О ПроектеАпологетикаНовый ЗаветЛитургияПроповедьГалереиМузыкальная коллекцияКонтакты

Алфавитный указатель:

АБВГ
ДЕЖЗ
ИКЛМ
НОПР
СТУФ
ХЦЧШ
ЩЭЮЯ


Все имена на сайте

Все имена на сайте

АВЕРИНЦЕВ Сергей Сергеевич
АДАМОВИЧ Георгий Викторович
АРАБОВ Юрий Николаевич
АРХАНГЕЛЬСКИЙ Александр Николаевич
АСТАФЬЕВ Виктор Петрович
АХМАТОВА Анна Андреевна
АХМАДУЛИНА Белла Ахатовна
АДЕЛЬГЕЙМ Павел Анатольевич (протоиерей)
АНТОНИЙ [Андрей Борисович Блум] (митрополит)
АЛЕШКОВСКИЙ Петр Маркович
АЛЛЕГРИ Грегорио
АЛЬБИНОНИ Томазо
АЛЬФОНС X Мудрый
АМВРОСИЙ Медиоланский
АФОНИНА Сайда Мунировна
АРОНЗОН Леонид Львович
АМИРЭДЖИБИ Чабуа Ираклиевич
АРТЕМЬЕВ Эдуард Николаевич
АЛДАШИН Михаил Владимирович
АНДЕРСЕН Ларисса Николаевна
АНДЕРСЕН Ханс Кристиан
АЛЛЕНОВА Ольга
АНФИЛОВ Глеб Иосафович
АПУХТИН Алексей Николаевич
АФАНАСЬЕВ Леонид Николаевич
АКСАКОВ Иван Сергеевич
АНУФРИЕВА Наталия Даниловна
АРЦЫБУШЕВ Алексей Петрович
АНСИМОВ Георгий Павлович
АДРИАНА (монахиня) [Наталия Владимировна Малышева]
АЛЬШАНСКАЯ Елена Леонидовна
АРХАНГЕЛЬСКАЯ Анна Валерьевна
АЛЕКСЕЕВ Анатолий Алексеевич
АРКАДЬЕВ Михаил Александрович
АЛЕКСАНДРОВ Кирилл Михайлович
АРБЕНИНА Диана Сергеевна
АРШАКЯН Лев (иерей)
АБЕЛЬ Карл Фридрих
АЛФЁРОВА Ксения Александровна
БАЛЬМОНТ Константин Дмитриевич
БУНИН Иван Алексеевич
БЕХТЕЕВ Сергей Сергеевич
БИТОВ Андрей Георгиевич
БОНДАРЧУК Алёна Сергеевна
БОРОДИН Леонид Иванович
БУЛГАКОВ Михаил Афанасьевич
БУТУСОВ Вячеслав Геннадьевич
БОНХЁФФЕР Дитрих
БЕРЕСТОВ Валентин Дмитриевич
БРУКНЕР Антон
БРАМС Иоганнес
БРУХ Макс
БЕЛОВ Алексей
БЕРДЯЕВ Николай Александрович
БЕРЕЗИН Владимир Александрович
БЕРНАНОС Жорж
БЕРОЕВ Егор Вадимович
БРЭГГ Уильям Генри
БУНДУР Олег Семёнович
БАЛАКИРЕВ Милий Алексеевич
БАХ Иоганн Себастьян
БЕТХОВЕН Людвиг ван
БОРОДИН Александр Порфирьевич
БАТАЛОВ Алексей Владимирович
БЕНЕВИЧ Григорий Исаакович
БИЗЕ Жорж
БРЕГВАДЗЕ Нани Георгиевна
БУЗНИК Михаил Христофорович
БОРИСОВ Александр Ильич (священник)
БЛОХ Карл
БУЛГАКОВ Артем
БЕГЛОВ Алексей Львович
БЕХТЕРЕВА Наталья Петровна
БЕРЯЗЕВ Владимир Алексееич
БУОНИНСЕНЬЯ Дуччо ди
БРОДСКИЙ Иосиф Александрович
БАКУЛИН Мирослав Юрьевич
БАСИНСКИЙ Павел Валерьевич
БУКСТЕХУДЕ Дитрих
БУЛГАКОВ Сергий Николаевич (священник)
БАТИЩЕВА Янина Генриховна
БИБЕР Генрих
БАРКЛИ Уильям
БЕРХИН Владимир
БОРИСОВ Николай Сергеевич
БУЛЫГИН Павел Петрович
БОРОВИКОВСКИЙ Александр Львович
БЫКОВ Дмитрий Львович
БАЛАЯН Елена Владимировна
БИККУЛОВА Алёна Алексеевна
БЕЛАНОВСКИЙ Юрий Сергеевич
БУРОВ Алексей Владимирович
БАХРЕВСКИЙ Владислав Анатольевич
БАШУТИН Борис Валерьевич
БЕРЕЗОВА Юлия
БАБЕНКО Алёна Олеговна
БУЦКО Юрий Маркович
БОЛДЫШЕВА Ирина Валентиновна
БАК Дмитрий Петрович
БЕЛЛ Роб
БИБИХИН Владимир Вениаминович
БАРТ Карл
БУДЯШЕК Ян
БАЙТОВ Николай Владимирович
БАТОВ Олег Анатольевич (протоиерей)
БЕНИНГ Симон
БАЛТРУШАЙТИС Юргис Казимирович
БЕЛЬСКИЙ Станислав
БЕЛОХВОСТОВА Юлия
БЕЖИН Леонид Евгеньевич
БИРЮКОВА Марина
БОЕВ Пётр Анатольевич (иерей)
БЫКОВ Василь Владимирович
ВАРЛАМОВ Алексей Николаевич
ВАСИЛЬЕВА Екатерина Сергеевна
ВОЛОШИН Максимилиан Александрович
ВЯЗЕМСКИЙ Юрий Павлович
ВАРЛЕЙ Наталья Владимировна
ВИВАЛЬДИ Антонио
ВО Ивлин
ВОРОПАЕВ Владимир Алексеевич
ВИСКОВ Антон Олегович
ВОЗНЕСЕНСКАЯ Юлия Николаевна
ВИШНЕВСКАЯ Галина Павловна
ВИЛЕНСКИЙ Семен Самуилович
ВАСИЛИЙ (епископ) [Владимир Михайлович Родзянко]
ВОЛКОВ Павел Владимирович
ВЕЙЛЬ Симона
ВОДОЛАЗКИН Евгений Германович
ВОЛОДИХИН Дмитрий Михайлович
ВЕЛИЧАНСКИЙ Александр Леонидович
ВОЛЧКОВ Сергей Валерьевич
ВАРСОНОФИЙ (архимандрит) [Павел Иванович Плиханков]
ВЕРТИНСКАЯ Анастасия Александровна
ВДОВИЧЕНКОВ Владимир Владимирович
ВАССА [Ларина] (инокиня)
ВИНОГРАДОВ Леонид
ВАСИН Вячеслав Георгиевич
ВАРАЕВ Максим Владимирович (священник)
ВИТАЛИ Джованни Баттиста
ВУЙЧИЧ Ник
ВОСКРЕСЕНСКИЙ Семен Николаевич
ВЕЛИКАНОВ Павел Иванович (протоиерей)
ВАСИЛЮК Фёдор Ефимович
ВИКТОРИЯ Томас Луис
ВАЙГЕЛЬ Валентин
ВАНЬЕ Жан
ВЛАДИМИРСКИЙ Леонид Викторович
ВЫРЫПАЕВ Иван Александрович
ВОЛФ Мирослав
ГОЛЕНИЩЕВ-КУТУЗОВ Арсений Аркадьевич
ГАЛАКТИОНОВА Вера Григорьевна
ГАЛИЧ Александр Аркадьевич
ГАЛКИН Борис Сергеевич
ГЕЙЗЕНБЕРГ Вернер
ГЕТМАНОВ Роман Николаевич
ГИППИУС Зинаида Николаевна
ГОБЗЕВА Ольга Фроловна [монахиня Ольга]
ГОГОЛЬ Николай Васильевич
ГРАНИН Даниил Александрович
ГУМИЛЁВ Николай Степанович
ГУСЬКОВ Алексей Геннадьевич
ГУРЦКАЯ Диана Гудаевна
ГАЛЬЦЕВА Рената Александровна
ГОРОДОВА Мария Александровна
ГАЛЬ Юрий Владимирович
ГЛИНКА Михаил Иванович
ГРАДОВА Екатерина Георгиевна
ГАЙДН Йозеф
ГЕНДЕЛЬ Георг Фридрих
ГЕРМАН Расслабленный
ГРИГ Эдвард
ГОРБОВСКИЙ Глеб Яковлевич
ГАЛУППИ Бальдассаре
ГЛЮК Кристоф
ГУРЕЦКИЙ Хенрик Миколай
ГУМАНОВА Ольга
ГЕРМАН Анна
ГРИЛИХЕС Леонид (священник)
ГРААФ Фредерика(Мария) де
ГОРДИН Яков Аркадьевич
ГЛИНКА Елизавета Петровна (Доктор Лиза)
ГУРБОЛИКОВ Владимир Александрович
ГРИЦ Илья Яковлевич
ГРЫМОВ Юрий Вячеславович
ГОРИЧЕВА Татьяна Михайловна
ГВАРДИНИ Романо
ГУБАЙДУЛИНА София Асгатовна
ГОЛЬДШТЕЙН Дмитрий Витальевич
ГОРЮШКИН-СОРОКОПУДОВ Иван Силыч
ГРЕЧКО Георгий Михайлович
ГРИМБЛИТ Татьяна Николаевна
ГОРБАНЕВСКАЯ Наталья Евгеньевна
ГРИБ Андрей Анатольевич
ГОЛОВКОВА Лидия Алексеевна
ГАСЛОВ Игорь Владимирович
ГОДИНЕР Анна Вацлавовна
ГЕРЦЫК Аделаида Казимировна
ГНЕЗДИЛОВ Андрей Владимирович
ГУТНЕР Григорий Борисович
ГАРКАВИ Дмитрий Валентинович
ГОРОДЕЦКАЯ Надежда Даниловна
ГУПАЛО Георгий Михайлович
ГЕ Николай Николаевич
ГАЛИК Либор Серафим (священник)
ГЕЗАЛОВ Александр Самедович
ГЕНИСАРЕТСКИЙ Олег Игоревич
ГЕОРГИЙ [Жорж Ходр] (митрополит)
ГИППЕНРЕЙТЕР Юлия Борисовна
ГРЕБЕНЩИКОВ Борис Борисович
ГРАММАТИКОВ Владимир Александрович
ГУЛЯЕВ Георгий Анатольевич (протоиерей)
ГУМЕРОВА Анна Леонидовна
ГОРОДНИЦКИЙ Александр Моисеевич
ГИОРГОБИАНИ Давид
ГОЛЬЦМАН Ян Янович
ГАНДЛЕВСКИЙ Сергей Маркович
ГЕНИЕВА Екатерина Юрьевна
ГЛУХОВСКИЙ Дмитрий Алексеевич
ГРУНИН Юрий Васильевич
ДЮЖЕВ Дмитрий Петрович
ДОРЕ Гюстав
ДЕМЕНТЬЕВ Андрей Дмитриевич
ДЕСНИЦКИЙ Андрей Сергеевич
ДОВЛАТОВ Сергей Донатович
ДОСТОЕВСКИЙ Фёдор Михайлович
ДРУЦЭ Ион
ДИКИНСОН Эмили
ДЕБЮССИ Клод
ДВОРЖАК Антонин
ДАРГОМЫЖСКИЙ Александр Сергеевич
ДОНН Джон
ДВОРКИН Александр Леонидович
ДУНАЕВ Михаил Михайлович
ДАНИЛОВА Анна Александровна
ДЖОТТО ди Бондоне
ДИОДОРОВ Борис Аркадьевич
ДЬЯЧКОВ Александр Андреевич
ДЖЕССЕН Джианна
ДЖАБРАИЛОВА Мадлен Расмиевна
ДРОЗДОВ Николай Николаевич
ДАНИЛОВ Дмитрий Алексеевич
ДИМИТРИЙ (иеромонах) [Михаил Сергеевич Першин]
ДИККЕНС Чарльз
ДОРОНИНА Татьяна Васильевна
ДЕНИСОВ Эдисон Васильевич
ДАНИЛОВ Анатолий Евгеньевич
ДАНИЛОВА Юлия
ДОРМАН Елена Юрьевна
ДРАГУНСКИЙ Денис Викторович
ДУДЧЕНКО Андрей (протоиерей)
ДЕГЕН Ион Лазаревич
ЕСАУЛОВ Иван Андреевич
ЕМЕЛЬЯНЕНКО Федор Владимирович
ЕЛЬЧАНИНОВ Александр Викторович (священник)
ЕГЕРШТЕТТЕР Франц
ЖИРМУНСКАЯ Тамара Александровна
ЖУКОВСКИЙ Василий Андреевич
ЖИДКОВ Юрий Борисович
ЖУРИНСКАЯ Марина Андреевна
ЖИЛЬСОН Этьен Анри
ЖИЛЛЕ Лев (архимандрит)
ЖИВОВ Виктор Маркович
ЖАДОВСКАЯ Юлия Валериановна
ЖИГУЛИН Анатолий Владимирович
ЖЕЛЯБИН-НЕЖИНСКИЙ Олег
ЖИРАР Рене
ЗАЛОТУХА Валерий Александрович
ЗОЛОТУССКИЙ Игорь Петрович
ЗУБОВ Андрей Борисович
ЗАНУССИ Кшиштоф
ЗВЯГИНЦЕВ Андрей Петрович
ЗАХАРОВ Марк Анатольевич
ЗОРИН Александр Иванович
ЗАХАРЧЕНКО Виктор Гаврилович
ЗЕЛИНСКАЯ Елена Константиновна
ЗАБОЛОЦКИЙ Николай Алексеевич
ЗОЛОТОВ Андрей
ЗОЛОТОВ Андрей Андреевич
ЗАБЕЖИНСКИЙ Илья Аронович
ЗАЙЦЕВ Андрей
ЗОЛОТУХИН Денис Валерьевич (священник)
ЗАЙЦЕВА Татьяна
ЗОЛЛИ Исраэль
ЗЕЛИНСКИЙ Владимир Корнелиевич (протоиерей)
ЗОБИН Григорий Соломонович
ИВАНОВ Вячеслав Иванович
ИСКАНДЕР Фазиль Абдулович
ИВАНОВ Георгий Владимирович
ИЛЬИН Владимир Адольфович
ИГНАТОВА Елена Алексеевна
ИЛАРИОН (митрополит) [Григорий Валериевич Алфеев]
ИАННУАРИЙ (архимандрит) [Дмитрий Яковлевич Ивлев]
ИЛЬЯШЕНКО Александр Сергеевич (священник)
ИЛЬИН Иван Александрович
ИЛЬКАЕВ Радий Иванович
ИВАНОВ Вячеслав Всеволодович
КОНАЧЕВА Светлана Александровна
КАБАКОВ Александр Абрамович
КАБЫШ Инна Александровна
КАРАХАН Лев Маратович
КИБИРОВ Тимур Юрьевич
КИНЧЕВ Константин Евгеньевич
КОЗЛОВ Иван Иванович
КОЛЛИНЗ Френсис Селлерс
КОНЮХОВ Фёдор Филлипович (диакон)
КОПЕРНИК Николай
КУБЛАНОВСКИЙ Юрий Михайлович
КУРБАТОВ Валентин Яковлевич
КУСТУРИЦА Эмир
КУЧЕРСКАЯ Майя Александровна
КУШНЕР Александр Семенович
КАПЛАН Виталий Маркович
КУРАЕВ Андрей Вячеславович (протодиакон)
КОРМУХИНА Ольга Борисовна
КУХИНКЕ Норберт
КУПЧЕНКО Ирина Петровна
КЛОДЕЛЬ Поль
КОЗЛОВ Максим Евгеньевич (священник)
КАЛИННИКОВ Василий Сергеевич
КОРЕЛЛИ Арканджело
КАРОЛЬСФЕЛЬД Юлиус
КИРИЛЛОВА Ксения
КЕКОВА Светлана Васильевна
КОРЖАВИН Наум Моисеевич
КРЮЧКОВ Павел Михайлович
КРУГЛОВ Сергий Геннадьевич (священник)
КРАВЦОВ Константин Павлович (священник)
КНАЙФЕЛЬ Александр Аронович
КИКТЕНКО Вячеслав Вячеславович
КУРЕНТЗИС Теодор
КЫРЛЕЖЕВ Александр Иванович
КОШЕЛЕВ Николай Андреевич
КЮИ Цезарь Антонович
КОРЧАК Януш
КЛОДТ Евгений Георгиевич
КРАСНИКОВА Ольга Михайловна
КОРОЛЕНКО Псой
КЬЕРКЕГОР Серен
КОВАЛЬДЖИ Владимир
КОВАЛЬДЖИ Кирилл Владимирович
КОРИНФСКИЙ Аполлон Аполлонович
КЮХЕЛЬБЕКЕР Вильгельм Карлович
КОЗЛОВСКИЙ Иван Семёнович
КАРПОВ Сергей Павлович
КАМБУРОВА Елена Антоновна
КРАСИЛЬНИКОВ Сергей Александрович
КОПЕЙКИН Кирилл (протоиерей)
КАЛЕДА Кирилл Глебович (протоиерей)
КРАСНОВА Татьяна Викторовна
КРИВОШЕИНА Ксения Игоревна
КОТОВ Андрей Николаевич
КОРНОУХОВ Александр Давыдович
КЛЮКИНА Ольга Петровна
КАССИЯ
КРАВЕЦ Сергей Леонидович
КАЗАРНОВСКАЯ Любовь Юрьевна
КРАВЕЦКИЙ Александр Геннадьевич
КРИВУЛИН Виктор Борисович
КОСТЮКОВ Леонид Владимирович
КЛЕМАН Оливье
КУКИН Михаил Юрьевич
КОНАНОС Андрей (архимандрит)
КИРИЛЛОВ Игорь Леонидович
КАЛЛИСТ [Тимоти Уэр ] (митрополит)
КРИВОШЕИН Никита Игоревич
КИТНИС Тимофей
КИНДИНОВ Евгений Арсеньевич
КЛИМОВ Дмирий (протоиерей)
КОЗЫРЕВ Алексей Павлович
КУПРИЯНОВ Борис Леонидович (протоиерей)
КОКИН Илья Анатольевич (диакон)
КНЯЗЕВ Евгений Владимирович
КРАПИВИН Владислав Петрович
КЕННЕТ Клаус
КОЛОНИЦКИЙ Борис Иванович
ЛИЕПА Илзе
ЛИПКИН Семён Израилевич
ЛЮБОЕВИЧ Дивна
ЛОПАТКИНА Ульяна Вячеславовна
ЛОШИЦ Юрий Михайлович
ЛЕВИТАНСКИЙ Юрий Давыдович
ЛЕРМОНТОВ Михаил Юрьевич
ЛУНГИН Павел Семенович
ЛЬЮИС Клайв Стейплз
ЛУКЬЯНОВА Ирина Владимировна
ЛИСНЯНСКАЯ Инна Львовна
ЛЕГОЙДА Владимир Романович
ЛЮБИМОВ Илья Петрович
ЛОКАТЕЛЛИ Пьетро
ЛЮБАК Анри де
ЛАЛО Эдуар
ЛЕОНОВ Андрей Евгеньевич
ЛОСЕВА Наталья Геннадьевна
ЛИЕПА Андрис Марисович
ЛЯДОВ Анатолий Константинович
ЛАРШЕ Жан-Клод
ЛОСЕВ Алексей Федорович
ЛИСТ Ференц
ЛЮЛЛИ Жан-Батист
ЛЕГА Виктор Петрович
ЛОБАНОВ Валерий Витальевич
ЛЮБИМОВ Борис Николаевич
ЛЕВШЕНКО Борис Трифонович (священник)
ЛОРГУС Андрей Вадимович (священник)
ЛАССО Орландо
ЛЮБИЧ Кьяра
ЛУЧЕНКО Ксения Валерьевна
ЛЮБШИН Станислав Андреевич
ЛЕОНОВ Евгений Павлович
ЛАВЛЕНЦЕВ Игорь Вячеславович
