О ПроектеАпологетикаНовый ЗаветЛитургияПроповедьГалереиМузыкальная коллекцияКонтакты

Алфавитный указатель:

АБВГ
ДЕЖЗ
ИКЛМ
НОПР
СТУФ
ХЦЧШ
ЩЭЮЯ


Все имена на сайте

Все имена на сайте

АВЕРИНЦЕВ Сергей Сергеевич
АДАМОВИЧ Георгий Викторович
АРАБОВ Юрий Николаевич
АРХАНГЕЛЬСКИЙ Александр Николаевич
АСТАФЬЕВ Виктор Петрович
АХМАТОВА Анна Андреевна
АХМАДУЛИНА Белла Ахатовна
АДЕЛЬГЕЙМ Павел Анатольевич (протоиерей)
АНТОНИЙ [Андрей Борисович Блум] (митрополит)
АЛЕШКОВСКИЙ Петр Маркович
АЛЛЕГРИ Грегорио
АЛЬБИНОНИ Томазо
АЛЬФОНС X Мудрый
АМВРОСИЙ Медиоланский
АФОНИНА Сайда Мунировна
АРОНЗОН Леонид Львович
АМИРЭДЖИБИ Чабуа Ираклиевич
АРТЕМЬЕВ Эдуард Николаевич
АЛДАШИН Михаил Владимирович
АНДЕРСЕН Ларисса Николаевна
АНДЕРСЕН Ханс Кристиан
АЛЛЕНОВА Ольга
АНФИЛОВ Глеб Иосафович
АПУХТИН Алексей Николаевич
АФАНАСЬЕВ Леонид Николаевич
АКСАКОВ Иван Сергеевич
АНУФРИЕВА Наталия Даниловна
АРЦЫБУШЕВ Алексей Петрович
АНСИМОВ Георгий Павлович
АДРИАНА (монахиня) [Наталия Владимировна Малышева]
АЛЬШАНСКАЯ Елена Леонидовна
АРХАНГЕЛЬСКАЯ Анна Валерьевна
АЛЕКСЕЕВ Анатолий Алексеевич
АРКАДЬЕВ Михаил Александрович
АЛЕКСАНДРОВ Кирилл Михайлович
АРБЕНИНА Диана Сергеевна
АРШАКЯН Лев (иерей)
АБЕЛЬ Карл Фридрих
АЛФЁРОВА Ксения Александровна
БАЛЬМОНТ Константин Дмитриевич
БУНИН Иван Алексеевич
БЕХТЕЕВ Сергей Сергеевич
БИТОВ Андрей Георгиевич
БОНДАРЧУК Алёна Сергеевна
БОРОДИН Леонид Иванович
БУЛГАКОВ Михаил Афанасьевич
БУТУСОВ Вячеслав Геннадьевич
БОНХЁФФЕР Дитрих
БЕРЕСТОВ Валентин Дмитриевич
БРУКНЕР Антон
БРАМС Иоганнес
БРУХ Макс
БЕЛОВ Алексей
БЕРДЯЕВ Николай Александрович
БЕРЕЗИН Владимир Александрович
БЕРНАНОС Жорж
БЕРОЕВ Егор Вадимович
БРЭГГ Уильям Генри
БУНДУР Олег Семёнович
БАЛАКИРЕВ Милий Алексеевич
БАХ Иоганн Себастьян
БЕТХОВЕН Людвиг ван
БОРОДИН Александр Порфирьевич
БАТАЛОВ Алексей Владимирович
БЕНЕВИЧ Григорий Исаакович
БИЗЕ Жорж
БРЕГВАДЗЕ Нани Георгиевна
БУЗНИК Михаил Христофорович
БОРИСОВ Александр Ильич (священник)
БЛОХ Карл
БУЛГАКОВ Артем
БЕГЛОВ Алексей Львович
БЕХТЕРЕВА Наталья Петровна
БЕРЯЗЕВ Владимир Алексееич
БУОНИНСЕНЬЯ Дуччо ди
БРОДСКИЙ Иосиф Александрович
БАКУЛИН Мирослав Юрьевич
БАСИНСКИЙ Павел Валерьевич
БУКСТЕХУДЕ Дитрих
БУЛГАКОВ Сергий Николаевич (священник)
БАТИЩЕВА Янина Генриховна
БИБЕР Генрих
БАРКЛИ Уильям
БЕРХИН Владимир
БОРИСОВ Николай Сергеевич
БУЛЫГИН Павел Петрович
БОРОВИКОВСКИЙ Александр Львович
БЫКОВ Дмитрий Львович
БАЛАЯН Елена Владимировна
БИККУЛОВА Алёна Алексеевна
БЕЛАНОВСКИЙ Юрий Сергеевич
БУРОВ Алексей Владимирович
БАХРЕВСКИЙ Владислав Анатольевич
БАШУТИН Борис Валерьевич
БЕРЕЗОВА Юлия
