, он был человеком необычайного мужества. Но мужество было и у народовольцев, революционеров-бомбистов. У Валерия Сендерова был совершенно другой характер. В мире невероятно формализованном, когда страной управляли через законы, указы, через бюрократию, вспухшую неимоверно даже по сравнению с царским временем, он просто принял решение, что будет жить по другим законам. И это был закон совести. Для него он отождествлялся с законом христианским. И он решил – я не буду им подчиняться. И стал человеком, с которым просто эта система ничего не может сделать. Он был человеком невероятным, с огромным диапазоном действия, с решимостью на самые невероятные дела. НТС был страшным пугалом для всех, люди говорили шепотом. Ты можешь заниматься правами человека, но только не с НТС, потому что это антисоветчина, чуть ли не вооруженная борьба. А Валера принял решение, что, да, я открытый член НТС, и заявил об этом на следствии, потом на суде. Казалось, что это самоубийственная вещь. Но он выжил. В 1987 году он ощущал колоссальный прилив сил, возможностей, действий для России, в будущее которой он верил, и, конечно, для своих идей, идеалистических идей, которые были для него выше всего. В этом смысле он, конечно, рыцарь без страха и упрека.
 
– Я думаю, что здесь сыграла роль его профессия. Ведь он был математиком и подходил к общественным проблемам с точки зрения строгой научной логики.
 
– Да, в его личности это поразительно соединялось. Он великолепный талантливый математик. Еще в 70-е годы мне о нем рассказывали друзья, заканчивавшие физтех, с восторгом, что это уникальный математик по своему дарованию, с огромным будущим, который выбрал такой необычный путь – нонконформизма. Они не понимали почему, но считали, что это человек, который не связан с материей, идеалист с большой буквы. В нем сочеталась эта удивительная логика, ясность мышления и доказательная база. Недаром статья о преследованиях евреев при поступлении в вузы очень доказательна, очень четко написана. И одновременно широкий внутренний кругозор, очень свободный, раскованный, который мечтают иметь люди гуманитарных наук, такая легкость в поиске мыслительном. У него все это совмещалось. Такой необычайный человек.
 
– Вы сказали, что он был воодушевлен перестройкой. Как он воспринимал то, что происходило в последние годы, в путинское время? Был ли он подавлен, разочарован?
 
Он считал, что можно просвещать власть
 
​​– Есть такой узловой пункт, когда в 1987 году с ним встречался в Чистопольской тюрьме заместитель Генпрокурора. Ему предлагали написать бумагу с просьбой об освобождении. Он написал приблизительно следующее: если меня освободят по любому закону последнего законного правительства России (а это Временное правительство), то я не буду возражать. В этом он весь. Он считал, что нельзя действовать революционным путем, что нужно идти на разумный диалог с властью. Это было его убеждение. А с другой стороны, он понимал, что путь компромиссов не может быть безмерным. Поэтому, когда началась перестройка, он воспринял это время как возможность очиститься обществу, преобразиться и, конечно, избавиться от коммунизма. Поэтому он был очень рад 1991 году. Он проводил время в Белом доме. Потом он приветствовал новую Россию, которая родилась, и надеялся, что это будет путь, щадящий общество, учитывающий его культурное многообразие и социальную избитость. И когда он увидел, что к концу 90-х такое безобразие стало происходить, когда общество грабили, на культуру не обращали внимания, он испытывал боль и разочарование. Правление Путина он воспринял как возможный некий новый шанс новой перестройки России. Последний его текст, который он опубликовал в журнале "Знамя" этим летом, касается вещей его детства, в частности шкафа, который рабочие подарили его отцу за его бессребренность. Это было еще во времена Сталина. Поскольку отца преследовали, то рабочие эти выражали солидарность вопреки сталинскому времени. И вот он пишет такую фразу, что в новой России порой невозможно дышать. "И когда дыхание сдавливается, то я вспоминаю этот шкаф, который в самое страшное время свободные работяги подарили свободному отцу". Это его боль, переживание нарастания бюрократического давления на частного человека, возмущение этим неотказом от коммунистического наследия, от этой идеологии, которая прослеживалась в культуре. А он очень активно участвовал в культурных акциях. Он невероятно плодовитый публицист был. Печатался в огромном количестве толстых журналов. Он всюду сталкивался с новой бюрократической системой. Это его возмущало. Но он надеялся, что надо апеллировать к власти, надо убеждать ее, разворачивать ее к просвещению. Он считал, что можно просвещать власть. Он находился в некотором внутреннем дискомфорте, тупике, потому что видел, что власть не очень-то идет на диалог, хотя он рассчитывал на него.