ЛЮДОГОВСКИЙ Феодор (иерей)
ЛЮБИМОВ Григорий Александрович
ЛАВРОВ Владимир Михайлович
ЛЕОНОВИЧ Владимир Николаевич
ЛОПУШАНСКИЙ Константин Сергеевич
ЛИТВИНОВ Александр Михайлович
ЛУЧКО Клара Степановна
ЛАВДАНСКИЙ Александр Александрович
ЛОБЬЕ де Патрик
ЛАШКОВА Вера Иосифовна
ЛИПОВКИНА Татьяна
ЛОРЕНЦЕТТИ Амброджо
ЛОТТИ Антонио
ЛУКИН Павел Владимирович
ЛАШИН Емилиан Владимирович
МАЙКОВ Апполон Николаевич
МАКДОНАЛЬД Джордж
МАКОВЕЦКИЙ Сергей Васильевич
МАКОВСКИЙ Сергей Константинович
МАКСИМОВ Андрей Маркович
МАМОНОВ Пётр Николаевич
МАНДЕЛЬШТАМ Осип Эмильевич
МИНИН Владимир Николаевич
МИРОНОВ Евгений Витальевич
МОТЫЛЬ Владимир Яковлевич
МУРАВЬЕВА Ирина Вадимовна
МИЛЛИКЕН Роберт Эндрюс
МЮРРЕЙ Джозеф Эдвард
МАРКОНИ Гульельмо
МАТОРИН Владимир Анатольевич
МЕДУШЕВСКИЙ Вячеслав Вячеславович
МОРИАК Франсуа
МАРТЫНОВ Владимир Иванович
МЕНДЕЛЬСОН Феликс
МИРОНОВА Мария Андреевна
МАЛЕР Густав
МУСОРГСКИЙ Модест Петрович
МОЦАРТ Вольфганг Амадей
МАНФРЕДИНИ Франческо Онофрио
МИХАЙЛОВА Марина Валентиновна
МЕНЬ Александр (протоиерей)
МИХАЙЛОВ Александр Николаевич
МЕРЗЛИКИН Андрей Ильич
МАССНЕ Жюль
МАРЧЕЛЛО Алессандро
МАКИН Андрей Сергеевич
МАШО Гийом де
МАХНАЧ Владимир Леонидович
МАШЕГОВ Алексей
МЕРКЕЛЬ Ангела
МЕЛАМЕД Игорь Сунерович
МОНТИ Витторио
МИЛЛЕР Лариса Емельяновна
МОЖЕГОВ Владимир
МАКАРСКИЙ Антон Александрович
МАКАРИЙ (иеромонах) [Марк Симонович Маркиш]
МИТРОФАНОВ Георгий Николаевич (священник)
МОЩЕНКО Владимир Николаевич
МОГУТИН Юрий Николаевич
МИНДАДЗЕ Александр Анатольевич
МЕЛЬНИКОВА Анастасия Рюриковна
МИКИТА Андрей Иштванович
МАТВИЕНКО Игорь Игоревич
МЕЖЕНИНА Лариса Николаевна
МАРИЯ (монахиня) [Елизавета Юрьевна Пиленко]
МИРСКИЙ Георгий Ильич
МАЛАХОВА Лилия
МАРКИНА Надежда Константиновна
МОЛЧАНОВ Владимир Кириллович
МАГГЕРИДЖ Малькольм
МЕЛЛО Альберто
МОРОЗОВ Александр Олегович
МАКНОТОН Джон
МЕЕРСОН Ольга
МЕЕРСОН-АКСЕНОВ Михаил Георгиевич (протоиерей)
МИТРОФАНОВА Алла Сергеевна
МЕНЬШОВА Юлия Владимировна
МАЗЫРИН Александр (иерей)
МУРАВЬЁВ Алексей Владимирович
МАЛЬЦЕВА Надежда Елизаровна
МАГИД Сергей Яковлевич
МАРЕ Марен
МИРОНЕНКО Сергей Владимирович
НАРЕКАЦИ Григор
НЕКРАСОВ Николай Алексеевич
НЕПОМНЯЩИЙ Валентин Семенович
НИКОЛАЕВ Юрий Александрович
НИКОЛАЕВА Олеся Александровна
НЬЮТОН Исаак
НИКОЛАЙ [ Никола Велимирович ] (епископ)
НОРШТЕЙН Юрий Борисович
НЕГАТУРОВ Вадим Витальевич
НЕСТЕРЕНКО Евгений Евгеньевич
НОВИКОВ Денис Геннадьевич
НЕЖДАНОВ Владимир Васильевич (священник)
НЕСТЕРЕНКО Василий Игоревич
НЕКТАРИЙ (игумен) [Родион Сергеевич Морозов]
НАДСОН Семён Яковлевич
НИКИТИН Иван Саввич
НИКОЛАЙ [Николай Хаджиниколау] (митрополит)
НАЗАРОВ Александр Владимирович
НИВА Жорж
НИШНИАНИДЗЕ Шота Георгиевич
НИКУЛИН Николай Николаевич
ОКУДЖАВА Булат Шалвович
ОСИПОВ Алексей Ильич
ОРЕХОВ Дмитрий Сергеевич
ОРЛОВА Василина Александровна
ОСТРОУМОВА Ольга Михайловна
ОЦУП Николай Авдеевич
ОГОРОДНИКОВ Александр Иоильевич
ОБОЛДИНА Инга Петровна
ОХАПКИН Олег Александрович
ОРЕХАНОВ Георгий Леонидович (протоиерей)
ПАНТЕЛЕЕВ Леонид
ПАСКАЛЬ Блез
ПАСТЕР Луи
ПАСТЕРНАК Борис Леонидович
ПИРОГОВ Николай Иванович
ПЛАНК Макс
ПЛЕЩЕЕВ Алексей Николаевич
ПОГУДИН Олег Евгеньевич
ПОЛОНСКИЙ Яков Петрович
ПОЛЯКОВА Надежда Михайловна
ПОЛЯНСКАЯ Екатерина Владимировна
ПРОШКИН Александр Анатольевич
ПУШКИН Александр Сергеевич
ПАВЛОВИЧ Надежда Александровна
ПЕГИ Шарль
ПРОКОФЬЕВА Софья Леонидовна
ПЕТРОВА Татьяна Юрьевна
ПЯРТ Арво
ПОЛЕНОВ Василий Дмитриевич
ПЕРГОЛЕЗИ Джованни
ПЁРСЕЛЛ Генри
ПАЛЕСТРИНА Джованни Пьерлуиджи
ПЕТР (игумен) [Валентин Андреевич Мещеринов]
ПУЩАЕВ Юрий Владимирович
ПУЗАКОВ Алексей Александрович
ПАВЛОВ Олег Олегович
ПРОСКУРИНА Светлана Николаевна
ПАНИЧ Светлана Михайловна
ПЕЛИКАН Ярослав
ПОЛИКАНИНА Валентина Петровна
ПЬЕЦУХ Вячеслав Алексеевич
ПЕТРАРКА Франческо
ПУСТОВАЯ Валерия Ефимовна
ПЕВЦОВ Дмитрий Анатольевич
ПАНЮШКИН Валерий Валерьевич
ПОЗДНЯЕВА Кира
ПИВОВАРОВ Юрий Сергеевич
ПОРОШИНА Мария Михайловна
ПЕТРЕНКО Алексей Васильевич
ПАРРАВИЧИНИ Эльвира
ПРЕЛОВСКИЙ Анатолий Васильевич
ПАНТЕЛЕИМОН [Аркадий Викторович Шатов] (епископ)
ПРЕКУП Игорь (священник)
ПЕТРАНОВСКАЯ Людмила Владимировна
ПОДОБЕДОВА Ольга Ильинична
ПОПОВА Ольга Сигизмундовна
ПАРФЕНОВ Филипп (священник)
ПЛОТКИНА Алла Григорьевна
ПАРХОМЕНКО Сергей Борисович
ПАЗЕНКО Егор Станиславович
ПРОХОРОВА Ирина Дмитриевна
ПАГЫН Сергей Анатольевич
РАСПУТИН Валентин Григорьевич
РОМАНОВ Константин Константинович (КР)
РЫБНИКОВ Алексей Львович
РАТУШИНСКАЯ Ирина Борисовна
РОСС Рональд
РАНЦАНЕ Анна
РАЗУМОВСКИЙ Феликс Вельевич
РАХМАНИНОВ Сергей Васильевич
РАВЕЛЬ Морис
РАУШЕНБАХ Борис Викторович
РУБЛЕВ Андрей
РИМСКИЙ-КОРСАКОВ Николай Андреевич
РЕВИЧ Александр Михайлович
РУБЦОВ Николай Михайлович
РАТНЕР Лилия Николаевна
РОСТРОПОВИЧ Мстислав Леопольдович
РОГИНСКИЙ Арсений Борисович
РОЗЕНБЛЮМ Константин Витольд
РЕШЕТОВ Алексей Леонидович
РОГОВЦЕВА Ада Николаевна
РЫЖЕНКО Павел Викторович
РОДНЯНСКАЯ Ирина Бенционовна
РИЛЬКЕ Райнер Мария
РОШЕ Константин Константинович
РАКИТИН Александр Анатольевич
РОМАНЕНКО Татьяна Анатольевна
РЯШЕНЦЕВ Юрий Евгеньевич
РАЗУМОВ Анатолий Яковлевич
РУЛИНСКИЙ Василий Васильевич
СВИРИДОВ Георгий Васильевич
СЕДАКОВА Ольга Александровна
СЛУЦКИЙ Борис Абрамович
СМОКТУНОВСКИЙ Иннокентий Михайлович
СОЛЖЕНИЦЫН Александрович Исаевич
СОЛОВЬЕВ Владимир Сергеевич
СОЛОДОВНИКОВ Александр Александрович
СТЕБЛОВ Евгений Юрьевич
СТУПКА Богдан Сильвестрович
СОКОЛОВ-МИТРИЧ Дмитрий Владимирович
СМОЛЛИ Ричард
СЭЙЕРС Дороти
СМОЛЬЯНИНОВА Евгения Валерьевна
СТЕПАНОВ Юрий Константинович
СИМОНОВ Константин Михайлович
СМОЛЬЯНИНОВ Артур Сергеевич
СЕДОВ Константин Сергеевич
СОПРОВСКИЙ Александр Александрович
СКАРЛАТТИ Алессандро
САРАСКИНА Людмила Ивановна
САМОЙЛОВ Давид Самуилович
САРАСАТЕ Пабло
СТРАДЕЛЛА Алессандро
СУРОВА Людмила Васильевна
СЛУЧЕВСКИЙ Николай Владимирович
СОКОЛОВ Александр Михайлович
СОЛОУХИН Владимир Алексеевич
СТОГОВ Илья Юрьевич
СЕН-САНС Камиль
СОКУРОВ Александр Николаевич
СТРУВЕ Никита Алексеевич
СОЛЖЕНИЦЫН Игнат Александрович
СИКОРСКИЙ Игорь Иванович
СУИНБЕРН Ричард
САВВА (Мажуко) архимандрит
САНАЕВ Павел Владимирович
СИЛЬВЕСТРОВ Валентин Васильевич
СТЕФАНОВИЧ Николай Владимирович
СОНЬКИНА Анна Александровна
СИНЯЕВА Ольга
СОЛОНИЦЫН Алексей Алексеевич
САЛИМОН Владимир Иванович
СВЕТОЗАРСКИЙ Алексей Константинович
СКУРАТ Константин Ефимович
СВЕШНИКОВА Мария Владиславовна
СЕНЬЧУКОВА Мария Сергеевна [ инокиня Евгения ]
СЕЛЕЗНЁВ Михаил Георгиевич
САВЧЕНКО Николай (священник)
СПИВАКОВСКИЙ Павел Евсеевич
САДОВНИКОВА Елена Юрьевна
СЕН-ЖОРЖ Жозеф
СУДАРИКОВ Виктор Андреевич
САММАРТИНИ Джованни Баттиста
САНДЕРС Скип и Гвен
СКВОРЦОВ Ярослав Львович
СТЕПАНОВА Мария Михайловна
САРАБЬЯНОВ Владимир Дмитриевич
СЛАДКОВ Дмитрий Владимирович
СТОРОЖЕВА Вера Михайловна
СИГОВ Константин Борисович
СТЕПУН Фёдор Августович
СЕНДЕРОВ Валерий Анатольевич
СВЕЛИНК Ян
СТЕРЖАКОВ Владимир Александрович
СТРУКОВА Алиса
СУХИХ Игорь Николаевич
ТЮТЧЕВ Фёдор Иванович
ТУРОВЕРОВ Николай Николаевич
ТАРКОВСКИЙ Михаил Александрович
ТЕРАПИАНО Юрий Константинович
ТОНУНЦ Елена Константиновна
ТРАУБЕРГ Наталья Леонидовна
ТАУНС Чарльз
ТОКМАКОВ Лев Алексеевич
ТКАЧЕНКО Александр
ТЕУНИКОВА Юлия Александровна
ТАРТИНИ Джузеппе
ТИССО Джеймс
ТРОШИН Валерий Владимирович
ТАХО-ГОДИ Аза (Наталья) Алибековна
ТАВЕНЕР Джон
ТОЛКИН Джон Рональд Руэл
ТРАНСТРЁМЕР Тумас
ТАРИВЕРДИЕВ Микаэл Леонович
ТЕПЛИЦКИЙ Виктор (протоиерей)
ТРОСТНИКОВА Елена Викторовна
ТОЛСТОЙ Алексей Константинович
ТУРГЕНЕВ Иван Сергеевич
ТЕПЛЯКОВ Виктор Григорьевич
ТИМОФЕЕВ Александр (священник)
ТИРИ Жан-Франсуа
ТАРКОВСКИЙ Арсений Александрович
ТЕЙЛОР Чарльз
ТАРАСОВ Аркадий Евгеньевич
ТЕРСТЕГЕН Герхард
ТАЛАШКО Владимир Дмитриевич
ТУРОВА Варвара
УЖАНКОВ Александр Николаевич
УОЛД Джордж
УМИНСКИЙ Алексей (священник)
УСПЕНСКИЙ Михаил Глебович
УЗЛАНЕР Дмитрий
УГЛОВ Николай Владимирович
УСПЕНСКИЙ Федор Борисович
УЛИЦКАЯ Людмила Евгеньевна
ФУДЕЛЬ Сергей Иосифович
ФЕТ Афанасий Афанасьевич
ФЕДОСЕЕВ Владимир Иванович
ФИЛЛИПС Уильям
ФРА БЕАТО АНДЖЕЛИКО
ФРАНК Семён Людвигович
ФИРСОВ Сергей Львович
ФЕСТЮЖЬЕР Андре-Жан
ФАСТ Геннадий (священник)
ФОРЕСТ Джим
ФЕОДОРИТ (иеродиакон) [Сергей Валентинович Сеньчуков]
ФОФАНОВ Константин Михайлович
ФЕДОТОВ Георгий Петрович
ФРАНКЛ Виктор
ФЛАМ Людмила Сергеевна
ФЛОРОВСКИЙ Георгий Васильевич (протоиерей)
ФОМИН Игорь (протоиерей)
ФИЛАТОВ Леонид Алексеевич
ФЕДЕРМЕССЕР Анна Константиновна
ХОТИНЕНКО Владимир Иванович
ХОМЯКОВ Алексей Степанович
ХОДАСЕВИЧ Владислав Фелицианович
ХАМАТОВА Чулпан Наилевна
ХАБЬЯНОВИЧ-ДЖУРОВИЧ Лиляна
ХУДИЕВ Сергей Львович
ХЕРСОНСКИЙ Борис Григорьевич
ХИЛЬДЕГАРДА Бингенская
ХОРУЖИЙ Сергей Сергеевич
ХЛЕБНИКОВ Олег Никитьевич
ХЕТАГУРОВ Коста Леванович
ХОРИНЯК Алевтина Петровна
ХЛЕВНЮК Олег Витальевич
ХИЛЛМАН Кристофер
ХОПКО Фома Иванович (протопресвитер)
ЦИПКО Александр Сергеевич
ЦВЕТАЕВА Анастасия Ивановна
ЦФАСМАН Михаил Анатольевич
ЦВЕЛИК Алексей Михайлович
ЦЫПИН Владислав Александрович (протоиерей)
ЧАЛИКОВА Галина Владленовна
ЧУРИКОВА Инна Михайловна
ЧЕРЕНКОВ Федор Федорович
ЧЕЙН Эрнст
ЧАЙКОВСКАЯ Елена Анатольевна
ЧЕХОВ Антон Павлович
ЧЕСТЕРТОН Гилберт
ЧЕРНЯК Андрей Иосифович
ЧЕРНИКОВА Татьяна Васильевна
ЧИЧИБАБИН Борис Алексеевич
ЧИСТЯКОВ Георгий Петрович (священник)
ЧЕРКАСОВА Елена Игоревна
ЧАВЧАВАДЗЕ Елена Николаевна
ЧУХОНЦЕВ Олег Григорьевич
ЧАВЧАВАДЗЕ Зураб Михайлович
ЧАПНИН Сергей Валерьевич
ЧАРСКАЯ Лидия Алексеевна
ЧЕРНЫХ Наталия Борисовна
ЧИМАБУЭ Ченни ди Пепо
ЧУКОВСКАЯ Елена Цезаревна
ЧЕЙГИН Петр Николаевич
ШЕМЯКИН Михаил Михайлович
ШЕВЧУК Юрий Юлианович
ШАНГИН Никита Генович
ШИРАЛИ Виктор Гейдарович
ШАВЛОВ Артур
ШЕВАРОВ Дмитрий Геннадьевич
ШУБЕРТ Франц
ШУМАН Роберт
ШМЕМАН Александр Дмитриевич (священник)
ШНИТКЕ Альфред Гарриевич
ШМИТТ Эрик-Эммануэль
ШАТАЛОВА Соня
ШАГИН Дмитрий Владимирович
ШУЛЬЧЕВА-ДЖАРМАН Ольга Александровна
ШТЕЙН Ася Владимировна
ШМЕЛЕВ Иван Сергеевич
ШНОЛЬ Дмитрий Эммануилович
ШАЦКОВ Андрей Владиславович
ШЕСТИНСКИЙ Олег Николаевич
ШВАРЦ Елена Андреевна
ШИК Елизавета Михайловна
ШИЛОВА Ольга
ШПОЛЯНСКИЙ Михаил (протоиерей)
ШМАИНА-ВЕЛИКАНОВА Анна Ильинична
ШВЕД Дмитрий Иванович
ШЛЯХТИН Роман
ШМИДТ Вильям Владимирович
ШТАЙН Эдит
ШОСТАКОВИЧ Дмитрий Дмитриевич
ШМЕЛЁВ Алексей Дмитриевич
ШНУРОВ Константин Сергеевич
ШОРОХОВА Татьяна Сергеевна
ШАУБ Игорь Юрьевич
ЩЕПЕНКО Михаил Григорьевич
ЭЛИОТ Томас Стернз
ЭКЛС Джон
ЭЛГАР Эдуард
ЭЛИТИС Одиссеас
ЭППЛЕ Николай Владимирович
ЭПШТЕЙН Михаил Наумович
ЭГГЕРТ Константин Петрович
ЭЛЬ ГРЕКО
ЭДЕЛЬШТЕЙН Георгий (протоиерей)
ЮРСКИЙ Сергей Юрьевич
ЮРЧИХИН Фёдор Николаевич
ЮДИНА Мария Вениаминовна
ЮРЕВИЧ Андрей (протоиерей)
ЮРЕВИЧ Ольга
ЯМЩИКОВ Савва Васильевич
ЯЗЫКОВА Ирина Константиновна
ЯКОВЛЕВ Антон Юрьевич
ЯМБУРГ Евгений Александрович
ЯННАРАС Христос
ЯРОВ Сергей Викторович