БАБЕНКО Алёна Олеговна
БУЦКО Юрий Маркович
БОЛДЫШЕВА Ирина Валентиновна
БАК Дмитрий Петрович
БЕЛЛ Роб
БИБИХИН Владимир Вениаминович
БАРТ Карл
БУДЯШЕК Ян
БАЙТОВ Николай Владимирович
БАТОВ Олег Анатольевич (протоиерей)
БЕНИНГ Симон
БАЛТРУШАЙТИС Юргис Казимирович
БЕЛЬСКИЙ Станислав
БЕЛОХВОСТОВА Юлия
БЕЖИН Леонид Евгеньевич
БИРЮКОВА Марина
БОЕВ Пётр Анатольевич (иерей)
БЫКОВ Василь Владимирович
ВАРЛАМОВ Алексей Николаевич
ВАСИЛЬЕВА Екатерина Сергеевна
ВОЛОШИН Максимилиан Александрович
ВЯЗЕМСКИЙ Юрий Павлович
ВАРЛЕЙ Наталья Владимировна
ВИВАЛЬДИ Антонио
ВО Ивлин
ВОРОПАЕВ Владимир Алексеевич
ВИСКОВ Антон Олегович
ВОЗНЕСЕНСКАЯ Юлия Николаевна
ВИШНЕВСКАЯ Галина Павловна
ВИЛЕНСКИЙ Семен Самуилович
ВАСИЛИЙ (епископ) [Владимир Михайлович Родзянко]
ВОЛКОВ Павел Владимирович
ВЕЙЛЬ Симона
ВОДОЛАЗКИН Евгений Германович
ВОЛОДИХИН Дмитрий Михайлович
ВЕЛИЧАНСКИЙ Александр Леонидович
ВОЛЧКОВ Сергей Валерьевич
ВАРСОНОФИЙ (архимандрит) [Павел Иванович Плиханков]
ВЕРТИНСКАЯ Анастасия Александровна
ВДОВИЧЕНКОВ Владимир Владимирович
ВАССА [Ларина] (инокиня)
ВИНОГРАДОВ Леонид
ВАСИН Вячеслав Георгиевич
ВАРАЕВ Максим Владимирович (священник)
ВИТАЛИ Джованни Баттиста
ВУЙЧИЧ Ник
ВОСКРЕСЕНСКИЙ Семен Николаевич
ВЕЛИКАНОВ Павел Иванович (протоиерей)
ВАСИЛЮК Фёдор Ефимович
ВИКТОРИЯ Томас Луис
ВАЙГЕЛЬ Валентин
ВАНЬЕ Жан
ВЛАДИМИРСКИЙ Леонид Викторович
ВЫРЫПАЕВ Иван Александрович
ВОЛФ Мирослав
ГОЛЕНИЩЕВ-КУТУЗОВ Арсений Аркадьевич
ГАЛАКТИОНОВА Вера Григорьевна
ГАЛИЧ Александр Аркадьевич
ГАЛКИН Борис Сергеевич
ГЕЙЗЕНБЕРГ Вернер
ГЕТМАНОВ Роман Николаевич
ГИППИУС Зинаида Николаевна
ГОБЗЕВА Ольга Фроловна [монахиня Ольга]
ГОГОЛЬ Николай Васильевич
ГРАНИН Даниил Александрович
ГУМИЛЁВ Николай Степанович
ГУСЬКОВ Алексей Геннадьевич
ГУРЦКАЯ Диана Гудаевна
ГАЛЬЦЕВА Рената Александровна
ГОРОДОВА Мария Александровна
ГАЛЬ Юрий Владимирович
ГЛИНКА Михаил Иванович
ГРАДОВА Екатерина Георгиевна
ГАЙДН Йозеф
ГЕНДЕЛЬ Георг Фридрих
ГЕРМАН Расслабленный
ГРИГ Эдвард
ГОРБОВСКИЙ Глеб Яковлевич
ГАЛУППИ Бальдассаре
ГЛЮК Кристоф
ГУРЕЦКИЙ Хенрик Миколай
ГУМАНОВА Ольга
ГЕРМАН Анна
ГРИЛИХЕС Леонид (священник)
ГРААФ Фредерика(Мария) де
ГОРДИН Яков Аркадьевич
ГЛИНКА Елизавета Петровна (Доктор Лиза)
ГУРБОЛИКОВ Владимир Александрович
ГРИЦ Илья Яковлевич
ГРЫМОВ Юрий Вячеславович
ГОРИЧЕВА Татьяна Михайловна
ГВАРДИНИ Романо
ГУБАЙДУЛИНА София Асгатовна
ГОЛЬДШТЕЙН Дмитрий Витальевич
ГОРЮШКИН-СОРОКОПУДОВ Иван Силыч
ГРЕЧКО Георгий Михайлович
ГРИМБЛИТ Татьяна Николаевна
ГОРБАНЕВСКАЯ Наталья Евгеньевна
ГРИБ Андрей Анатольевич
ГОЛОВКОВА Лидия Алексеевна