Источник: Радио СВОБОДА
 Карта сайта

Анонсы




Персоны

АВЕРИНЦЕВ АРАБОВ АРХАНГЕЛЬСКИЙ АСТАФЬЕВ АХМАТОВА АХМАДУЛИНА АДЕЛЬГЕЙМ АЛЛЕГРИ АЛЬБИНОНИ АЛЬФОНС АЛЛЕНОВА АКСАКОВ АРЦЫБУШЕВ АДРИАНА БУНИН БЕХТЕЕВ БИТОВ БОНДАРЧУК БОРОДИН БУЛГАКОВ БУТУСОВ БЕРЕСТОВ БРУКНЕР БРАМС БРУХ БЕЛОВ БЕРДЯЕВ БЕРНАНОС БЕРОЕВ БРЭГГ БУНДУР БАХ БЕТХОВЕН БОРОДИН БАТАЛОВ БИЗЕ БРЕГВАДЗЕ БУЗНИК БЛОХ БЕХТЕРЕВА БУОНИНСЕНЬЯ БРОДСКИЙ БАСИНСКИЙ БАТИЩЕВА БАРКЛИ БОРИСОВ БУЛЫГИН БОРОВИКОВСКИЙ БЫКОВ БУРОВ БАК ВАРЛАМОВ ВАСИЛЬЕВА ВОЛОШИН ВЯЗЕМСКИЙ ВАРЛЕЙ ВИВАЛЬДИ ВО ВОЗНЕСЕНСКАЯ ВИШНЕВСКАЯ ВОДОЛАЗКИН ВОЛОДИХИН ВЕРТИНСКАЯ ВУЙЧИЧ ГАЛИЧ ГЕЙЗЕНБЕРГ ГЕТМАНОВ ГИППИУС ГОГОЛЬ ГРАНИН ГУМИЛЁВ ГУСЬКОВ ГАЛЬЦЕВА ГОРОДОВА ГЛИНКА ГРАДОВА ГАЙДН ГРИГ ГУРЕЦКИЙ ГЕРМАН ГРИЛИХЕС ГОРДИН ГРЫМОВ ГУБАЙДУЛИНА ГОЛЬДШТЕЙН ГРЕЧКО ГОРБАНЕВСКАЯ ГОДИНЕР ГРЕБЕНЩИКОВ ДЮЖЕВ ДЕМЕНТЬЕВ ДЕСНИЦКИЙ ДОВЛАТОВ ДОСТОЕВСКИЙ ДРУЦЭ ДЕБЮССИ ДВОРЖАК ДОНН ДУНАЕВ ДАНИЛОВА ДЖОТТО ДЖЕССЕН ЖУКОВСКИЙ ЖИДКОВ ЖУРИНСКАЯ ЖИЛЛЕ ЖИВОВ ЗАЛОТУХА ЗОЛОТУССКИЙ ЗУБОВ ЗАНУССИ ЗВЯГИНЦЕВ ЗОЛОТОВ ИСКАНДЕР ИЛЬИН КАБАКОВ КИБИРОВ КИНЧЕВ КОЛЛИНЗ КОНЮХОВ КОПЕРНИК КУБЛАНОВСКИЙ КУРБАТОВ КУЧЕРСКАЯ КУШНЕР КАПЛАН КОРМУХИНА КУПЧЕНКО КОРЕЛЛИ КИРИЛЛОВА КОРЖАВИН КОРЧАК КОРОЛЕНКО КЬЕРКЕГОР КРАСНОВА ЛИПКИН ЛОПАТКИНА ЛЕВИТАНСКИЙ ЛУНГИН ЛЬЮИС ЛЕГОЙДА ЛИЕПА