Рекомендуем

Абсолютная жертва Голгофы "Даже если Нарнии нет..." Вера без привилегий С любимыми не разводитесь Двери ада заперты изнутри Расцерковление Технический христианин Мифы сексуального просвещения Последие Времена Нисхождение во ад Христианство и культура Что делать с духом уныния? Что такое вера? Цена Победы Сироты напоказ Ты не один! Про ад и смерть Основная форма человечности Сложный человек как цель Оправдание веры Истина православия Зачем постился Христос? Жизнь за гробом Моя судьба Родина там, где тебя любят Не подавляйте боли разлуки Дом нетерпимости Сучок в чужом глазу Необразцовая семья Демонская твердыня Русский грех и русское спасение Кто мы? История моего заключения Мученик - означает "свидетель" Почему я перешла в православие Всех ли вывел из ада Христос? Что дало России православное христианство Право на мракобесие Если тебя обидели, бросили, предали В больничной палате Мадонна из метро Болезнь и религия Страна не упырей "Я был болен..." Совесть От виртуального христианства к реальному Картина мира Почему мои дети ходят в Церковь Божья любовь в псалмах Благая Весть Серебро Господа моего Каждый человек незаменим О судьбах человеческих "Вера - дело сердца" Антирелигиозная религия Пятнадцать вопросов атеистов Христианская жизнь как сверхприродная Можно и нужно об этом говорить Логика троичности "Душа разорвана..." Ecce Homo "Я дитя неверия и сомнения..." Мир, полный добра Крестик в пыли Все впереди Пасхальные письма Как жить с диагнозом Слишком поздно О страхе исповедания веры Единство несоединимого Убитая совесть Об антихристовом добре Чему учит смерть? Из истории русского сопротивления Религиозность Пушкина Тем, кто потерял смысл жизни Свет Церкви Рай и ад О Чудесах Книга Иова Светлой памяти Кровь мучеников есть семя Церкви Теология от первого лица Смысл удивления Начало света Как рассказать о вере? Право на красоту Любовь и пустота Осень жизни



Версия для печати

РАСПУТИН Валентин Григорьевич ( 1937 - 2015 )

Интервью   |   О Человеке   |   Проза
РАСПУТИН Валентин Григорьевич

Валентин Григорьевич РАСПУТИН (1937-2015) - русский писатель: Видео | Интервью | О Человеке | Проза | Фотогалерея.

Валентин Григорьевич Распутин окончив университет в 1959, Распутин несколько лет работал в газетах Иркутска и Красноярска, часто бывал на строительстве Красноярской ГЭС и магистрали Абакан-Тайшет. Очерки и рассказы об увиденном позже вошли в его сборники "Костровые новых городов" и "Край возле самого неба". В 1965 Распутин показал несколько новых рассказов приехавшему в Читу на совещание молодых писателей Сибири В. Чивилихину, который стал "крестным отцом" начинающего прозаика.

Первая книга рассказов Распутина "Человек с этого света" была издана в 1967 в Красноярске. В том же году вышла повесть "Деньги для Марии". В полную силу талант писателя раскрылся в повести "Последний срок" (1970), заявив о зрелости и самобытности автора. Затем последовали повести "Живи и помни" (1974) и "Прощание с Матёрой" (1976), поставившие их автора в ряд лучших современных русских писателей. По мнению многих критиков, рассказ Распутина «Уроки французского» входит в золотой фонд всемирной литературы.

Повесть "Дочь Ивана, мать Ивана" была впервые опубликована в 2003 г. в иркутском журнале "Сибирь". В 2004 г. повесть выходит отдельной книгой. На конкурсе в Китае (2004) повесть Распутина признана одним из лучших зарубежных произведений иностранных авторов.

В последние годы писатель много времени и сил отдавал общественной и публицистической деятельности, не прерывая творчества.

..


Валентин Григорьевич РАСПУТИН: интервью

Валентин Григорьевич РАСПУТИН (1937-2015) - русский писатель: Видео | Интервью | О Человеке | Проза | Фотогалерея.

«НАПИСАТЬ БЫ ВЕЩЬ СВЕТЛУЮ...»

Валентин Распутин принадлежит к тем немногим авторам, кого при жизни называют классиками. Значительным событием последнего времени стала его повесть “Дочь Ивана, мать Ивана” - вещь большого трагического накала, где звучит и приговор “торгашескому” времени, и ставится тревожный диагноз состояния современного человека. Неудивительно, что и в беседе с корреспондентом “Труда” писатель столь же суров и не склонен дипломатничать в оценке того, что происходит в нашей общественной и культурной жизни.

- Ваша повесть вызвала не только литературный, но и - что теперь немалая редкость - общественный резонанс. Как вы сами думаете, почему?
- Она должна была прозвучать громче, я это говорю безотносительно к своему авторству, хотя и у автора, возможно, силенок не хватило, чтобы повесть била набатом. Да ведь и читатель уже не тот. И не столько его, сколько было еще лет 15-20 назад, и не тот... Жизнь его треплет жестоко, мотает на всех ветрах, и испытывать боль еще и от книги - не каждый соберется с духом сопереживать.

Почему повесть все-таки сумела вызвать определенный интерес? Да потому что события в ней - это не частный случай, не вымысел, не сгущение красок, а самая что ни на есть расхожая правда. Правда о том, как человек, которого государство и закон отказываются брать под защиту, вынужден, подобно моей героине, искать справедливости собственными способами. Если есть насилие, есть и жертвы, и не всякая жертва ведет себя как бессловесная овца. Находятся и будут находиться мужественные люди, которые ради спасения своей чести и достоинства не остановятся и перед крайними мерами.

- Героиня повести Тамара Ивановна - единственная из персонажей, кто способен на решительный поступок, кто, по вашим словам, “дает знать, что есть люди, несогласные жить в таком перевернутом мире”. Именно в русской женщине вы видите последний оплот нравственности? Или надежды связываете и с ее сыном Иваном, человеком другого поколения, который возвращается в свое родовое село, собирается строить там храм?
- Женщина в России всегда была главным оплотом традиционной нравственности и духовности. “Молоко матери” само собой включало в себя и эти понятия. Издавна существует как бы распределение обязанностей: отец защищает семейный мир от внешнего врага и татя - мать укрепляет его изнутри. Самая тонкая часть воспитания, касающаяся душевных и духовных отзвуков, ложилась опять-таки на мать. Отец участвовал в таком воспитании своим авторитетом, примером, мать продолжающимся вынашиванием своего плода до полной его гражданской зрелости.

Но как ни велика роль женщины и роль семьи - в одиночку им, без поддержки государства, против “девятого вала” несправедливостей, нравственной глухоты, разнузданности, не выгрести. Это от имени государства попирается сегодня все, что составляет честь, совесть, достоинство - нравственную основу жизни каждого человека и народа в целом. Это по государственным телеканалам идет невиданное и неслыханное нигде более в мире развращение молодежи и дебилизация населения. Это при его, государства, участии вся страна забита срамными развлекательными центрами и казино; это его государевы люди превратили свое положение не в служение, а в наживу; это его высокопоставленные преступники ограждены законом от ответственности и возмездия. Мертвые сраму не имут, но живые-то имут! Героине моей повести Тамаре Ивановне в эти неприступные крепости государственного лихоимства не пробиться, но надежда на сына ее Ивана остается.

- Кстати о храме, который упомянут, конечно, неслучайно. Вы верите в возможность возвращения нашего народа к традиционным в основе своей православным ценностям?
- Слава Богу, эти ценности возвращены нам, и тут не на процент верующих надо смотреть, а на открытые для молитвы и спасения двери. Другого чистилища, другого дома, где поместилась бы вся 1000-летняя Русь, у нас больше нет. Эх, если бы в эту спасительную упряжку впряглась бы еще и светская власть, если бы убедились мы, что она - своя, родная, и дело исторической России не уничтожает, страна воспряла бы решительно и быстро.

- Сейчас в “Труде” идет дискуссия о чтении и судьбе книги в нашей жизни...
- А что тут дискутировать? Какие бы цифры ни выставлялись сегодня, мы-то знаем, что тогда, лет 20-30 назад, вокруг нас читали все - а сейчас мало кто к книге прикасается. Тогда и деревня читала, теперь нет. Помните миллионные тиражи “Роман-газеты”, “Нового мира”, ночные дежурства за подписными изданиями, объявления в газетах: меняю “Жигули” (а тогда машина была верхом зажиточности) на 100-томную Библиотеку всемирной литературы? В те времена алчущий читатель искал книгу, теперь алчущая книга гоняется за читателем. Книга перестала быть учителем жизни, общество, все вокруг себя превратившее в товар, уронило и значение книги. Девять десятых сегодняшней книжной продукции надо бояться, она безнравственна, безъязыка и художественно убога. И, держась подальше от такого рода макулатуры, люди чураются вообще всякой книги.

- Вас всегда волновало состояние русского языка. Как вы оцениваете всевозможные идеи по его защите? Например, предложение создать структуру, которая бы отслеживала нарушение норм языка в СМИ и наказывала бы виновных...
- Разрушение традиционной и классической культуры не могло обойтись без посягательств на русский язык, это всегда взаимосвязано. Варварская культура конца ХХ - начала XXI века, в отличие от классического искусства XIX века, заговорила и запела грубо, пошло, безграмотно, и этот “базарный” уровень нынче утверждается как норма. Тут же, разумеется, явились и “реформаторы” русского языка. Предлагают, например, писать “как слышится”: “корову” через “а”, а “парашют” через “у”. Я был в двух комиссиях по русскому языку при президенте РФ и знаю, что это не досужие выдумки, такое правописание готовилось всерьез. Видно, для удобства иностранцев, пользующихся русским языком, и наших родных митрофанушек.

А почему, думаете, наша так называемая “культурная элита” потащила ненормативную лексику, а проще говоря, мат на телевидение, радио, в кино и литературу, на публичные свои сходки? Почему она потребовала легализации матерщины, к ужасу даже русского мужика, умеющего выразиться крепко, но знающего для этого место и время? Да потому, что это ее нутро. Сказывается родство со Смердяковым, считавшим, что ничего хорошего в России быть не может.

Знаете, не верю я во всякие комитеты по охранению языка. Если Дума, принимая закон о языке, соглашается дать гражданство ненормативной лексике - куда дальше?! Нельзя уберечь язык в ту пору, когда убиваются и отечественная культура, и отечественное образование. Сегодня надо фразу Тургенева о русском языке довести до конца: “...Не будь тебя - как не впасть в отчаяние?..” На протяжении многих веков это благодатный и умный родитель и нашего народа, и нашей культуры - русский язык. А мы с ним обходимся как со случайной одежкой, купленной на рынке и вышедшей из моды...

- Вы все собирались съездить к писателям, которые уже ушли из жизни, - Астафьеву, Шукшину, Носову, Абрамову...
- Съездил к Астафьеву и Шукшину. Побывать у Носова и Абрамова, у которых в прошлом году были юбилейные даты, помешала больница. Эти поездки, надеюсь, еще впереди.
Виктор Петрович Астафьев, мне показалось, излишне “замузеен”. Музеи в Красноярске, Дивногорске, Чусовом, в Овсянке несколько музеев. В музее “Последнего поклона” восковые фигуры родных писателя и его самого, еще мальчишки... Боюсь, что в таком виде оно, это воплощение, способно и любовь к Астафьеву, благодарную память о нем тоже превратить в восковую фигуру. Тут требовались мера, такт, расчет не на туристов и интуристов, а на читателей и почитателей огромного таланта Виктора Петровича.