ГАСЛОВ Игорь Владимирович
ГОДИНЕР Анна Вацлавовна
ГЕРЦЫК Аделаида Казимировна
ГНЕЗДИЛОВ Андрей Владимирович
ГУТНЕР Григорий Борисович
ГАРКАВИ Дмитрий Валентинович
ГОРОДЕЦКАЯ Надежда Даниловна
ГУПАЛО Георгий Михайлович
ГЕ Николай Николаевич
ГАЛИК Либор Серафим (священник)
ГЕЗАЛОВ Александр Самедович
ГЕНИСАРЕТСКИЙ Олег Игоревич
ГЕОРГИЙ [Жорж Ходр] (митрополит)
ГИППЕНРЕЙТЕР Юлия Борисовна
ГРЕБЕНЩИКОВ Борис Борисович
ГРАММАТИКОВ Владимир Александрович
ГУЛЯЕВ Георгий Анатольевич (протоиерей)
ГУМЕРОВА Анна Леонидовна
ГОРОДНИЦКИЙ Александр Моисеевич
ГИОРГОБИАНИ Давид
ГОЛЬЦМАН Ян Янович
ГАНДЛЕВСКИЙ Сергей Маркович
ГЕНИЕВА Екатерина Юрьевна
ГЛУХОВСКИЙ Дмитрий Алексеевич
ГРУНИН Юрий Васильевич
ДЮЖЕВ Дмитрий Петрович
ДОРЕ Гюстав
ДЕМЕНТЬЕВ Андрей Дмитриевич
ДЕСНИЦКИЙ Андрей Сергеевич
ДОВЛАТОВ Сергей Донатович
ДОСТОЕВСКИЙ Фёдор Михайлович
ДРУЦЭ Ион
ДИКИНСОН Эмили
ДЕБЮССИ Клод
ДВОРЖАК Антонин
ДАРГОМЫЖСКИЙ Александр Сергеевич
ДОНН Джон
ДВОРКИН Александр Леонидович
ДУНАЕВ Михаил Михайлович
ДАНИЛОВА Анна Александровна
ДЖОТТО ди Бондоне
ДИОДОРОВ Борис Аркадьевич
ДЬЯЧКОВ Александр Андреевич
ДЖЕССЕН Джианна
ДЖАБРАИЛОВА Мадлен Расмиевна
ДРОЗДОВ Николай Николаевич
ДАНИЛОВ Дмитрий Алексеевич
ДИМИТРИЙ (иеромонах) [Михаил Сергеевич Першин]
ДИККЕНС Чарльз
ДОРОНИНА Татьяна Васильевна
ДЕНИСОВ Эдисон Васильевич
ДАНИЛОВ Анатолий Евгеньевич
ДАНИЛОВА Юлия
ДОРМАН Елена Юрьевна
ДРАГУНСКИЙ Денис Викторович
ДУДЧЕНКО Андрей (протоиерей)
ДЕГЕН Ион Лазаревич
ЕСАУЛОВ Иван Андреевич
ЕМЕЛЬЯНЕНКО Федор Владимирович
ЕЛЬЧАНИНОВ Александр Викторович (священник)
ЕГЕРШТЕТТЕР Франц
ЖИРМУНСКАЯ Тамара Александровна
ЖУКОВСКИЙ Василий Андреевич
ЖИДКОВ Юрий Борисович
ЖУРИНСКАЯ Марина Андреевна
ЖИЛЬСОН Этьен Анри
ЖИЛЛЕ Лев (архимандрит)
ЖИВОВ Виктор Маркович
ЖАДОВСКАЯ Юлия Валериановна
ЖИГУЛИН Анатолий Владимирович
ЖЕЛЯБИН-НЕЖИНСКИЙ Олег
ЖИРАР Рене
ЗАЛОТУХА Валерий Александрович
ЗОЛОТУССКИЙ Игорь Петрович
ЗУБОВ Андрей Борисович
ЗАНУССИ Кшиштоф
ЗВЯГИНЦЕВ Андрей Петрович
ЗАХАРОВ Марк Анатольевич
ЗОРИН Александр Иванович
ЗАХАРЧЕНКО Виктор Гаврилович
ЗЕЛИНСКАЯ Елена Константиновна
ЗАБОЛОЦКИЙ Николай Алексеевич
ЗОЛОТОВ Андрей
ЗОЛОТОВ Андрей Андреевич
ЗАБЕЖИНСКИЙ Илья Аронович
ЗАЙЦЕВ Андрей
ЗОЛОТУХИН Денис Валерьевич (священник)
ЗАЙЦЕВА Татьяна
ЗОЛЛИ Исраэль
ЗЕЛИНСКИЙ Владимир Корнелиевич (протоиерей)
ЗОБИН Григорий Соломонович
ИВАНОВ Вячеслав Иванович
ИСКАНДЕР Фазиль Абдулович
ИВАНОВ Георгий Владимирович
ИЛЬИН Владимир Адольфович
ИГНАТОВА Елена Алексеевна
ИЛАРИОН (митрополит) [Григорий Валериевич Алфеев]
ИАННУАРИЙ (архимандрит) [Дмитрий Яковлевич Ивлев]