ЛЯДОВ ЛОСЕВ ЛИСТ ЛЕОНОВ МАЙКОВ МАКДОНАЛЬД МАКОВЕЦКИЙ МАКСИМОВ МАМОНОВ МАНДЕЛЬШТАМ МИРОНОВ МОТЫЛЬ МУРАВЬЕВА МОРИАК МАРТЫНОВ МЕНДЕЛЬСОН МАЛЕР МУСОРГСКИЙ МОЦАРТ МИХАЙЛОВ МЕРЗЛИКИН МАССНЕ МАХНАЧ МЕЛАМЕД МИЛЛЕР МОЖЕГОВ МАКАРСКИЙ МАРИЯ НАРЕКАЦИ НЕКРАСОВ НЕПОМНЯЩИЙ НИКОЛАЕВА НАДСОН НИКИТИН НИВА ОКУДЖАВА ОСИПОВ ОРЕХОВ ОСТРОУМОВА ОБОЛДИНА ОХАПКИН ПАНТЕЛЕЕВ ПАСКАЛЬ ПАСТЕР ПАСТЕРНАК ПИРОГОВ ПЛАНК ПОГУДИН ПОЛОНСКИЙ ПРОШКИН ПАВЛОВИЧ ПЕГИ ПЯРТ ПОЛЕНОВ ПЕРГОЛЕЗИ ПЁРСЕЛЛ ПАЛЕСТРИНА ПУЩАЕВ ПАВЛОВ ПЕТРАРКА ПЕВЦОВ ПАНЮШКИН ПЕТРЕНКО РАСПУТИН РЫБНИКОВ РАТУШИНСКАЯ РАЗУМОВСКИЙ РАХМАНИНОВ РАВЕЛЬ РАУШЕНБАХ РУБЛЕВ РЕВИЧ РУБЦОВ РАТНЕР РОСТРОПОВИЧ РОДНЯНСКАЯ СВИРИДОВ СЕДАКОВА СЛУЦКИЙ СОЛЖЕНИЦЫН СОЛОВЬЕВ СТЕБЛОВ СТУПКА СКАРЛАТТИ САРАСКИНА САРАСАТЕ СОЛОУХИН СТОГОВ СОКУРОВ СТРУВЕ СИКОРСКИЙ СУИНБЕРН САНАЕВ СИЛЬВЕСТРОВ СОНЬКИНА СИНЯЕВА СТЕПУН ТЮТЧЕВ ТУРОВЕРОВ ТАРКОВСКИЙ ТЕРАПИАНО ТРАУБЕРГ ТКАЧЕНКО ТИССО ТАВЕНЕР ТОЛКИН ТОЛСТОЙ ТУРГЕНЕВ ТАРКОВСКИЙ УЖАНКОВ УМИНСКИЙ ФУДЕЛЬ ФЕТ ФЕДОСЕЕВ ФИЛЛИПС ФРА ФИРСОВ ФАСТ ФЕДОТОВ ХОТИНЕНКО ХОМЯКОВ ХАМАТОВА ХУДИЕВ ХЕРСОНСКИЙ ХОРУЖИЙ ЦВЕТАЕВА ЦФАСМАН ЧАЛИКОВА ЧУРИКОВА ЧЕЙН ЧЕХОВ ЧЕСТЕРТОН ЧЕРНЯК ЧАВЧАВАДЗЕ ЧУХОНЦЕВ ЧАПНИН ЧАРСКАЯ ШЕВЧУК ШУБЕРТ ШУМАН ШМЕМАН ШНИТКЕ ШМИТТ ШМЕЛЕВ ШНОЛЬ ШПОЛЯНСКИЙ ШТАЙН ЭЛГАР ЭПШТЕЙН ЮРСКИЙ ЮДИНА ЯМЩИКОВ