На 75-летие Шукшина в Сростках, на горе Пикет, состоялось открытие памятника работы Вячеслава Клыкова. Такой знакомый и родной нам Василий Макарович сидит, обхватив колени. Работа скульптора хороша, и место для нее выбрано самое подходящее. Хотя и были споры, где ставить: в селе, среди построек, или над обрывом Катуни на Пикете, на воле вольной, которую так любил и воспевал Шукшин. И вот теперь доносятся слухи, что памятник собираются переносить в село. На Пикете он, никем не охраняемый, вроде бы бесхозный, притягивает недорослей с их забавами. Но если так, надо, значит, охранять - Василий Макарович заслужил это! - а не ретироваться бесславно в укрытие. Куда ни передвинь памятник - везде он будет не на месте, ибо для Пикета, для задумчивого взгляда, устремленного в даль, он и ваялся, сюда привыкли приходить к Шукшину в день его рождения вот уже в течение тридцати лет тысячи его поклонников. В 90-е годы эти встречи на Пикете, к сожалению, превращены были персонажами из “До третьих петухов”, выдававшими себя за друзей Шукшина, в шоу, в представление с байками, анекдотами и домыслами о Василии Макаровиче, с “номерами”, которые он бы не потерпел. А в прошлом году, когда как страж своего имени и таланта встал здесь в бронзе сам Василий Макарович, праздник прошел очень достойно. В этом году тоже. В его присутствии на пошлость и небылицы не решаются.

- Кто из современных прозаиков, поэтов, критиков вам близок, интересен?
- Я читаю далеко не все, вкусы мои консервативны. Последней своей повестью “Новомир” оренбургский прозаик Петр Краснов подтвердил свою репутацию одного из лучших и честнейших наших художников. Из критиков выделил бы Валентина Курбатова из Пскова и москвичку Капитолину Кокшеневу, они ближе всего мне и своей позицией, и глубиной, и точностью. Из поэтов - Николай Зиновьев из Краснодарского края, открытие последних лет, голос совершенно новый, полный сострадания и любви к России.

- Говоря о ситуации в стране, вы недавно сказали, что дело дошло до края и по всем законам начинается обратное движение. То есть вы заметили, что перемены к лучшему есть, что, в частности, как-то утихла проблема распада России, остро стоявшая в 90-е годы?
- Да, казалось, что “обратное движение” наконец-то возобновилось. Но, боюсь, время катастрофически упускается. Недаром культурная и политическая элита, которая в большинстве своем представляет из себя “пятую колонну”, дружно заговорила о скором развале России и принялась вычерчивать границы этого развала. Идет неприкрытая пропаганда распада, и в воздухе вновь запахло опасностью. Я почувствовал приближение такой тревоги после того, как президент РФ на праздновании тысячелетия Казани объявил этот город третьей столицей России. Чем больше столиц, тем больше возможность размежевания, это известно давно.

Мы стали жить лучше в том смысле, что, благодаря ценам на нефть, кусок хлеба появился и в бедных семьях. Но призрак Беловежской пущи никуда не исчез. Как распад Советского Союза в свое время подготовило и осуществило близкое окружение президента СССР с самыми что ни на есть демократическими и либеральными лозунгами, так и распад России никогда не переставал быть целью тех же самых сил.

Но если бы даже в скором времени и не грозил нам распад России на десять-пятнадцать самостоятельных государств, как не без злорадства предрекается оракулами-политологами, в будущем он сделается неизбежен, так как русский народ, удерживающий теперешнюю государственность, сознательно и целенаправленно денационализируется и выталкивается с исторической арены, культурная и нравственная его среда разрушается, обезличивание и растление его идут вовсю, на своей земле он становится изгоем. Разве не чувствуется откровенное пренебрежение и русскими рабочими руками, и национальными нашими ценностями, и даже русским языком? В общем, серьезных перемен к лучшему в культурной политике государства не наблюдается.

- Промелькнули сообщения, что вы продолжаете работать над книгой о Сибири, а также будто хотели бы написать вещь, противоположную по настроению тому, что писали в последние годы. Так ли это?
- Весной я надеюсь выпустить “Сибирь, Сибирь... ” с новыми главами. А вот написать светлую вещь никак не удается - видимо, пока для этого не хватает светлого настроения...

Источник: Интервью газете "Труд" Неверов Александр


«БЕЗ ДЕРЕВНИ МЫ ОСИРОТЕЕМ»

- Валентин Григорьевич, что сегодня больнее всего за душу задевает?
- Новый мир задевает. То, что мы перестаём быть самими собой. А самими собой мы перестаём быть, потому что умирает деревня. Если проехать, к примеру, по Ангаре или по Лене, то увидишь - одни деревни стоят пустые, в других осталось по два-три двора. Народ перемещается в города. Люди хватаются за случайный заработок - рынок, торговля.

Изменилось всё - социальная система, нравственные ценности. Даже слово! И человек растерялся. Он родные берега потерял, а другие найти не смог. Какая-то часть всё-таки смогла к ближайшему берегу прибиться - завели свои дела, предпринимательством занялись. Можно позавидовать им - они нашли почву под ногами. Но большинство… Оно даже не растерялось, а затаилось. И затаённость эта до сих пор не прошла. Люди ещё не почувствовали, что снова могут жить в полную силу.

- Но почему же так быстро сломался в нас духовный стержень? Или его подтачивали все 70 лет советской власти?
- Разумеется, подтачивали! Но дело ещё и в том, что в России не было гражданского общества - был народ, привыкший делать то, что ему велено делать. У народа была работа, были определённые увлечения. Ведь почему так много читали в 70–80-е годы? Люди искали истину. И те изменения, что начались с приходом Горбачёва, многим казались путём к той системе, по которой должна жить страна. Но когда всё перевернулось наизнанку и никакой истины там, на изнанке, не оказалось, люди растерялись.

Гражданского общества у нас нет до сих пор. Я часто слышу слова: вот, народ безмолвствует, народ не сумел себя показать. Но он, народ, и не ищет внешней свободы - внутренняя для него дороже. Он всегда жил по принципу: Господь вразумит, батюшка-царь укажет. И всегда контрасты: или терпение, или бунт. Поэтому народ может вести за собой только государство, а государству вести его сейчас некуда. Никаких спасительных или даже значительных целей у него нет.

- Вы всегда описывали деревню как источник, из которого русский народ черпает силы.
- Конечно, и традиции, и законы общежития, и корни наши - оттуда, из деревни. И сама душа России - если существует единая душа - тоже оттуда. Деревню русскую начали уничтожать ещё в советское время. А сейчас добивают окончательно. И корни эти, похоже, не способны дать побегов.

- Но, может, это определённый этап в развитии всего мира? Ведь и в Европе деревни пустеют.
- Это, может быть, и закономерный этап. Но Россия без деревни не Россия. Да, мы пошли по пути, по которому идёт так называемый цивилизованный мир. Нам бы действовать поосторожнее, а мы - сразу: не хотим отставать. Хотим из кожи вон. Но город - это поверхность жизни, деревня - глубина, корни. Оттуда приходили люди, принося с собой свежие голоса, свежие чувства. Сколько бы водохранилищ мы ни понастроили, а водичку любим пить родниковую.

- Так, значит, круг замкнётся и мы снова вернёмся к земле?
- Человек не может потерять тяги к земле, необходимости работать на ней. Но уже не будет тех глубин, что были прежде. Ведь деревня существовала не только на местности, но и внутри каждого из нас, кто из неё вышел. Это чувство родства ещё долго будет в нас тлеть - как на пожарище, которое выжгло много что из самого необходимого. Без деревни Россия осиротеет.

Смотрите: 70 с лишним лет мы прожили без церкви. А без церкви, без веры жить нельзя! Недаром даже коммунистические принципы имели библейское происхождение. И мне кажется, нет ничего неожиданного в том, что люди снова пошли в церковь, пусть пока и не так много, как хотелось бы. Ведь те, кто ходит в церковь, они другие. Может быть, возрождение России пойдёт отсюда.

- А почему вы сами крестились только в 1980 году?
- Членом партии я не был. Но и крещён никогда не был. А как можно русскому человеку быть не православным?

- Почему же вас родители сразу не окрестили?
- Потому что тогда, в 1937 году, на много километров вокруг не осталось ни одного храма. В деревне, кстати, и сегодня по-прежнему некуда идти — церкви возрождаются в основном в городах. Мы сейчас на моей родине строим храм, и туда, конечно, люди пойдут. Но не сразу. По себе знаю, как тяжело возвращаться.

- Почему?
- Потому что привычки нет, утрачена была необходимость молитвы. И вернуть её удастся не так скоро, как хотелось бы. Но когда люди возвращаются к вере, тогда они совсем по-другому себя чувствуют. Увереннее. Потому что находят там опору духовную.

Как человек верующий, я верю, что Господь, в конце концов, не оставит Россию. Да, проведёт её опять через испытания, как не один раз проводил, но всё же выведет в спасительные двери.

- В центре вашего романа «Дочь Ивана, мать Ивана» - женщина, дочь которой изнасиловал кавказский торговец с рынка. Эта женщина, отчаявшись добиться справедливости, сама застрелила насильника. Этично ли сейчас, когда межнациональные вопросы обострены до предела, так строить сюжет?
- Видите ли, насильник мог быть любой национальности. И русской тоже - так сказать, в единичном, частном насилии. Но есть ещё и насилие общественное. Рынки наших городов, сибирских в особенности, оккупированы кавказцами и китайцами. Китайцев больше, но кавказцы агрессивнее и ведут себя как хозяева, не считаясь ни с обычаями нашими, ни с законами.

Я писал свою повесть по материалам следственного дела об убийстве насильника. Насильником был кавказец. Кто читал повесть, согласится, что говорю я об этом весьма аккуратно. У насильника были сообщники - из русских. Его пытались оправдать и следователь прокуратуры, и прокурор - тоже местные, русские. Насильник пострадал, а они остались безнаказанными. И в нравственном смысле оказались ещё большими преступниками, чем погибший.

Но не буду, конечно, утверждать, что межнациональных проблем в России, как и во всём мире, не существует.

- Но такое национальное напряжение, существующее сегодня в мире, не может закончиться мирно.
- Не хочется даже и представлять, во что это может вылиться. Вообще, я считаю, что всякое значительное переселение одних народов на земли других, будь это переселение в поисках работы, как у арабов в Европу, или насильное перемещение негров в Америку, чревато тяжёлыми последствиями. Как только число мигрантов достигает критической массы, масса эта способна стать агрессивной. События во Франции в прошлом году как раз это и подтвердили. Взрыв там произошёл не потому, что негры или арабы плохи, вовсе нет. Просто в противоречие приходят глубинные межэтнические запросы. А тут ещё и демократические «права человека». Они и человека развращают, и у народа отнимают право на защиту. То же самое сейчас подготовляется и у нас.

- Можно ли этому как-то противостоять?
- А не гоняться за дешевизной! Осторожней раздаривать рабочие места чужакам. Это неправда, что русский человек работать не умеет. Просто у русского труда есть свои особенности: наш брат любит, чтобы его уважали, похваливали, а иногда, может, и просили. И тогда он горы свернёт. Кто же нам империю-то в шестую часть суши построил - разве не он?

Да, есть у русского народа и минусы. То же пьянство. Особенно в деревне, которая брошена на произвол судьбы. Но сейчас в обществе всё расходится по полюсам. Одни, потеряв надежду, пьют беспробудно. Другие, несмотря ни на что, стараются жить достойно. Это какая-то новая формация мужика: нет, не загоните в угол, не сломите. Я сильнее вашего порядка и на колени не опущусь.

И с голоду сейчас не пропадают. И то, что жизнь потихоньку налаживается, заслуга не только нефти, но и результат народной инициативы. Костяк этот нарастает, и если бы власть ещё сумела его заметить и поддержать, всем только на пользу бы пошло.

Источник: «Аргументы и факты»


О Человеке: Валентин Курбатов о Валентине Распутине

Валентин Григорьевич РАСПУТИН (1937-2015) - русский писатель: Видео | Интервью | О Человеке | Проза | Фотогалерея.

УРОКИ  РУССКОГО


Мы собирались этим летом с Валентином Григорьевичем в Аталанку, с которой он писал свою горькую "Матеру". Двадцать лет назад я писал о нем книжку и уже тогда мечтал наведаться, но всё не выходило. А вот теперь, кажется, поедем.

В первый же день по приезде дома у Валентина я натолкнулся на "Дневник писателя" Ф. М. Достоевского. И оттого, что приехал в Иркутск тотчас после Пушкинского праздника в Михайловском, заглянул еще "горячими глазами" в знаменитую Пушкинскую речь Федора Михайловича. И еще не дойдя до неё, споткнулся о страницы, которых прежде не знал. Это было "предисловие" Федора Михайловича к своей "Речи", писанное много позже, когда его уже отобнимали и славянофилы и западники. И он вдруг смутился западническими-то объятьями и решил договорить им в лицо то, чего не было в "Речи", и уклонился от примирения, объяснив, чем ему чужды эти русские "европейцы". Он "раздел" их программу от передовых украшений и написал самую суть, и прочитайте-ка! Ведь мы сейчас слово в слово эту оскорбительную программу выполняем, будто она вчера принята Госдумой и утверждена Советом Федерации.

"…Мы намерены образовать народ наш помаленьку, в порядке и увенчать наше здание, вознеся наш народ до себя и переделав его национальность в иную, какая там сама наступит после образования его. Образование же мы оснуём и начнём с чего и сами начали, то есть на отрицании всего прошлого и на проклятии, которому он сам должен предать своё прошлое. Чуть мы выучим человека из народа грамоте, тотчас же и заставим его нюхнуть Европы, начнём обольщать его Европой, ну, хотя бы утончённостью быта, приличий, костюма, напитков, танцев. Словом, заставим его устыдиться своего прежнего лаптя и квасу, устыдиться своих древних песен и, хотя из них есть несколько прекрасных и музыкальных, но мы всё-таки заставим его петь рифмованный водевиль, сколько бы вы там не сердились на него. (Как тут не заметить в скобках, что мы уж один рифмованный водевиль и поём, даже в самом прямом смысле: "Кошки", "Нотр-Дам де Пари, "Чикаго" - В. К.). Одним словом, для доброй цели мы многочисленнейшими и всякими  средствами подействуем прежде всего на слабые струны характера, как и с нами было, и тогда народ - наш. Он застыдится своего прежнего и проклянёт его. Кто проклянёт своё прошлое, тот уж наш. Если же народ окажется не способным к образованию, то и "устранить народ".

…Не можем же мы, приняв наш вывод (а перед этим говорилось о единстве и красоте народа - В. К.) толковать вместе с вами, например, о таких вещах, как Le Pravoslavie и какое-то будет бы особое значение его. Надеемся, что вы от нас хоть этого не потребуете?" (А-а! Чувствуете как в этом пропасть иронии - хоть этого-то не потребуете?" - В.К).

Я, конечно немедленно кинулся читать это Валентину. А он только устало сказал: "Не надо!" Да я уже и сам понимал, что не надо. Нечего рвать сердце, которое всё это знает и устало болеть. Устало подчеркивать страницу за страницей и отложило книгу. Я ведь тоже  всё это сто раз знал и резануло только вот это Le Pravoslavie. Через губу названное по-французски, как что-то дикое, о чем уж и говорить неловко.

Нынешние-то вроде похитрее, и сами нет-нет про храм скажут, про пресловутую "дорогу к храму", которую им так  бы и хотелось оставить дорогой - без конечного пункта. Но в глубине души они тоже посмеиваются над русской (прежде всего над русской) церковью, имеющей "как будто бы особенное значение". И с этой стороны мы только-только принялись выполнять европейскую программу "остранения" родной церкви, перевода её в "культурные институты".

И я уже старался беречь Валентина, "не заводить" его на эти темы. Все мои вопросы и все ответы на них были в его тяжком молчании, в его горьком вздохе: "Ничего не хочу писать. Не могу. Не верю. Надо запереться где-то. Где? Долго молчать, ничего не видеть. Может, тогда что-то вернётся".

Но вместо "запереться" я уговорил его немного поездить - иногда это равно "запереться". И потом, в поездках на Байкал, "на Внутреннее море", на Ольхон, в Аталанку, я старался не теребить его, а всё думал, как успокоить, обрадовать, вернуть чувство света.

В Листвянке это было сделать трудно. Там уж "Европа разгулялась" - отели и бары. Даже и часовня чья-то частная глядит на Байкал. "Мы, было, сунулись с кем-то, - говорит Валентин, - нас отшили: туда нельзя". Приватизированный Господь. Бог как домашний адвокат, как агент "по духовным поручением". Lе Pravoslavie. И Александр Вампилов, утонувший тут в створе Ангары (для Валентина уже навеки Саня) глядит теперь с памятного знака на достраиваемый перед его глазами отель высокого класса, и улыбка его теряет всегдашний свет, выгорая в иронию. А всё население только, кажется, и занято, что сувенирами всех сортов, продавая "богов и духов Байкала", пустую бижутерию и лженародные промыслы. Таиланд, а не "Славное море".
Зато как же была прекрасна поездка на Ольхон!