ИЛЬЯШЕНКО Александр Сергеевич (священник)
ИЛЬИН Иван Александрович
ИЛЬКАЕВ Радий Иванович
ИВАНОВ Вячеслав Всеволодович
КОНАЧЕВА Светлана Александровна
КАБАКОВ Александр Абрамович
КАБЫШ Инна Александровна
КАРАХАН Лев Маратович
КИБИРОВ Тимур Юрьевич
КИНЧЕВ Константин Евгеньевич
КОЗЛОВ Иван Иванович
КОЛЛИНЗ Френсис Селлерс
КОНЮХОВ Фёдор Филлипович (диакон)
КОПЕРНИК Николай
КУБЛАНОВСКИЙ Юрий Михайлович
КУРБАТОВ Валентин Яковлевич
КУСТУРИЦА Эмир
КУЧЕРСКАЯ Майя Александровна
КУШНЕР Александр Семенович
КАПЛАН Виталий Маркович
КУРАЕВ Андрей Вячеславович (протодиакон)
КОРМУХИНА Ольга Борисовна
КУХИНКЕ Норберт
КУПЧЕНКО Ирина Петровна
КЛОДЕЛЬ Поль
КОЗЛОВ Максим Евгеньевич (священник)
КАЛИННИКОВ Василий Сергеевич
КОРЕЛЛИ Арканджело
КАРОЛЬСФЕЛЬД Юлиус
КИРИЛЛОВА Ксения
КЕКОВА Светлана Васильевна
КОРЖАВИН Наум Моисеевич
КРЮЧКОВ Павел Михайлович
КРУГЛОВ Сергий Геннадьевич (священник)
КРАВЦОВ Константин Павлович (священник)
КНАЙФЕЛЬ Александр Аронович
КИКТЕНКО Вячеслав Вячеславович
КУРЕНТЗИС Теодор
КЫРЛЕЖЕВ Александр Иванович
КОШЕЛЕВ Николай Андреевич
КЮИ Цезарь Антонович
КОРЧАК Януш
КЛОДТ Евгений Георгиевич
КРАСНИКОВА Ольга Михайловна
КОРОЛЕНКО Псой
КЬЕРКЕГОР Серен
КОВАЛЬДЖИ Владимир
КОВАЛЬДЖИ Кирилл Владимирович
КОРИНФСКИЙ Аполлон Аполлонович
КЮХЕЛЬБЕКЕР Вильгельм Карлович
КОЗЛОВСКИЙ Иван Семёнович
КАРПОВ Сергей Павлович
КАМБУРОВА Елена Антоновна
КРАСИЛЬНИКОВ Сергей Александрович
КОПЕЙКИН Кирилл (протоиерей)
КАЛЕДА Кирилл Глебович (протоиерей)
КРАСНОВА Татьяна Викторовна
КРИВОШЕИНА Ксения Игоревна
КОТОВ Андрей Николаевич
КОРНОУХОВ Александр Давыдович
КЛЮКИНА Ольга Петровна
КАССИЯ
КРАВЕЦ Сергей Леонидович
КАЗАРНОВСКАЯ Любовь Юрьевна
КРАВЕЦКИЙ Александр Геннадьевич
КРИВУЛИН Виктор Борисович
КОСТЮКОВ Леонид Владимирович
КЛЕМАН Оливье
КУКИН Михаил Юрьевич
КОНАНОС Андрей (архимандрит)
КИРИЛЛОВ Игорь Леонидович
КАЛЛИСТ [Тимоти Уэр ] (митрополит)
КРИВОШЕИН Никита Игоревич
КИТНИС Тимофей
КИНДИНОВ Евгений Арсеньевич
КЛИМОВ Дмирий (протоиерей)
КОЗЫРЕВ Алексей Павлович
КУПРИЯНОВ Борис Леонидович (протоиерей)
КОКИН Илья Анатольевич (диакон)
КНЯЗЕВ Евгений Владимирович
КРАПИВИН Владислав Петрович
КЕННЕТ Клаус
КОЛОНИЦКИЙ Борис Иванович
ЛИЕПА Илзе
ЛИПКИН Семён Израилевич
ЛЮБОЕВИЧ Дивна
ЛОПАТКИНА Ульяна Вячеславовна
ЛОШИЦ Юрий Михайлович
ЛЕВИТАНСКИЙ Юрий Давыдович
ЛЕРМОНТОВ Михаил Юрьевич
ЛУНГИН Павел Семенович
ЛЬЮИС Клайв Стейплз
ЛУКЬЯНОВА Ирина Владимировна
ЛИСНЯНСКАЯ Инна Львовна
ЛЕГОЙДА Владимир Романович
ЛЮБИМОВ Илья Петрович
ЛОКАТЕЛЛИ Пьетро
ЛЮБАК Анри де
ЛАЛО Эдуар
ЛЕОНОВ Андрей Евгеньевич
ЛОСЕВА Наталья Геннадьевна
ЛИЕПА Андрис Марисович
ЛЯДОВ Анатолий Константинович
ЛАРШЕ Жан-Клод
ЛОСЕВ Алексей Федорович
ЛИСТ Ференц
ЛЮЛЛИ Жан-Батист
ЛЕГА Виктор Петрович
ЛОБАНОВ Валерий Витальевич
ЛЮБИМОВ Борис Николаевич
ЛЕВШЕНКО Борис Трифонович (священник)
ЛОРГУС Андрей Вадимович (священник)
ЛАССО Орландо
ЛЮБИЧ Кьяра
ЛУЧЕНКО Ксения Валерьевна
ЛЮБШИН Станислав Андреевич
ЛЕОНОВ Евгений Павлович
ЛАВЛЕНЦЕВ Игорь Вячеславович
ЛЮДОГОВСКИЙ Феодор (иерей)
ЛЮБИМОВ Григорий Александрович
ЛАВРОВ Владимир Михайлович
ЛЕОНОВИЧ Владимир Николаевич
ЛОПУШАНСКИЙ Константин Сергеевич
ЛИТВИНОВ Александр Михайлович
ЛУЧКО Клара Степановна
ЛАВДАНСКИЙ Александр Александрович
ЛОБЬЕ де Патрик
ЛАШКОВА Вера Иосифовна
ЛИПОВКИНА Татьяна
ЛОРЕНЦЕТТИ Амброджо
ЛОТТИ Антонио
ЛУКИН Павел Владимирович
ЛАШИН Емилиан Владимирович
МАЙКОВ Апполон Николаевич
МАКДОНАЛЬД Джордж
МАКОВЕЦКИЙ Сергей Васильевич
МАКОВСКИЙ Сергей Константинович
МАКСИМОВ Андрей Маркович
МАМОНОВ Пётр Николаевич
МАНДЕЛЬШТАМ Осип Эмильевич
МИНИН Владимир Николаевич
МИРОНОВ Евгений Витальевич
МОТЫЛЬ Владимир Яковлевич
МУРАВЬЕВА Ирина Вадимовна
МИЛЛИКЕН Роберт Эндрюс
МЮРРЕЙ Джозеф Эдвард
МАРКОНИ Гульельмо
МАТОРИН Владимир Анатольевич
МЕДУШЕВСКИЙ Вячеслав Вячеславович
МОРИАК Франсуа
МАРТЫНОВ Владимир Иванович
МЕНДЕЛЬСОН Феликс
МИРОНОВА Мария Андреевна
МАЛЕР Густав
МУСОРГСКИЙ Модест Петрович
МОЦАРТ Вольфганг Амадей
МАНФРЕДИНИ Франческо Онофрио
МИХАЙЛОВА Марина Валентиновна
МЕНЬ Александр (протоиерей)
МИХАЙЛОВ Александр Николаевич
МЕРЗЛИКИН Андрей Ильич
МАССНЕ Жюль
МАРЧЕЛЛО Алессандро
МАКИН Андрей Сергеевич
МАШО Гийом де
МАХНАЧ Владимир Леонидович
МАШЕГОВ Алексей
МЕРКЕЛЬ Ангела
МЕЛАМЕД Игорь Сунерович
МОНТИ Витторио
МИЛЛЕР Лариса Емельяновна
МОЖЕГОВ Владимир
МАКАРСКИЙ Антон Александрович
МАКАРИЙ (иеромонах) [Марк Симонович Маркиш]
МИТРОФАНОВ Георгий Николаевич (священник)
МОЩЕНКО Владимир Николаевич
МОГУТИН Юрий Николаевич
МИНДАДЗЕ Александр Анатольевич
МЕЛЬНИКОВА Анастасия Рюриковна
МИКИТА Андрей Иштванович
МАТВИЕНКО Игорь Игоревич
МЕЖЕНИНА Лариса Николаевна
МАРИЯ (монахиня) [Елизавета Юрьевна Пиленко]
МИРСКИЙ Георгий Ильич
МАЛАХОВА Лилия
МАРКИНА Надежда Константиновна
МОЛЧАНОВ Владимир Кириллович
МАГГЕРИДЖ Малькольм
МЕЛЛО Альберто
МОРОЗОВ Александр Олегович
МАКНОТОН Джон
МЕЕРСОН Ольга
МЕЕРСОН-АКСЕНОВ Михаил Георгиевич (протоиерей)
МИТРОФАНОВА Алла Сергеевна
МЕНЬШОВА Юлия Владимировна
МАЗЫРИН Александр (иерей)
МУРАВЬЁВ Алексей Владимирович
МАЛЬЦЕВА Надежда Елизаровна
МАГИД Сергей Яковлевич
МАРЕ Марен
МИРОНЕНКО Сергей Владимирович
НАРЕКАЦИ Григор
НЕКРАСОВ Николай Алексеевич