Бурятские степи долги и чисты. Нет-нет - стада: коровы, овцы… Одинокий всадник долго, недвижно едет в высоких травах, ястреб висит в жаркой тишине выцветшего неба, толстый суслик удирает с космической расторопностью, проклиная нагулянный жир, и почти застревает в норе. А там лиственничная тайга - яркая, молодая в озёрах жарков, которые весёлым огнём зажигают поляны
И поля, поля есть! - обихоженные, присмотренные. Деревни вздыхают под солнцем от разошедшейся жары. И тоже не безлюдные.

- А - а! - кричу я Валентину, - жива, жива земля-то!

Он улыбается моей радости, но не торопится делить её, потому что знает, чтО за этой спасающей мир красотой. Он не только из окошка на них смотрел. Но видно, что гордится красотой родных мест. И когда я изо всех сил карабкаюсь на вершину над Байкалом с тригонометрической вышкой на ней, обвязанной цветными тряпочками как языческий идол, он идёт следом (хотя ему после больницы и не надо бы таких нагрузок), чтобы разделить радость.

Там новенькие махаоны без числа, как у нас капустницы, кружат над алыми саранками, над камнями, над нами. А внизу на каждой полянке туристические базы, особняки, коттеджи. Швейцария. Валентин хмурится. Он бы предпочёл здесь что-нибудь попроще, потому что не любит праздности (когда я буду улетать из Иркутска, он оглянется на огромную очередь у регистрации и проворчит: "А ведь большинство их летит в Турцию, на Кипр. Они теперь отдыхают там. И меня это почему-то раздражает. От чего отдыхать-то?").

И смотрит, смотрит на Байкал. Не уходил бы. Но его узнают забравшиеся в эту высь студентки, и он нехотя спускается вниз.

А когда возвращаемся уже виденной лиственничной тайгой, он вдруг вспоминает, как однажды в Тофаларии, куда ездил в командировку, когда краткое время работал в Иркутском телевидении, спасая от жестокого похмелья местного охотника, за неимением в магазине ничего другого, взял ему бутылочку тройного одеколона. В благодарность тот  поднёс ему медвежонка. Валентин спрятал его в сумку, чтобы провезти его в поезде тайком, но тот в темноте не усидел, и весь поезд кинулся кормить его. А уж потом бедокурил на телевидении, потому что из дому его быстро выставили, пока не появилось начальственное распоряжение "избавиться от медвежонка Распутина", будто это была фамилия медвежонка. Ну и, конечно, тут же, как всегда фантастические в Сибири, рассказы о рыжиках и бруснике в количествах, которым нет измерения. И о том, как в детстве он ловил руками бурундуков (их можно было сдавать, и за них немного платили, можно было купить поесть - про голод в "Уроках французского" всё правда). И о покосах с дядей, за которые тоже платили, но дядя всё пускал на тарасун (этим бурятским словом звалась самогонка).

И опять степь, степь, большие деревни, посёлки. И нигде ни церкви, ни дацана. Как только заметил это, душа уже ищет, за что ухватиться, и красота делается темновата. Только уж перед Иркутском мелькнет малая церковь, и соберет сердце, а там иркутские храмы выйдут к Ангаре в звонкой красоте и всё встанет на место.

А через день, слава Богу  - в Аталанку… Опять мимо парада храмов над Ангарой, мимо Знаменского монастыря (Господи, благослови!), мимо бронзового Александра Васильевича Колчака (последняя работа покойного Вячеслава Михайловича Клыкова), тяжелым черным ангелом в накинутой шинели высящегося над малой речкой  Ушаковкой, под лед которой он, расстрелянный, и был опущен.
Над Ангарой туман стеной. И над дорогой, чуть низина - тоже. Ни земли, ни неба.

-Что-то рано, - говорит Валентин, - обыкновенно такие туманы бывают в наших краях в августе.

В районной Усть-Уде мы должны пересесть на "Метеор" - другим способом в Аталанку не доберешься. В прежние годы выручала авиация. Да где они, эти прежние годы? Ангара нет-нет призрачным тяжелым оловом подступит к дороге,  и опять нет. В Усть-Уде тотчас полетели к новенькому деревянному Богоявленскому храму, срубленному на диво ладно и весело. Там должен был ждать священник, с которым мы договорились вчера. Батюшка, отец Алексей Середин переплавляется сюда с другой стороны Ангары на пароме. Он строил этот храм и сейчас служит здесь. Он радостно благословляет Валентина, который помогал собирать деньги на эту ненаглядную церковь, благословляет и нас, и поселковых прихожан, сошедшихся, узнав о приезде Валентина, к службе.

И внутри храм чудно хорош - высок, светел, праздничен чистотой стен, новым алтарём прекрасной работы, самим предчувствием молитвы. Послужили водосвятный молебен  и панихиду. Окропились святой водой, попили на дорожку, с батюшкой поговорили. А "Метеора" нашего так и нет. Позвонили в Иркутск: "Вышел, - говорят, - с большим опозданием из-за тумана и будет разве к вечеру".

И мы уж, было, запечалились, но глава администрации Усть-Уды скоро связался с кем-то, и нам нашли просторный катер, который скоростью не чета "Метеору", но "часа за четыре, - как нам сказали, - до Аталанки добежит".

И уже уходила назад наша Богоявленская церковь на мысу - теперь золотой маяк, для "странствующих и путешествующих". И вставали над ширящейся Ангарой похожие друг на друга сёла одного возраста - новые Матёры, вышедшие из вод после затопления Братского водохранилища.

А Валентин всё искал по очертаниям берегов канувшую в воду старую Усть-Уду. Он учился здесь  в средней школе, где французскому учила его Лидия Михайловна Молокова, не показывая в классе, что первое время, как писала она впоследствии в письме местному музею (и честь ей и слава, что не скрывала этого), "плакала по ночам и проклинала день и час, когда сошла здесь с парохода". Но начинался день, и она была легка и молода, как подлинная француженка. И никто не видел ни слёз, ни проклятий, а только любовь и счастливое служение. И вот писатель всё перепечатывает "Уроки французского", которые она (не странно ли?) впервые прочитала в Париже, где по культурному обмену преподавала студентам уже русский язык.

И рассказ всё ранит слышащее сердце. Валентин вспомнил тут, как однажды во Франкфурте на книжной ярмарке, где они были с Юрием Трифоновым, тот однажды сказал, что только что видел Виктора Некрасова. Сказал с опаской (годы были ещё те), а Валентин уже бежал искать, потому что любил некрасовскую прозу, но Виктор Платонович ушёл. И Валентин только передал для него уже радостно надписанную книгу. И однажды получил в Иркутске заграничную посылку с невнятным социал-демократическим адресом. Там были яблоки, как те - из "Уроков". А скоро через третьи руки узнал, что посылка была от Виктора Платоновича (даже и адресом его защитил). Тогда ещё писатели умели окликать друг друга через границы с нежностью людей, одинаково знавших страдание и любовь.

Молодой заместитель мэра из Усть-Уды, взявшийся сопровождать нас, показывает место прежнего посёлка с этим же именем, и Валентин всматривается в воду, словно это другая вода и она вернёт ему детство и любимую школу, в которой учился, как скажет позже "с каким-то восторгом". И уж пионером был так пионером. "Все пошли в кинотеатр на "Молодую Гвардию", а я, как на грех, тройку получил и серьёзно спрашивал себя - имею ли я право смотреть этот фильм".  Не мудрено, что у него в аттестате были одни пятёрки.

… Мыс за мысом, как театральные кулисы, открывают всё новые берега и посёлки. И, Слава Богу, мелькают молодые поля, расчатые в тайге по берегам, и молодой заместитель только успевает рассказывать, что здесь один коммерсант сеет пшеницу и по осени недорого продаёт её по прибрежным сёлам. Пока себе в убыток, но и его катер, на котором мы плывём и на котором он развозит лес, пшеницу и что придётся, тоже вначале был в убыток, а сейчас приносит хорошие деньги. А другой предприимчивый человек разводит кроликов прямо в тайге, без клеток, и скоро тут будет совершенная Австралия. Да и сам-то наш рассказчик, оказывается,  держит семьдесят семей пчёл и крестьянскую работу знает не понаслышке.

Жива, жива земля! Валентин если не ободряется, то глядит пристальнее и спрашивает, спрашивает. А потом уже и не уходит с палубы: "Вот сейчас будет Верхняя речка, там Аталанка и Нижняя Речка".

И мы тоже глядим, не отрываясь. Вот, значит, где она была - заболевшая во всяком русском сердце тридцать лет назад и не отпустившая и сейчас Матёра. Ёлки стоят вольно по прибрежной поляне. Там и там брёвна, вынесенные Ангарой. Гора щебня высится у реки. Раньше, говорят, был леспромхозовский, теперь ничей. У дебаркадера плещутся ребятишки - только звон стоит, горит костерок, у которого они отогреваются. Почему-то много веснущатых.

Валентина встречает директор новой школы, построенный опять же его стараниями, его настойчивостью. Тут же ещё кто-то из учителей и просто любопытные.
- Чего, - спрашиваю, - конопатых-то так много?

- А это у нас мух много. Засидели.

- А-а, а я уж думал, один какой герой сыскался, откликнулся на президентский призыв, построил это войско. Хотел взглянуть.

Но поднялись от пристани, и стало как-то не до шуток. Разбитые глинистые, страшными бороздами высохшие улицы. Боязно представить их в дождь. Посередине, видно, несутся по весне, да и при всякой грозе ручьи, намывая глубокие грязные русла, забитые чем попало. Жалица выперла кустами там и там, остатки плах тротуара, недорастащенные на дрова, пылятся реденько.

Классы пока пусты - не обжились. Учительницы  иностранного языка давно нет ("А пошлёшь учиться своих - не возвращаются, так что потом с нашим образованием никуда не сунешься") Где Вы, Лидия Михайловна?

А скоро переходят на глобальные заботы - дров нет. Кто подвезёт? Кто напилит? Свет дают два раза в день на три часа - что успеешь? (Как в скобках не подивиться - ведь село-то утопили для всеобщего света, для Братской ГЭС). Телефон работает плохо. Мобильники здесь не заведёшь - связи нет. ("Придёт час родить - пока вертолёт вызовешь, десять раз родишь"). "Улицы бы подровнять - не пройти". Понемногу подходят другие люди. И тоже - дрова, свет. Одна надежда - "приедет коммерсант".

Коммерсант - здесь понятие отвлечённое, как явление природы. Без имени и пола - просто человек со стороны с возможностями помочь с дровами, дорогой, какими-никакими товарами.

Валентин слушает терпеливо, молчит. Он уже знает, что им недовольны, что им не школа нужна (словно он этой школой к месту прикрепляет, тогда как они душой уже снялись), а мосты, дорога, телевизор не с одной программой. О школе (что её открывают) его и известили в Москве за два дня, когда хоть на самолёте до самой Аталанки лети - не успеешь.

Горечь его уже было попритихла, а тут опять обострилась. И он уже не удерживает боли: "Может, и сами что-то сделаете, без "коммерсанта", не всё готового ждать". Они тут же сминают разговор. Не любят у нас, когда напоминают, что что-то надо и самим делать.

Уходим с пылающей улицы (все дни стоит жара) в его избу. И прямо с порога я вижу: вот, значит, как  обряжала матёринская Дарья избу свою в последний путь, прежде чем ей уйти под огонь. Стены и потолок побелены с синькой (не штукатуреные стены, а прямо по дереву) светло, празднично, и как-то беззащитно. Мы с мамой тоже, бывало, вот так же подсинивали побелку и очень любили первые три дня глядеть на этот голубенький небесный свет. Зеркало на комоде, рамка с фотографиями родных на тесемке, Спаситель в углу. Икона новая, а остальное - материнское, ранешное: печь, заборка, занавески… Будто устояла изба - не сожгли. Хотя жизнь в ней  и потеснилась. Сижу, гляжу с какой-то радостной подавленностью: ах, Матера, Матера. Такую красоту, такую вечность погубить. И надеяться, что потом будут счастье и "прогресс".  Будет, будет прогресс, а души уже не будет.

Как там мучился в повести сын Дарьи Павел? Вроде и мать права, и сын его,  который рвется в город, прав, и даже Клавка-баламутка, кричащая, что навозом заросли, права. Как, действительно, без ГЭС, как стране без энергии? И вот ушли молча, жертвенно целые города, прекрасные Весьегонски и Мологи, тысячи сел, кладбищ, материнской земли, памяти и счастья. И мы бы так и загораживались нуждами государства и естественностью развития, если бы однажды русский художник не открыл нам на судьбе единственной деревни, чтО это, оказывается, такое - "естественность" развития, как выжигает она стократ больше, чем созидает. И каким палом идет по душе и истории. И вот за Матерой неизбежно ушла под воду забвения целая страна Советов со всем, что нажила и надумала. А мы и не спохватились, хотя она нажила и надумала не одни низости, а и великий духовный опыт. Привыкли. И думаем, что вперед идем, только иногда внезапно отшатываясь от зеркала, потому что не можем узнать себя. Поем "рифмованные водевили", стыдимся своего "кваса и лаптя", не заметив, как из русских людей незаметно стали персонажами рекламных щитов и роликов, живущими "здесь и сейчас" и жаждущими получить  "всё и сразу", как матёринские Петрухи и Клавки, норовящие обогнать жизнь.

Один из товарищей Валентина по иркутской писательской организации тогда точно почувствовал печальную глубину и даль написанного Распутиным, воскликнув по прочтении: "Ну, что же - прощай, Русь!". Не Матёра, а именно Русь, какой её любил и знал, надеялся и не мог  уберечь писатель.

Потом было только развитие "темы",  договаривание, "зачистка территории" (если уж оглядываться на нынешнюю терминологию, в которой и свет леса - только "зеленка"). Потом были только следствия гибели Матеры.

Мы пропустили эту книгу, свели к "экологии", "повороту рек", злодействам Минводхоза. А тут было что-то общенациональное, а, может, и мировое, чего мы не осознали тогда и еще не осознаём теперь. Тогда ещё было к чему привиться, что удержать. Теперь всякая прививка -  уже только "литература". Всякие нынешние толки о "возрождении" напрасны. Они только пустая терапия и самообман ленивой души.

…Пошли на кладбище. За деревней было то самое лётное поле, куда в иные дни садились усть-удинские, а то и иркутские самолёты. И сейчас ещё луг чист, наряден, цветаст, волен. Ангара внизу нежится под вечереющим солнцем. Тайга за рекой выглядит чистой и прибранной. Забор, ограждающий бывший аэродром, давно унесён на дрова, но столбы ещё чисты и только ждут печки. Хуже, что и забор вокруг кладбища наклонился, а где и повалился, хотя Валентин говорит, что он был ставлен предшествующим главой администрации совсем недавно. И его и починить деревне на час работы.
Поклонились бабушке, брату, дедушке Валентина. Другие Распутины тут. И Пинигины, чью фамилию он отдал матёринской Дарье.

-Дед расчинал это кладбище. Когда объявили о затоплении, на старом кладбище хоронить запретили. И дед первый лёг сюда - тогда далеко от деревни на горе, словно на выселках.

Памятник на могиле странный, под стать ушедшему времени: в основании пирамидки сварная звезда, а в саму пирамидку будто вписан крест - поди разбери смешавшееся время. Поискали тётку Улиту (кто помнит у Распутина рассказ, названный её именем, поймёт, как нам хотелось поклониться ей). Не нашли. Заросло кладбище -сущий лес.

Обратно шли медленно. Не хотелось расставаться с этим лугом, вечером, Ангарой. В неуютную деревню не хотелось, в эту временность, к этим забитым избам и острому чувству заброшенности.

Мы ночевали на катере. Валентин оставался дома. Предложил и мне: "Оставайся. Место есть" А только я знал, как нужны душе одинокие часы в родительском доме. И не решился. А потом всё корил себя. Хорошо, коли ты дома один, а набегут опять "обвинители", "искатели правды", или давние его знакомцы, которые раз помогли малую работу сделать, а потом уж каждое утро встречали его, как галки на заборе: "Ну что, Григорьич, похмелимся?"

Видя, что катер не уходит, опять потянулись разбежавшиеся, было к вечеру ребятишки. И тут уж пошло представление для нас. И ныряние головой и "солдатиком", и плавание так и этак. Потом приходят ребята постарше, толкаются на дебаркадере, "незаметно" стараются поддеть ногой причальный канат, чтобы катер "оторвался". А потом уж выпившие пошли, любопытно и почему-то зло поглядывая на нас. Командир катера предлагает уйти ночевать на ту сторону. "Разойдутся - не удержишь".Мы отходим, и Аталанка отступает, расходится по берегу вширь и уже кажется обжитой и почти уютной.
…А утром, утром! Туман такой - пня, к которому мы причалились, не видно. С носа чуть видишь корму. Боязно и думать, чтобы отойти от спасательного берега. Но там, в Аталанке,  ждёт Валентин. Он точен - подойдёт, а нас нет. Пошли. И через пять минут ты уже понимаешь мечущегося в "Матере" на последних страницах повести председателя, растерянного моториста катера, притихшего Павла: где деревня-то?