НЕПОМНЯЩИЙ Валентин Семенович
НИКОЛАЕВ Юрий Александрович
НИКОЛАЕВА Олеся Александровна
НЬЮТОН Исаак
НИКОЛАЙ [ Никола Велимирович ] (епископ)
НОРШТЕЙН Юрий Борисович
НЕГАТУРОВ Вадим Витальевич
НЕСТЕРЕНКО Евгений Евгеньевич
НОВИКОВ Денис Геннадьевич
НЕЖДАНОВ Владимир Васильевич (священник)
НЕСТЕРЕНКО Василий Игоревич
НЕКТАРИЙ (игумен) [Родион Сергеевич Морозов]
НАДСОН Семён Яковлевич
НИКИТИН Иван Саввич
НИКОЛАЙ [Николай Хаджиниколау] (митрополит)
НАЗАРОВ Александр Владимирович
НИВА Жорж
НИШНИАНИДЗЕ Шота Георгиевич
НИКУЛИН Николай Николаевич
ОКУДЖАВА Булат Шалвович
ОСИПОВ Алексей Ильич
ОРЕХОВ Дмитрий Сергеевич
ОРЛОВА Василина Александровна
ОСТРОУМОВА Ольга Михайловна
ОЦУП Николай Авдеевич
ОГОРОДНИКОВ Александр Иоильевич
ОБОЛДИНА Инга Петровна
ОХАПКИН Олег Александрович
ОРЕХАНОВ Георгий Леонидович (протоиерей)
ПАНТЕЛЕЕВ Леонид
ПАСКАЛЬ Блез
ПАСТЕР Луи
ПАСТЕРНАК Борис Леонидович
ПИРОГОВ Николай Иванович
ПЛАНК Макс
ПЛЕЩЕЕВ Алексей Николаевич
ПОГУДИН Олег Евгеньевич
ПОЛОНСКИЙ Яков Петрович
ПОЛЯКОВА Надежда Михайловна
ПОЛЯНСКАЯ Екатерина Владимировна
ПРОШКИН Александр Анатольевич
ПУШКИН Александр Сергеевич
ПАВЛОВИЧ Надежда Александровна
ПЕГИ Шарль
ПРОКОФЬЕВА Софья Леонидовна
ПЕТРОВА Татьяна Юрьевна
ПЯРТ Арво
ПОЛЕНОВ Василий Дмитриевич
ПЕРГОЛЕЗИ Джованни
ПЁРСЕЛЛ Генри
ПАЛЕСТРИНА Джованни Пьерлуиджи
ПЕТР (игумен) [Валентин Андреевич Мещеринов]
ПУЩАЕВ Юрий Владимирович
ПУЗАКОВ Алексей Александрович
ПАВЛОВ Олег Олегович
ПРОСКУРИНА Светлана Николаевна
ПАНИЧ Светлана Михайловна
ПЕЛИКАН Ярослав
ПОЛИКАНИНА Валентина Петровна
ПЬЕЦУХ Вячеслав Алексеевич
ПЕТРАРКА Франческо
ПУСТОВАЯ Валерия Ефимовна
ПЕВЦОВ Дмитрий Анатольевич
ПАНЮШКИН Валерий Валерьевич
ПОЗДНЯЕВА Кира
ПИВОВАРОВ Юрий Сергеевич
ПОРОШИНА Мария Михайловна
ПЕТРЕНКО Алексей Васильевич
ПАРРАВИЧИНИ Эльвира
ПРЕЛОВСКИЙ Анатолий Васильевич
ПАНТЕЛЕИМОН [Аркадий Викторович Шатов] (епископ)
ПРЕКУП Игорь (священник)
ПЕТРАНОВСКАЯ Людмила Владимировна
ПОДОБЕДОВА Ольга Ильинична
ПОПОВА Ольга Сигизмундовна
ПАРФЕНОВ Филипп (священник)
ПЛОТКИНА Алла Григорьевна
ПАРХОМЕНКО Сергей Борисович
ПАЗЕНКО Егор Станиславович
ПРОХОРОВА Ирина Дмитриевна
ПАГЫН Сергей Анатольевич
РАСПУТИН Валентин Григорьевич
РОМАНОВ Константин Константинович (КР)
РЫБНИКОВ Алексей Львович
РАТУШИНСКАЯ Ирина Борисовна
РОСС Рональд
РАНЦАНЕ Анна
РАЗУМОВСКИЙ Феликс Вельевич
РАХМАНИНОВ Сергей Васильевич
РАВЕЛЬ Морис
РАУШЕНБАХ Борис Викторович
РУБЛЕВ Андрей
РИМСКИЙ-КОРСАКОВ Николай Андреевич
РЕВИЧ Александр Михайлович
РУБЦОВ Николай Михайлович
РАТНЕР Лилия Николаевна
РОСТРОПОВИЧ Мстислав Леопольдович