Мы идём, кажется, уже очень долго - у тумана своё время. Я вглядываюсь в кильватерный след, и всё мне кажется, что мы уваливаемся не туда. Иду к капитану. Он спокоен: "Не боись! Вон у меня "телевизор" над рулём - я след вижу".

Выхожу на палубу и опять тревога. Долго идём. Хоть кричи: "Матёра! Матё-о-ра!" Валентин остался там. Словно в своей повести. Со старухами. С великой земной Дарьей в прибранной, как перед кончиной, избе.

Теперь время, как злая вода, летит на него. Ложе духовного опустошения приготовлено. Все сожжено и повырублено - пора пускать новую воду, и она уже кипит и бесится в литературе, несет в мутном потоке остатки идей, обломки традиций и преданий, кресты брошенных кладбищ. А он с Матёрой стоит на пути, не верит обещаниям нового времени, изо всех сил держит то, что считал честью и светом, Родиной и правдой. Надоили рубить его, как не дающийся в его повести листвень, или обойти.

Медленно, словно нехотя, выступил из тумана причал, чуть читаемое "Аталанка". Хорошо, что мы подошли пораньше и можно еще раз пройти по деревне, встретить Валентина. Петухи заполошно прорезают туман, чтобы не потерять друг друга. Коровы лежат среди улицы, как тяжелые камни. Туман не прикрыл, а только подчеркнут бедность. Ни души. Будто село и правда опустело перед затоплением.

Валентин собирается. "Чаю бы попить, да свету нет. Через час дадут".

Школа выступает из тумана каменно случайностью среди дотлевающего дерева. "Дом кул…" (дальше оборвано) глядит пустыми разбитыми окнами. Какой-то мужик "со вчерашнего" выбрел из ворот, заспанный, измятый: "О, Григорьич!", как будто и не поверил себе - "не допился ли?".

-Ты смотри, чем топлю. Вот что дождь по канаве принесет, то и ловлю. И ноги боюсь изломать в канаве. Ты скажи там.

 - Скажу, скажу. Торопимся мы. Пока.

- Напиши, кому надо.

- Напишу, напишу…

А мужику только спуститься метров пятьдесят к Ангаре и ему дров хватит до конца дней - столько там навалено лесу по берегу. И гравию гора до небес - все улицы Аталанки можно заровнять до районной глади.

-Хорошо, что ты вчера не остался. Все равно пришел мой дядя Роман с женой, и мы под молоко еще про то же поговорили. Нового бы не услышал. А  туман-то… Опять без "Метеора" будет деревня.

Виднее не делается. Но теперь уже спокойнее. И так в тумане и отошли. Только уж на третьем часу хода стало нет-нет проступать предчувствие солнца. А Усть-Уда, как и ждали, вышла уже полной свечой колокольни родной ему теперь Богоявленской церкви.

И вся обратная дорога до Иркутска была прекрасна. Ангара лежала (не текла) вольно, широко, радуясь простору и высоте неба. Но сердце почему-то не отвечало этой радости. Будто Аталанка все в спину смотрела. В "Прощании с Матерой" тоже есть это небо, эта Ангара " в солнечном сиянии", которую видит Дарья, но мысли её тоже не светлы: "Прекрасна, значит, земля, если так красиво и жутко небо. Остановят Ангару - время не остановится, и то, что казалось одним движением, разойдется на части. Уйдет под воду Матёра - все так же будет сиять и праздновать  ясный день и ясную ночь небо".
"Что небу до Матёры?"

И билась, билась короткая и упрямая, оборванная мысль: течет Ангара и течет время… и хотелось с кем-то спорить, доказывать свое, зная даже, что правда не твоя".

А теперь вот и спорить не хочется. И усталость писателя понятна. Время не остановилось. И то, что казалось "одним движением, разошлось на части". Но разве кого это остановило и умудрило? Кончилось "единое движение". Части научились выдавать себя за целое. И мир изо всех сил убеждает тебя, что "правда не твоя", что всё, что ты оплакивал и старался удержать, должно было уйти.

И вот ушло. И писатель умолк, потому что реальность оторвалась от корня и забыла себя и свое. Я не напоминаю ему о горьком прогнозе Достоевского, но сам не могу унять сердца. Неужели "единое движение" кончилось навсегда?


Источник: Опубликовано в РГ (Неделя)  Автор: Валентин КУРБАТОВ


Валентин Григорьевич РАСПУТИН: проза

Валентин Григорьевич РАСПУТИН (1937-2015) - русский писатель: Видео | Интервью | О Человеке | Проза | Фотогалерея.

ЧТО ПЕРЕДАТЬ ВОРОНЕ?

Уезжая ранним утром, я дал себе слово, что вечером обязательно вернусь. Работа у меня наконец пошла, и я боялся сбоя, боялся, что даже за два-три дня посторонней жизни растеряю все, что с таким трудом собирал, настраивая себя на работу,- собирал в чтении, раздумьях, в долгих и мучительных попытках отыскать нужный голос, который не спотыкался бы на каждой фразе, а, словно намагниченная особым манером струна, сам притягивал к себе необходимые для полного и точного звучания слова. "Полным и точным звучанием" я похвалиться не мог, но кое-что получалось, я чувствовал это и потому без обычной в таких случаях охоты отрывался на сей раз от стола, когда потребовалось ехать в город.

Поездка в город - это три часа от порога до порога туда и столько же обратно. Чтобы, не дай Бог, не передумать и не задержаться, я сразу проехал в городе на автовокзал и взял на последний автобус билет. Впереди у меня оставался почти полный день, за который можно успеть и с делами, и побыть, сколько удастся, дома.

И все шло хорошо, все подвигалось по задуманному до того момента, когда я, покончив с суетой, но не сбавляя еще взятого темпа, забежал на исходе дня в детский сад за дочерью. Дочь мне очень обрадовалась. Она спускалась по лестнице и, увидев меня, вся встрепенулась, обмерла, вцепившись ручонкой в поручень, но то была моя дочь: она не рванулась ко мне, не заторопилась, а, быстро овладев собой, с нарочитой сдержанностью и неторопливостью подошла и нехотя дала себя обнять. В ней выказывался характер, но я-то видел сквозь этот врожденный, но не затвердевший еще характер, каких усилий стоит ей сдерживаться и не кинуться мне на шею.

- Приехал? - по-взрослому спросила она и, часто взглядывая на меня, стала торопливо одеваться.

До дому было слишком близко, чтобы прогуляться, и мы мимо дома прошли на набережную. Погода для конца сентября стояла совсем летняя, теплая, и стояла она такой без всякого видимого изменения уже давно, всходя с каждым новым днем с постоянством неурочной, словно бы дарованной благодати. В ту пору и в улицах было хорошо, а здесь, на набережной возле реки, тем более: тревожная и умиротворяющая власть вечного движения воды, неспешный и неслышный шаг трезвого, приветливого народа, тихие голоса, низкая при боковом солнце, но полная и теплая, так располагающая к согласию, осиянность вечереющего дня. Это был тот час, случающийся совсем не часто, когда чудилось, что при всем многолюдье гуляющего народа каждого ведут и за каждого молвят, собравшись на назначенную встречу, их не любящие одиночества души.

Мы гуляли, наверное, с час, и дочь против обыкновения почти не вынимала своей ручонки из моей руки, выдергивая ее лишь для того, чтобы показать что-то или изобразить, когда без рук не обойтись, и тут же всовывала обратно. Я не мог не оценить этого: значит, и верно соскучилась. С нынешней весны, когда ей исполнилось пять, она как-то сразу сильно изменилась - по нашему понятию, не к лучшему, потому что в ней проявилось незаметное так до той поры упрямство. Сочтя себя, видимо, достаточно взрослой и самостоятельной, дочь не хотела, чтобы ее, как всех детей, водили за руку. С ней случалось вести борьбу даже посреди бушующего от машин перекрестка. Дочь боялась машин, но, отдергивая плечико, за которое мы в отчаянии хватали ее, все-таки норовила идти своим собственным ходом. Мы с женой спорили, сваливая друг на друга, от кого из нас могло передаться девочке столь дикое, как нам представлялось, упрямство, забывая, что каждого из нас в отдельности для этого было бы, разумеется, мало.

И вот теперь вдруг такие терпение, послушание, нежность... Дочь расщебеталась, разговорилась, рассказывая о садике и расспрашивая меня о нашей вороне. У нас на Байкале была своя ворона. У нас там был свой домик, своя гора, едва ли не отвесно подымающаяся сразу от домика каменной скалой; из скалы бил свой ключик, который журчащим ручейком пробегал только по нашему двору и возле калитки опять уходил под деревянные мостки, под землю и больше уже нигде и ни для кого не показывался. Во дворе у нас стояли свои лиственницы, тополя и березы и свой большой черемуховый куст. На этот куст слетались со всей округи воробьи и синицы, вспархивали с него под нашу водичку, под ключик (трясогузки длинным поклоном вспархивали с забора), который они облюбовали словно бы потому, что он был им под стать, по размеру, по росту и вкусу, и в жаркие дни они плескались в нем без боязни, помня, что после купания под могучей лиственницей, растущей посреди двора, можно покормиться хлебными крошками. Птиц собиралось помногу, с ними смирился даже наш котенок Тишка, которого я подобрал на рельсах, но мы не могли сказать, что это наши птички. Они прилетали и, поев и попив, опять куда-то улетали. Ворона же была точно наша. Дочь в первый же день, как приехала в начале лета, рассмотрела высоко на лиственнице лохматую шапку ее гнезда. Я до того месяц жил и не замечал. Летает и летает ворона, каркает, как ей положено,- что с того? Мне и в голову не приходило, что это наша ворона, потому что тут, среди нас, ее гнездо и в нем она выводила своих воронят.

Конечно, наша ворона должна была стать особенной, не такой, как все прочие вороны, и она ею стала. Очень скоро мы с нею научились понимать друг друга, и она пересказывала мне все, что видела и слышала, облетая дальние и ближние края, а я затем подробно передавал её рассказы дочери. Дочь верила. Может быть, она и не верила; как и многие другие, я склонен думать, что это не мы играем с детьми, забавляя их чем только можно, а они, как существа более чистые и разумные, играют с нами, чтобы приглушить в нас боль нашего жития. Может быть, она и не верила, но с таким вниманием слушала, с таким нетерпением ждала продолжения, когда я прерывался, и так при этом горели ее глазенки, выдавая полную незамутненность души, что и мне эти рассказы стали в удовольствие, я стал замечать в себе волнение, которое передавалось от дочери и удивительным образом уравнивало нас, точно сближая на одинаковом друг от друга возрастном расстоянии. Я выдумывал, зная, что выдумываю, дочь верила, не обращая внимания на то, что я выдумываю, но в этой, казалось бы, игре существовало редкое меж нами согласие и понимание, не найденные благодаря правилам игры здесь, а словно бы доставленные откуда-то оттуда, где только они и есть. Доставленные, быть может, той же вороной. Не знаю, не смогу объяснить почему, но с давних пор живет во мне уверенность, что, если и существует связь между этим миром и не-этим, так в тот и другой залетает только она, ворона, и я издавна с тайным любопытством и страхом посматриваю на нее, тщась и боясь додумать, почему это может быть только она.

Наша ворона была, однако, вполне обыкновенная, земная, без всяких таких сношений с запредельем, добрая и разговорчивая, с задатками того, что мы называем ясновидением.

С утра я забегал домой, кое-что знал о последних делах дочери, если их можно назвать делами, и теперь пересказал их ей якобы со слов вороны.

- Позавчера она опять прилетала в город и видела, что вы с Мариной поссорились. Она, конечно, очень удивилась. Так всегда дружили, водой не разольешь, а тут вдруг из-за пустяка повели себя как последние дикари...
- Да-а, а если она мне показала язык! - тотчас вскинулась дочь. Думаешь, приятно, да, когда тебе показывают язык? Приятно, да?
- Безобразие. Конечно, неприятно. Только зачем ты ей потом показала язык? Ей тоже неприятно.
- А что, ворона видела, да, что я показывала?
- Видела. Она все видит.
- А вот и неправда. Никто не мог видеть. Ворона тоже не могла.
- Может быть, и не видела, да догадалась. Она тебя изучила как облупленную, ей нетрудно догадаться.

На "облупленную" дочь обиделась, но, не зная, на кого отнести обиду, на меня или на ворону, примолкла, обескураженная еще и тем, что каким-то образом стало известно слишком уж тайное. Чуть погодя она призналась, что показала Марине язык уже в дверь, когда Марина ушла. Дочь покуда ничего не умела скрывать, вернее, не скрывала, подобно нам, всякую ерунду, которой можно не загружать себя и тем облегчить себе жизнь, но свое, как говорится, она носила с собой.

Мне между тем подступало время собираться, и я сказал дочери, что нам пора домой.
- Нет, давай еще погуляем,- не согласилась она.
- Пора,- повторил я.- Мне сегодня уезжать обратно.
Ее ручонка дрогнула в моей руке. Дочь не сказала, а пропела:
- А ты не уезжай сегодня.- И добавила как окончательно решенное: Вот.

Тут бы мне и дрогнуть: это была не просто просьба, каких у детей на каждом шагу,- нет, это была мольба, высказанная сдержанно, с достоинством, но всем существом, осторожно искавшим своего законного на меня права, не знающего и не желающего знать принятых в жизни правил. Но я-то был уже немало испорчен и угнетен этими правилами, и когда не хватало чужих, установлен-ных для всех, я выдумывал, как и на этот раз, свои. Вздохнув, я вспомнил данное себе утром слово и уперся:
- Понимаешь, надо. Не могу.

Дочь послушно дала повернуть себя к дому, перевести через улицу и вырвалась, убежала вперед. Она не дождалась меня и у подъезда, как всегда в таких случаях бывало; когда я поднялся в квартиру, она уже занималась чем-то в своем углу. Я стал собирать рюкзак, то и дело подходя к дочери, заговаривая с ней; она замкнулась и отвечала натянуто. Все - больше она уже не была со мной, она ушла в себя, и чем больше пытался бы я приблизиться к ней, тем дальше бы она отстра-нялась. Я это слишком хорошо знал. Жена, догадываясь, что произошло, предложила самое в этом случае разумное:
- Можно первым утренним уехать. К девяти часам там.
- Нет, не можно.- Я разозлился оттого, что это действительно было разумно.

У меня оставалась еще надежда на прощание. Так уж принято среди нас: что бы ни было, а при прощании, даже самом обыденном и неопасном, будь добр оставить все обиды, правые и непра-вые, за спиной и проститься с необремененной душой. Я собрался и подозвал дочь.
- До свидания. Что передать вороне?
- Ничего. До свидания,- отводя глаза, сказала она как-то безразлично и ловко, голосом, который ей рано было иметь.

Будто нарочно, сразу подошел трамвай, и я приехал на станцию за двадцать минут до автобуса. А ведь мог бы эти двадцать минут погулять с дочерью, их бы, наверное, хватило, чтобы она не заметила спешки и ничего бы между нами не случилось.

* * *
Дальше, как бы в урок мне, сплошь началось невезенье. Автобус подошел с опозданием - не подошел, а подскочил нырком, вывернув из-за угла со скрежетом и лязгом: вот, мол, как я торо-пился,- расхристанный весь и покорябанный, с оборванной половинкой передней двери. Мы сели и сидели, оседлав этот норовистый, подозрительно притихший под нами, как перед очередным прыжком, автобус, а шофер, зайдя в диспетчерскую, сгинул там и не появлялся. Мы сидели и десять, и пятнадцать минут, вдыхая запах наваленной на заднее сиденье в мешках картошки; народ подобрался молчаливый, отяжелевший к вечеру и не роптал. Мы сидели безмолвно, удовлетворенные уже и тем, что сидим на своих местах,- как мало, не однажды я замечал, надо нашему человеку; постращай, что автобуса до утра не будет, подымется яростный, до полного одурения крик, а подгони этот автобус, загрузи его и не трогай до утра - останутся довольны и поверят, что своего добились. Тут срабатывает, видимо, правило своего законного места, никем другим не занятого и никому не отданного, а везет это место или не везет, не столь уж и важно.

Была, была у меня здравая мысль сойти с этого никуда не везущего места и вернуться домой. Как бы обрадовалась дочь! Конечно, она бы и виду не подала, что обрадовалась, и подошла бы, выдержав характер, не сразу, но потом прилепилась и не отошла бы до сна. И я бы был прощен, и ворона. И какой бы хороший, теплый получился вечер, который потом вспоминай да вспоминай во дни нового одиночества, грейся возле него, тревожа и утишая душу, мучайся с отрадой его полной и счастливой завершенностью. Наши дни во времени не совпадают с днями, отпущенными для дел; время обычно заканчивается раньше, чем мы поспеваем, оставляя нелепо торчащие концы начатого и брошенного; над нашими детьми с первых же часов огромной тяжестью нависает не грех зачатия, а грех не исполненного своими отцами. Этот день на редкость мог остаться законченным, во всех отношениях закрытым и, как зерно, дать начало таким же дням. Когда я говорю о делах, о законченности или незаконченности их во днях, не всякие дела я имею в виду, а лишь те, с которыми соглашается душа, дающая нам, помимо обычной работы, особое задание и спрашивающая с нас по своему счету.