РОГИНСКИЙ Арсений Борисович
РОЗЕНБЛЮМ Константин Витольд
РЕШЕТОВ Алексей Леонидович
РОГОВЦЕВА Ада Николаевна
РЫЖЕНКО Павел Викторович
РОДНЯНСКАЯ Ирина Бенционовна
РИЛЬКЕ Райнер Мария
РОШЕ Константин Константинович
РАКИТИН Александр Анатольевич
РОМАНЕНКО Татьяна Анатольевна
РЯШЕНЦЕВ Юрий Евгеньевич
РАЗУМОВ Анатолий Яковлевич
РУЛИНСКИЙ Василий Васильевич
СВИРИДОВ Георгий Васильевич
СЕДАКОВА Ольга Александровна
СЛУЦКИЙ Борис Абрамович
СМОКТУНОВСКИЙ Иннокентий Михайлович
СОЛЖЕНИЦЫН Александрович Исаевич
СОЛОВЬЕВ Владимир Сергеевич
СОЛОДОВНИКОВ Александр Александрович
СТЕБЛОВ Евгений Юрьевич
СТУПКА Богдан Сильвестрович
СОКОЛОВ-МИТРИЧ Дмитрий Владимирович
СМОЛЛИ Ричард
СЭЙЕРС Дороти
СМОЛЬЯНИНОВА Евгения Валерьевна
СТЕПАНОВ Юрий Константинович
СИМОНОВ Константин Михайлович
СМОЛЬЯНИНОВ Артур Сергеевич
СЕДОВ Константин Сергеевич
СОПРОВСКИЙ Александр Александрович
СКАРЛАТТИ Алессандро
САРАСКИНА Людмила Ивановна
САМОЙЛОВ Давид Самуилович
САРАСАТЕ Пабло
СТРАДЕЛЛА Алессандро
СУРОВА Людмила Васильевна
СЛУЧЕВСКИЙ Николай Владимирович
СОКОЛОВ Александр Михайлович
СОЛОУХИН Владимир Алексеевич
СТОГОВ Илья Юрьевич
СЕН-САНС Камиль
СОКУРОВ Александр Николаевич
СТРУВЕ Никита Алексеевич
СОЛЖЕНИЦЫН Игнат Александрович
СИКОРСКИЙ Игорь Иванович
СУИНБЕРН Ричард
САВВА (Мажуко) архимандрит
САНАЕВ Павел Владимирович
СИЛЬВЕСТРОВ Валентин Васильевич
СТЕФАНОВИЧ Николай Владимирович
СОНЬКИНА Анна Александровна
СИНЯЕВА Ольга
СОЛОНИЦЫН Алексей Алексеевич
САЛИМОН Владимир Иванович
СВЕТОЗАРСКИЙ Алексей Константинович
СКУРАТ Константин Ефимович
СВЕШНИКОВА Мария Владиславовна
СЕНЬЧУКОВА Мария Сергеевна [ инокиня Евгения ]
СЕЛЕЗНЁВ Михаил Георгиевич
САВЧЕНКО Николай (священник)
СПИВАКОВСКИЙ Павел Евсеевич
САДОВНИКОВА Елена Юрьевна
СЕН-ЖОРЖ Жозеф
СУДАРИКОВ Виктор Андреевич
САММАРТИНИ Джованни Баттиста
САНДЕРС Скип и Гвен
СКВОРЦОВ Ярослав Львович
СТЕПАНОВА Мария Михайловна
САРАБЬЯНОВ Владимир Дмитриевич
СЛАДКОВ Дмитрий Владимирович
СТОРОЖЕВА Вера Михайловна
СИГОВ Константин Борисович
СТЕПУН Фёдор Августович
СЕНДЕРОВ Валерий Анатольевич
СВЕЛИНК Ян
СТЕРЖАКОВ Владимир Александрович
СТРУКОВА Алиса
СУХИХ Игорь Николаевич
ТЮТЧЕВ Фёдор Иванович
ТУРОВЕРОВ Николай Николаевич
ТАРКОВСКИЙ Михаил Александрович
ТЕРАПИАНО Юрий Константинович
ТОНУНЦ Елена Константиновна
ТРАУБЕРГ Наталья Леонидовна
ТАУНС Чарльз
ТОКМАКОВ Лев Алексеевич
ТКАЧЕНКО Александр
ТЕУНИКОВА Юлия Александровна
ТАРТИНИ Джузеппе
ТИССО Джеймс
ТРОШИН Валерий Владимирович
ТАХО-ГОДИ Аза (Наталья) Алибековна
ТАВЕНЕР Джон
ТОЛКИН Джон Рональд Руэл
ТРАНСТРЁМЕР Тумас
ТАРИВЕРДИЕВ Микаэл Леонович