И я уж готов был подняться и выйти из автобуса, совсем готов, да что-то удерживало. Место, на котором я усиделся, удерживало. Удобное было место, у окна с правой стороны, где не помешают встречные машины. А тут и шофер наконец подбежал чуть не бегом, показывая опять, как он торопится, быстро пересчитал нас, сверился с путевым листом и газанул. Я смирился, обрадовавшись даже тому, что у меня отнята возможность решать, ехать или не ехать. Мы поехали.

Поехать-то мы поехали, да уехали недалеко. Ничего другого и нельзя было ожидать от нашего автобуса и от нашего шофера. Шофер, маленький, вертлявый, плутоватый мужичонка, смахивал на воробья - те же подскоки и подпрыги, резкость и кособокость в движениях, а плутоватость, та просматривалась не только в лице, где она прямо-таки сияла, но и во всей фигуре, и когда он сидел к нам спиной, то и со спины было видно, что этот нигде не пропадет. Я стал догадываться, почему он задерживался в диспетчерской: это был не его рейс, и не этот автобус должен был выйти на линию, но он из какого-то своего расчета уговорил кого-то подмениться, затем уговорил диспетчера - и вот мы, отъехав с глаз долой за два квартала, снова стоим, а шофер наш с ведерком в руке прыгает по-воробьиному посреди дороги, выпрашивая бензин, чтобы дотянуть до заправки. Там, значит, опять стой; я не на шутку стал тревожиться, дождется ли наш рейс, как это было принято, переправа. Мы уже опаздывали слишком. Не хватало еще, чтобы, выдержав все ради утренней работы, мне пришлось ночевать на виду своего домишки на другом берегу Байкала, не ночевать, а маяться всю ночь в ожидании утренней переправы и погубить тем самым весь предстоящий день. И тут еще я мог сойти, но и тут не сошел. "Вредность, парень, поперед тебя родилась",- говаривала в таких случаях моя бабушка. Здесь, однако, и не вредность была, а другое, приобретенное от прежних судорожных попыток выковывать характер, которые нет-нет да и отзывались еще во мне. Характер, разумеется, тверже не стал, но та сторона, куда гнули его, иногда самым неожиданным образом выказывалась и требовала своего.

В конце концов мы с грехом пополам добрались до заправки, а там и тронулись дальше. Я боялся смотреть на часы: будь что будет. За городом сразу стемнело; лес, не потерявший еще листа, размашисто отваливался с моей стороны плотной черной боковиной. Свету в салоне не оказалось, и странно, если бы он оказался, хорошо, хоть горели фары; мы ехали в темноте и все дремали. Автобус между тем, словно торопясь домой к себе, разбежался; взглядывая сквозь полудрему в окно, я видел быстро сносимое назад полотно дороги и мелькающие километровые столбики. В располовиненную дверь задувало, и чем ближе к Байкалу, тем ощутимей, лязгало и дрызгало адскими очередями под ногами у шофера, когда он переключал скорости, но мы все мало что замечали и мало чем отличались от наваленных позади мешков с картошкой.

Везет - это не когда действительно везет, а когда есть изменения к лучшему по сравнению с невезеньем. Тут градус отклонения обозначить нельзя. Я так обрадовался, увидев при подъезде огоньки переправы, что и внимания не обратил, что это не "Бабушкин", не теплоход, с апреля по январь выполнявший паромную работу и приспособленный не только для грузов, но и для пассажиров, а маленький катер, едва заметный под причальной стенкой. Шофер с набегу резко затормозил, дав нам почувствовать, что мы все-таки живые люди, и первым торопливо выскочил, склонился к катеру, что-то крича и размахивая руками, до чего-то докричался и кинулся обратно поторапливать нас.

Байкал шумел, и довольно сильно. В воздухе, однако, было совсем спокойно, даже глухо - стало быть, Байкал раскачало где-то на севере и вал гнало многие десятки километров, но и здесь он шел с такой мощью, прочерчивая раз за разом под тихим молодым месяцем огнистые полосы пены, и с таким гулом, что становилось ветрено и зябко от возникающего в тебе собственного холода. Бедный катерок подпрыгивал у стенки, словно силясь заскочить наверх. Мы опоздали почти на час, и команда катера, четверо или пятеро молодых парней (точно сосчитать их было невозможно), не теряла времени даром: все они были распьянешеньки. Шофер проворно выносил из автобуса мешки с картошкой, подавал вниз, а они, принимая, бестолково суетились, кричали и, чувствовалось, заваливались вместе с мешками. Пассажиры разошлись, и только мы, три несчастные фигуры, которым предстояло переправляться на этом катере с этой командой через этот Байкал, жались друг к другу, не зная, что делать. Безветрие и грохот воды; ощущение было жутковатое - точно там, за краем причальной стенки, начинается другой свет. Парни оттуда, из преисподней, прикрикнули на нас, и мы неловко, подолгу прицеливаясь и примериваясь, в последней степени обреченности принялись прыгать вниз. Я прыгнул первым. Уже снизу я сумел услышать сквозь грохот, как шофер весело наказывал, чтоб не вздумали дурить, дождались, пока он поставит автобус, и успокоился: с этим не пропадешь.

Припоминая потом обратную дорогу от начала и до конца, и особенно переправу, я думал о ней не как о чем-то ужасном или неприятном, а как о неизбежном, происшедшем во всей этой последовательности и во всех обстоятельствах только из-за меня, чтобы преподать мне какой-то урок. Какой? - я не знал и не скоро, быть может, узнаю; да тут и не ответ важен, а ощущение своей вины. Это были не случайные случайности. Мне казалось, что и люди, которые ехали со мной, страдали и рисковали только по моей милости. А в последние полчаса, когда мы перегребали с берега на берег, риск, конечно, существовал - что и говорить! Они, эти полчаса, почти не остались ни в памяти моей, ни в чувствах; катерок наш то вонзался в воду, то взлетал в воздух, парни в рубке, а с ними шофер, от восторга издавали какой-то один и тот же клич, а я, мокрый и продрогший, сидел на мешке с картошкой, который ездил подо мной, и безучастно ждал, чем все это кончится. Помню, мы долго не могли подойти к причалу, к этому времени я уже снова вошел в память; помню, когда наконец зацепились и стали выползать наверх, на твердую землю, один из четверки или пятерки отважных бросился нам вдогонку собирать по сорок копеек за переезд. Шофера нашего ждали и встретили на берегу шумно, с ласковыми матерками и толпой сразу куда-то повели.

Я так изнемог за этот день, что не стал, придя к себе, ни чай кипятить, ни даже разбирать рюкзак, а тут же повалился в постель. Было уже за полночь. В последний момент, на волосок ото сна, меня вдруг поразило: зачем, почему он вез картошку из города сюда, в деревню, если все, напротив, как и должно быть, везут ее отсюда в город?
* * *
Не знаю, бывает ли у кого еще такое, но у меня нет чувства полной и нераздельной слитности с собою. Нет у меня, как положено, того ощущения, что все во мне от начала и до конца совпадает, смыкается во всех мелочах в одно целое, так что нигде не хлябает и не топорщится. Постоянно во мне что-нибудь хлябает и топорщится: то голова заболит, и не простой болью, которую можно снять таблетками или свежим воздухом, а словно бы от страдания, что не тому она досталась; то поймаешь себя на мысли или чувстве, которых никаким образом в тебе не должно бы быть; то подымешься утром, выспавшийся и здоровый, без всякого желания жить, то что-нибудь еще. Конечно, у нормального человека такого не бывает, это свойство людей случайных или подменных. Относительно "подменных" я думал особо: предположим, кто-то должен был родиться, но по какой-то (не нам знать) причине ему не выпало в свой черед родиться, и тогда срочно из соседнего порядка на его место был призван другой.

Он и родился, ничем не отличаясь от остальных, поднялся; никому в огромном многолюдье невдомек, что с ним что-то не то, и только сам он чем дальше, тем больше мучается своей невольной виной и своим несовпадением с тем местом в мире, которое отведено было для другого.

Похожие мысли, какими бы ни показались они вздорными, в минуты разлада с собой не раз приходили мне в голову.

А отсюда и другая моя ненормальность: я никак не привыкну к себе. Проживши немало лет, каждое утро, просыпаясь, я обнаруживаю себя с продолжающимся удивлением, что я - это действительно я и что я существую наяву, а не в донесшихся до меня (то, что могло быть передо мной или после меня) чьих-то воспоминаниях и представлениях. Это случается не только по утрам. Стоит мне глубоко задуматься или, напротив, забыться и приятном бездумье, как я тут же теряю себя, словно бы отлетаю в какое-то предстоящее мне пограничье, откуда не хочется возвращаться. Это небыванье в себе, этакая беспризорность происходят довольно часто, невольно я начинаю следить за собой, сторожить, чтобы я был на месте, в себе, но вся беда в том, что я не знаю, чью мне взять сторону, в котором из них подлинный "я",- или в том, что с терпением и надеждой ждет себя, или же в том, что в каких-то безуспешных попытках убегает от себя? Убегает, чтобы отыскать нечто другое, но свое, родное, с кем произошло бы полное и счастливое совпадение. Или ждет, чтобы смирить своим подобием и невозможностью хоть на капельку что-нибудь поправить? Ведь должен же быть в каком-то из них "я", так сказать, изначальный, основной, которому что-то затем бы добавлялось, а не которым что-то добавлялось в случившейся неполноте.

* * *
Наутро после поездки в город я поднялся поздно. Ночью я не закрыл ставни на окнах, и еще во сне меня терзало солнце, я спал и не спал под его натиском, мучаясь тем, что хочу и не могу проснуться. Беспомощность эта хорошо всем знакома: вот-вот, кажется, продерешься сквозь тягостную плоть к спасительному выходу, где можно очнуться,- нет, в последний момент какая-то сила сбрасывает тебя обратно. Я всякий раз в таких случаях испытываю ужас перед тем пространством, которое надо преодолеть, чтобы снова приблизиться к черте пробуждения, а еще больше - приблизившись, угадать последнее движение так, чтобы встречным порывом тебя опять не сорвало вниз. Там, в этом неподвластном тебе глухом сознании, все имеет другие измерения: кажется, для того, чтобы проснуться, может уйти вся жизнь.

Изловчившись, я все же открыл глаза... Я открыл глаза и сразу, будто увидел перед собой, почувствовал свое нездоровье. И в груди, и в голове давила тяжелая пустота, слишком хорошо мне известная, чтобы отмахнуться от нее, из того разряда неурядиц с собой, которые я пытался объяснить. Но, странно, я нисколько не удивился этому своему состоянию, словно должен был знать о нем заранее, но отчего-то забыл.

Солнце, которое чудилось мне во сне сильным и ярким, лежало в комнате на полу размытым блеклым пятном, оконные переплеты подрагивали на нем едва приметной, далеко вдавленной тенью.

Домишко мой был некорыстный: маленькая кухня, на добрую треть занятая плитой, и маленькая же передняя комната, или горница, с двумя окнами через угол на две стороны, из того и другого виден за дорогой Байкал. Третья стена, та, что под скалой, глухая, оттуда всегда несет прохладой и едва различимым запахом подгнивающего дерева. Сейчас этот запах проступал сильней - верный признак того, что погода сворачивает на урон. И верно, пока я одевался, солнечное пятно на полу исчезло совсем; выходит, солнце не приснилось мне ярким, а на восходе действительно могло быть ярким, но с той поры его успело затянуть. Было тихо; я не сразу после мучительного сна осознал, что тишина полная, какой в этом бойком месте, где стоит мой домишко, рядом с причалом и железной дорогой, почти не случается. Я прислушался снова: тишина была - как в праздник для стариков, если бы таковой существовал, и это меня насторожило, я заторопился на улицу.

Нет, все оставалось на месте - и вагоны, длинной двойной очередью в никуда стоящие с весны на боковых путях неподалеку от дома, и большой сухогруз напротив на Байкале со склонен-ной к нему стрелой замершего портального крана, и сидящая на бревнышке у дороги старушка с сумками возле ног, с молчаливым укором наблюдающая за мной, не понимая, как это можно подниматься столь поздно... Байкал успокаивался. На нем еще вздрагивала то здесь, то там короткая волна и, плеснув, соскальзывала, не дотянув до берега. Воздух слепил глаза каким-то мутным блеском испорченного солнца; его, солнце, нельзя была показать в одном месте, оно, казалось, растекалось по всему белесо-задымленному, вяло опушенному небу и блестело со всех сторон. Утренняя прохлада успела к этой поре сойти, но день еще не нагрелся; похоже, он и не собирался нагреваться, занятый какою-то другой, более важной переменой, так что было не прохладно и не тепло, не солнечно и не пасмурно, а как-то между тем и другим, как-то неопределенно и тягостно.

И опять я почувствовал такую неприкаянность и обездоленность в себе, что едва удержался, чтобы, ни к чему не приступая, снова не лечь. Сон, из которого я не чаял как вырваться, представлялся уже желанным освобождением, но я знал, что не усну и что в попытках уснуть могу растревожиться еще больше.

Мне удавалось иногда в таких случаях переламывать себя... Я не помнил, как это происходило - само собой или с помощью сознательных моих усилий, но надо было что-то делать и теперь. С преувеличенной бодростью принялся я растапливать печку и готовить чай, разбирая между делом рюкзак, вынося в кладовку банки и свертки. Я люблю эти минуты перед утренним чаем: разгорается печь, начинает посапывать чайник, на краю плиты томится на слабом жару в ожидании кипятка, испуская благостный дух, приготовленная заварка, а в открытую дверь дыханием наносит и, словно обжегшись о печь, относит обратно уличной свежестью. Я люблю быть в такие минуты один и, поспевая за разгорающимся огнем, чувствовать и свое поспевание к чаю, выстраданную и приятную готовность к первому глотку. И вот чай заварен, вот он налит, кружка курится душистым хмельным парком, над горячей, густо коричневой поверхностью низко висит укрывающей, таинственно пошевеливающейся пленкой фиолетовая дымка... Вот наконец первый глоток!.. Как не сравнить тут, что торжественным колокольным ударом прозвучит он в твоем одиноком миру, возвещая полное пришествие нового дня, и, ничем не прерываемый, дозвучит до множественных, как рассыпавшееся эхо, отголосков. И второй глоток, и третий - те же громогласные сигналы общей готовности разморенных за ночь сил. Затем начинается долгое, едва не на час, рабочее чаепитие, постепенно подкрадывающееся и подлаживающееся к твоему делу. Для начала этакий барский, поверхностный взгляд со стороны: что это ты там вчера навыдумывал? Годится или нет? Туда или не туда заехал? В тебе словно бы и интереса нет ко вчерашней работе, а так, вспомнил ненароком, что делал что-то... Это направленное, но еще блуждающее внимание. Не торопясь ты пьешь чай, все глубже и глубже задумываясь с каждым глотком какой-то неопределенной и беспредметной мыслью, ощупью и лениво ищущей неизвестно что в полном тумане. И вдруг невесть с чего, как зрак, мелькнет в этом тумане первая ответная мысль, слабая и неверная, которой придется затем посторониться, но, мелькнув, она покажет, где искать дальше. Теперь уж близко, ты переходишь, прихватив с собой кружку с чаем, с одного стола за другой, ты для порядка просматриваешь еще старую, сделанную работу, а в тебе нетерпеливо начинает звучать продолжение.

Ничего похожего на этот раз у меня не было. Я даже двигался с усилием. Чай пил, как всегда, с удовольствием, но он нисколько не помог мне и не взбодрил, беспричинная холодная тяжесть и не собиралась отступать. Из упрямства я подсел все-таки к столу с бумагами, но это было все равно что слепому смотреть в бинокль: ни единого проблеска впереди, сплошь серая плотная стена. Полным истуканом, с кирпичом вместо головы, просидел я полчаса и, до последней степени возненавидев себя, поднялся.

Что-то как бы пискнуло со злорадством за моей спиной, когда я отходил от стола...
      * * *
Не находя себе места, я двигался бесцельно и бестолково - то выйду во двор и вслушиваюсь и всматриваюсь во что-то, сам не зная, во что, то вернусь снова в избу и встану, истязая себя, подле горячей печки, пока не станет до дурноты жарко, и опять на улицу. Помню, я все пытался понять, как, откуда набралась столь полная, древняя тишина, хотя прежней, утренней тишины уже не было - уже стучало что-то время от времени на сухогрузе, командовал где-то над водой в мегафон крепкий, привыкший командовать, голос, два или три раза прострочил мимо мотоцикл. Но глуше и мягче становилось в воздухе, словно укрывался, пытаясь запахнуться в себе от чужого простора день, и глохли, увязали в плотном воздухе звуки, доносясь до слуха слабо и уныло.

Промаявшись так, наверное, с час и чувствуя, что облегчения не найти, я закрыл избу и пошел куда глаза глядят. И верно, как по выходе из калитки смотрелось, туда и пошел по выбитой рядом с рельсами сухой тропке и в минуту ушел далеко за поселок, в те звонкие по берегу Байкала и радостные места, которые бывают звонкими, радостными и полновидными в любую погоду и летом, и зимой, и в солнце, и в ненастье. Но даже и здесь теперь почти осязаемо чувствовалось, как все ниже и ниже опускается день и как плотнее сходится он с краев. На Байкале без ветра не бывает, это как дыхание - то спокойное, ровное, то посильней, а то во всю моченьку, когда успевай только прятаться куда ни попало... и теперь дул ветерок, но словно бы не сквозной, словно бы все пытающийся разогнаться и все-таки застревающий... Солнце сморилось окончательно и затухало уже и в воздухе. Байкал лежал в сплошной и густой синеве.

Я постоял на берегу, выбирая без всякого желания, спуститься ли к воде, или подняться в гору, и оттого, что спуск к воде был здесь пологим, легким, а гора крутая, как и везде почти, из страха перед Байкалом торопливо вставшая во весь рост, оттого, что здесь она казалась особенно крутой, я начал подыматься в нее, стараясь дышать под шаг, чтобы растянуть дыхание на отрезок горы побольше. По голому каменному крутяку, переполошив каменную мелочь, я выбрался на траву, длинными и белыми космами выбивающуюся из-под редкой еще и тоже белой земли, и оглянулся. Надо мной кружилось низкое, склоненное широким краем к Байкалу небо - какое-то совсем бесцветное и выгоревшее, для чего-то разом из конца в конец приготовляемое и еще не готовое. Ветер на высоте был посвежей, но от камней и от земли несло сухим и глубинным, словно тоже для чего-то торопливо отдаваемым теплом. Я пошел дальше и за следующий переход выбрался на изломанную и узкую длинную поляну, которая прибиралась в сенокос,- сено с нее давно было спущено и увезено, и она в своей сиротливой и праздничной ухоженности лежала как-то уж очень грустно и одиноко. Пожалев ее, я сел здесь на камень и стал смотреть вниз.

Медленно и беззвучно продолжало кружиться небо, снижаясь все ближе и ближе и набираясь сухо-дымчатой безоблачной плоти. За горой, за редкими на вершине деревьями его уже не было, там зияла серая и неприятная пустота, все небо стянулось и стало над Байкалом, точь-в-точь повторяя и цвет его, и форму. Но теперь и вода в Байкале, подчиняясь небу, начала движение медленными и правильными, не выплескиваясь на берег, кругами, будто кто-то, как в чане, размешал ее и оставил затихать.

Они закружили меня. Скоро я уже плохо понимал, что я, где я и зачем я здесь, и понимание этого было мне не нужно. Многое из того, что заботило меня еще и вчера и сегодня и представлялось важным, было теперь не нужно и отошло от меня, с такой легкостью, точно в каком-то определенном порядке обновления это стало неизбежным и для этого подступил свой черед. Но это было и не обновление, а что-то иное, что-то совершающееся в большом, широко и высоко от меня отстоящем мире, внутри которого я очутился совершенно случайно и таинственное движение которого ненароком захватило и меня. Я чувствовал приятную освобожденность от недавней, так мучившей меня болезненной тяжести, ее не стало во мне вовсе, я точно приподнялся и расправился в себе и, примериваясь, знал каким-то образом, что это еще не полная освобожденность и что дальше станет еще лучше.

Я сидел не шевелясь, с рассеянной, как бы ожидающей особенного момента, значительностью глядя перед собой на темное зарево Байкала, и слушал поднимающееся из глубины, как из опрокинутого, направленного в небо колокола, гудение. Тревога и беспокойство слышались в нем в движении,- или они затихали, или, напротив, набирали силу - мне не дано было понять: тот миг, за который они родились, растягивался для меня в долгое и однозвучное существование. И не дано было понять мне, чья была сила, чья власть - неба над водой или воды над небом, но то, что они находились в живом и вышнем подчинении друг другу, я увидел совершенно ясно. В вышнем - для чего, над чем? Где, в какой стороне высота и в какой глубина? И где меж ними граница? Где, в каком из этих равных просторов сознание, ведающее простую из простых, но недоступную нам тайну мира, в котором мы остановились.

Конечно, вопросы эти были напрасны. На них не только нельзя ответить, но их нельзя и задавать. И для вопросов существуют границы, за которые не следует переходить. Это то же самое, что небо и вода, небо и земля, находящиеся в вечном продолжении и подчинении друг к другу, и что из них вопрос и что ответ? Мы можем, из последних сил подступив, лишь замереть в бессилии перед неизъяснимостью наших понятий и недоступностью соседних пределов, но переступить их и подать оттуда пусть слабый совсем и случайный голос нам не позволится. Знай сверчок свой шесток.

Я тщился и размышлять еще, и слушать, но все больше и больше и сознание, и чувства, и зрение, и слух приятной подавленностью меркли во мне, отдаляясь в какое-то общее чувствилище. И все тише становилось во мне, все покойней и покойней. Я не ощущал себя вовсе, всякие внутренние движения сошли из меня, но я продолжал замечать все, что происходило вокруг, сразу все и далеко вокруг, но только замечать. Я словно бы соединился с единым для всего чувствилищем и остался в нем. Ни неба я не видел, ни воды и ни земли, а в пустынном светоносном миру висела и уходила в горизонтальную даль незримая дорога, по которой то быстрее, то тише проносились голоса. Лишь по их звучанию и можно было определить, что дорога существует,- с одной стороны они возникали и в другую уносились. И странно, что, приближаясь, они звучали совсем по-другому, чем удаляясь: до меня в них слышались согласие и счастливая до самозабвения вера, а после меня почти ропот. Что-то во мне не нравилось им, против чего-то они возражали. Я же, напротив, с каждым мгновением чувствовал себя все приятней и легче, и по мере того как мне становилось легче, затихали и выходящие голоса. Я уже готовился и знал каким-то образом, что тоже помчусь скоро, как только буду готов, как только она откроется передо мной в яви, по этой очистительной дороге, и мне не терпелось помчаться. Я словно бы нестерпимый зов слышал с той стороны, куда уходила дорога.

Потом я очнулся и увидел, что перед глазами моими, качаясь, висит одинокая паутинка. Воздух гудел все теми же голосами (я еще не потерял способности их слышать), творившими вокруг меня прощальный наставительный хоровод. Я сидел совсем в другом месте и, судя по берегу Байкала, далеко от прежнего. Рядом со мной три березки грустно играли, точно ворожили, сбрасываемыми листочками. Воздух совсем замер; в такой вот неподвижности, когда все предоставлено, кажется, только себе, и отлетает, отмирает более, чем под ветром, чему положено отмереть; это покой осторожного вышнего присутствия, собирающего урожай. Как радостно, должно быть, вольной и заказанной душе умереть осенью, в светлый час, когда открываются просторы!..

И снова, придя в себя, я обнаружил, что нахожусь далеко и от последнего места с березками. Байкала видно не было - значит, я успел перевалить через гору и по обратной стороне спуститься чуть не до конца. Смеркалось. Я стоял на ногах - или только что подошел, или поднялся, чтобы идти дальше. А как, откуда шел, почему шел сюда - не помнил. Где-то внизу шумела в камнях речка, и по шуму ее, бойкому и прерывисто-слитному, я, не видя речки, увидел, как она бежит - где и куда поворачивает, где бьется о какие камни и где, вздрагивая пенистыми бурунами, ненадолго затихает. Я нисколько этому зрению не удивился, точно так и должно было быть. Но это не все: я вдруг увидел, как поднимаюсь со своего прежнего места возле березок и направляюсь в гору. Я продолжал стоять там же, где обнаружил себя, для верности ухватившись рукой за торчащий от упавшей лиственницы толстый сук, и одновременно шел, шаг за шагом, взгляд за взглядом, выбирая удобную тропку; я ощущал в себе каждое движение и слышал каждый свой вздох. Наконец я приблизился к тому месту, где стоял возле упавшей лиственницы, и слился с собой. Но и этому я ничуть не удивился, точно и это должно было быть именно так, лишь почувствовал в себе какую-то излишнюю сытость, мешающую свободно дышать. И тут, полностью соединившись с собой, я вспомнил о доме.

Было уже совсем темно, когда я подошел к своей избушке. Ноги едва держали меня - видать, все переходы, памятные и беспамятные, совершались все-таки на ногах. Возле ключика я отыскал в траве банку и подставил ее под струю. И долго пил, окончательно возвращаясь в себя - каким я был вчера и стану завтра. В избу идти не хотелось, я сел на чурбан и, замерев от усталости и какой-то особенной душевной наполненности, слился с темнотой, неподвижностью и тишиной позднего вечера.

Темнота все сгущалась и сгущалась, воздух тяжелел, резко и горько пахло отсыревшей землей. Я сидел и размягченно смотрел, как миликает напротив на ряжах красным светом маленький маячок, и слушал доносимые ключиком бессвязные, обессловленные голоса моих умерших друзей, до изнеможения пытающихся что-то сказать мне...

Господи, поверь в нас: мы одиноки.
* * *
Среди ночи я проснулся от стука дождя по сухой крыше, с удовольствием подумал, что вот и дождь, как подготовлялось и ожидалось весь день, наладился, и все же невесть с чего опять почувствовал в себе такую тоску и такую печаль, что едва удержался, чтобы не подняться и не заметаться по избенке. Дождь пошел чаще и глуше, и под шум его я так с тоской и уснул, даже и во сне страдая от нее и там понимая, что страдаю. И во всю оставшуюся ночь мне слышалось, будто раз за разом громко и требовательно каркает ворона, и чудилось, будто она ходит по завалинке перед окнами и стучит клювом в закрытые ставни.

И верно, я проснулся от крика вороны. Утро было серое и мокрое, дождь шел не переставая, с деревьев обрывались крупные и белые, как снег, капли. Не разжигая печки, я оделся и направился в диспетчерскую порта, откуда можно было позвонить в город. Мне долго не удавалось соединиться, телефон подключался и тут же обрывался, а когда я наконец дозвонился, из дому мне сказали, что дочь еще вчера слегла и лежит с высокой температурой.
1981
 Карта сайта

Анонсы




Персоны

АВЕРИНЦЕВ АРАБОВ АРХАНГЕЛЬСКИЙ АСТАФЬЕВ АХМАТОВА АХМАДУЛИНА АДЕЛЬГЕЙМ АЛЛЕГРИ АЛЬБИНОНИ АЛЬФОНС АЛЛЕНОВА АКСАКОВ АРЦЫБУШЕВ АДРИАНА БУНИН БЕХТЕЕВ БИТОВ БОНДАРЧУК БОРОДИН БУЛГАКОВ БУТУСОВ БЕРЕСТОВ БРУКНЕР БРАМС БРУХ БЕЛОВ БЕРДЯЕВ БЕРНАНОС БЕРОЕВ БРЭГГ БУНДУР БАХ БЕТХОВЕН БОРОДИН БАТАЛОВ БИЗЕ БРЕГВАДЗЕ БУЗНИК БЛОХ БЕХТЕРЕВА БУОНИНСЕНЬЯ БРОДСКИЙ БАСИНСКИЙ БАТИЩЕВА БАРКЛИ БОРИСОВ БУЛЫГИН БОРОВИКОВСКИЙ БЫКОВ БУРОВ БАК ВАРЛАМОВ ВАСИЛЬЕВА ВОЛОШИН ВЯЗЕМСКИЙ ВАРЛЕЙ ВИВАЛЬДИ ВО ВОЗНЕСЕНСКАЯ ВИШНЕВСКАЯ ВОДОЛАЗКИН ВОЛОДИХИН ВЕРТИНСКАЯ ВУЙЧИЧ ГАЛИЧ ГЕЙЗЕНБЕРГ ГЕТМАНОВ ГИППИУС ГОГОЛЬ ГРАНИН ГУМИЛЁВ ГУСЬКОВ ГАЛЬЦЕВА ГОРОДОВА ГЛИНКА ГРАДОВА ГАЙДН ГРИГ ГУРЕЦКИЙ ГЕРМАН ГРИЛИХЕС ГОРДИН ГРЫМОВ ГУБАЙДУЛИНА ГОЛЬДШТЕЙН ГРЕЧКО ГОРБАНЕВСКАЯ ГОДИНЕР ГРЕБЕНЩИКОВ ДЮЖЕВ ДЕМЕНТЬЕВ ДЕСНИЦКИЙ ДОВЛАТОВ ДОСТОЕВСКИЙ ДРУЦЭ ДЕБЮССИ ДВОРЖАК ДОНН ДУНАЕВ ДАНИЛОВА ДЖОТТО ДЖЕССЕН ЖУКОВСКИЙ ЖИДКОВ ЖУРИНСКАЯ ЖИЛЛЕ ЖИВОВ ЗАЛОТУХА ЗОЛОТУССКИЙ ЗУБОВ ЗАНУССИ ЗВЯГИНЦЕВ ЗОЛОТОВ ИСКАНДЕР ИЛЬИН КАБАКОВ КИБИРОВ КИНЧЕВ КОЛЛИНЗ КОНЮХОВ КОПЕРНИК КУБЛАНОВСКИЙ КУРБАТОВ КУЧЕРСКАЯ КУШНЕР КАПЛАН КОРМУХИНА КУПЧЕНКО КОРЕЛЛИ КИРИЛЛОВА КОРЖАВИН КОРЧАК КОРОЛЕНКО КЬЕРКЕГОР КРАСНОВА ЛИПКИН ЛОПАТКИНА ЛЕВИТАНСКИЙ ЛУНГИН ЛЬЮИС ЛЕГОЙДА ЛИЕПА ЛЯДОВ ЛОСЕВ ЛИСТ ЛЕОНОВ МАЙКОВ МАКДОНАЛЬД МАКОВЕЦКИЙ МАКСИМОВ МАМОНОВ МАНДЕЛЬШТАМ МИРОНОВ МОТЫЛЬ МУРАВЬЕВА МОРИАК МАРТЫНОВ МЕНДЕЛЬСОН МАЛЕР МУСОРГСКИЙ МОЦАРТ МИХАЙЛОВ МЕРЗЛИКИН МАССНЕ МАХНАЧ МЕЛАМЕД МИЛЛЕР МОЖЕГОВ МАКАРСКИЙ МАРИЯ НАРЕКАЦИ НЕКРАСОВ НЕПОМНЯЩИЙ НИКОЛАЕВА НАДСОН НИКИТИН НИВА ОКУДЖАВА ОСИПОВ ОРЕХОВ ОСТРОУМОВА ОБОЛДИНА ОХАПКИН ПАНТЕЛЕЕВ ПАСКАЛЬ ПАСТЕР ПАСТЕРНАК ПИРОГОВ ПЛАНК ПОГУДИН ПОЛОНСКИЙ ПРОШКИН ПАВЛОВИЧ ПЕГИ ПЯРТ ПОЛЕНОВ ПЕРГОЛЕЗИ ПЁРСЕЛЛ ПАЛЕСТРИНА ПУЩАЕВ ПАВЛОВ ПЕТРАРКА ПЕВЦОВ ПАНЮШКИН ПЕТРЕНКО РАСПУТИН РЫБНИКОВ РАТУШИНСКАЯ РАЗУМОВСКИЙ РАХМАНИНОВ РАВЕЛЬ РАУШЕНБАХ РУБЛЕВ РЕВИЧ РУБЦОВ РАТНЕР РОСТРОПОВИЧ РОДНЯНСКАЯ СВИРИДОВ СЕДАКОВА СЛУЦКИЙ СОЛЖЕНИЦЫН СОЛОВЬЕВ СТЕБЛОВ СТУПКА СКАРЛАТТИ САРАСКИНА САРАСАТЕ СОЛОУХИН СТОГОВ СОКУРОВ СТРУВЕ СИКОРСКИЙ СУИНБЕРН САНАЕВ СИЛЬВЕСТРОВ СОНЬКИНА СИНЯЕВА СТЕПУН ТЮТЧЕВ ТУРОВЕРОВ ТАРКОВСКИЙ ТЕРАПИАНО ТРАУБЕРГ ТКАЧЕНКО ТИССО ТАВЕНЕР ТОЛКИН ТОЛСТОЙ ТУРГЕНЕВ ТАРКОВСКИЙ УЖАНКОВ УМИНСКИЙ ФУДЕЛЬ ФЕТ ФЕДОСЕЕВ ФИЛЛИПС ФРА ФИРСОВ ФАСТ ФЕДОТОВ ХОТИНЕНКО ХОМЯКОВ ХАМАТОВА ХУДИЕВ ХЕРСОНСКИЙ ХОРУЖИЙ ЦВЕТАЕВА ЦФАСМАН ЧАЛИКОВА ЧУРИКОВА ЧЕЙН ЧЕХОВ ЧЕСТЕРТОН ЧЕРНЯК ЧАВЧАВАДЗЕ ЧУХОНЦЕВ ЧАПНИН ЧАРСКАЯ ШЕВЧУК ШУБЕРТ ШУМАН ШМЕМАН ШНИТКЕ ШМИТТ ШМЕЛЕВ ШНОЛЬ ШПОЛЯНСКИЙ ШТАЙН ЭЛГАР ЭПШТЕЙН ЮРСКИЙ ЮДИНА ЯМЩИКОВ