ТЕПЛИЦКИЙ Виктор (протоиерей)
ТРОСТНИКОВА Елена Викторовна
ТОЛСТОЙ Алексей Константинович
ТУРГЕНЕВ Иван Сергеевич
ТЕПЛЯКОВ Виктор Григорьевич
ТИМОФЕЕВ Александр (священник)
ТИРИ Жан-Франсуа
ТАРКОВСКИЙ Арсений Александрович
ТЕЙЛОР Чарльз
ТАРАСОВ Аркадий Евгеньевич
ТЕРСТЕГЕН Герхард
ТАЛАШКО Владимир Дмитриевич
ТУРОВА Варвара
УЖАНКОВ Александр Николаевич
УОЛД Джордж
УМИНСКИЙ Алексей (священник)
УСПЕНСКИЙ Михаил Глебович
УЗЛАНЕР Дмитрий
УГЛОВ Николай Владимирович
УСПЕНСКИЙ Федор Борисович
УЛИЦКАЯ Людмила Евгеньевна
ФУДЕЛЬ Сергей Иосифович
ФЕТ Афанасий Афанасьевич
ФЕДОСЕЕВ Владимир Иванович
ФИЛЛИПС Уильям
ФРА БЕАТО АНДЖЕЛИКО
ФРАНК Семён Людвигович
ФИРСОВ Сергей Львович
ФЕСТЮЖЬЕР Андре-Жан
ФАСТ Геннадий (священник)
ФОРЕСТ Джим
ФЕОДОРИТ (иеродиакон) [Сергей Валентинович Сеньчуков]
ФОФАНОВ Константин Михайлович
ФЕДОТОВ Георгий Петрович
ФРАНКЛ Виктор
ФЛАМ Людмила Сергеевна
ФЛОРОВСКИЙ Георгий Васильевич (протоиерей)
ФОМИН Игорь (протоиерей)
ФИЛАТОВ Леонид Алексеевич
ФЕДЕРМЕССЕР Анна Константиновна
ХОТИНЕНКО Владимир Иванович
ХОМЯКОВ Алексей Степанович
ХОДАСЕВИЧ Владислав Фелицианович
ХАМАТОВА Чулпан Наилевна
ХАБЬЯНОВИЧ-ДЖУРОВИЧ Лиляна
ХУДИЕВ Сергей Львович
ХЕРСОНСКИЙ Борис Григорьевич
ХИЛЬДЕГАРДА Бингенская
ХОРУЖИЙ Сергей Сергеевич
ХЛЕБНИКОВ Олег Никитьевич
ХЕТАГУРОВ Коста Леванович
ХОРИНЯК Алевтина Петровна
ХЛЕВНЮК Олег Витальевич
ХИЛЛМАН Кристофер
ХОПКО Фома Иванович (протопресвитер)
ЦИПКО Александр Сергеевич
ЦВЕТАЕВА Анастасия Ивановна
ЦФАСМАН Михаил Анатольевич
ЦВЕЛИК Алексей Михайлович
ЦЫПИН Владислав Александрович (протоиерей)
ЧАЛИКОВА Галина Владленовна
ЧУРИКОВА Инна Михайловна
ЧЕРЕНКОВ Федор Федорович
ЧЕЙН Эрнст
ЧАЙКОВСКАЯ Елена Анатольевна
ЧЕХОВ Антон Павлович
ЧЕСТЕРТОН Гилберт
ЧЕРНЯК Андрей Иосифович
ЧЕРНИКОВА Татьяна Васильевна
ЧИЧИБАБИН Борис Алексеевич
ЧИСТЯКОВ Георгий Петрович (священник)
ЧЕРКАСОВА Елена Игоревна
ЧАВЧАВАДЗЕ Елена Николаевна
ЧУХОНЦЕВ Олег Григорьевич
ЧАВЧАВАДЗЕ Зураб Михайлович
ЧАПНИН Сергей Валерьевич
ЧАРСКАЯ Лидия Алексеевна
ЧЕРНЫХ Наталия Борисовна
ЧИМАБУЭ Ченни ди Пепо
ЧУКОВСКАЯ Елена Цезаревна
ЧЕЙГИН Петр Николаевич
ШЕМЯКИН Михаил Михайлович
ШЕВЧУК Юрий Юлианович
ШАНГИН Никита Генович
ШИРАЛИ Виктор Гейдарович
ШАВЛОВ Артур
ШЕВАРОВ Дмитрий Геннадьевич
ШУБЕРТ Франц
ШУМАН Роберт
ШМЕМАН Александр Дмитриевич (священник)
ШНИТКЕ Альфред Гарриевич
ШМИТТ Эрик-Эммануэль
ШАТАЛОВА Соня
ШАГИН Дмитрий Владимирович
ШУЛЬЧЕВА-ДЖАРМАН Ольга Александровна
ШТЕЙН Ася Владимировна
ШМЕЛЕВ Иван Сергеевич
ШНОЛЬ Дмитрий Эммануилович
ШАЦКОВ Андрей Владиславович
ШЕСТИНСКИЙ Олег Николаевич
ШВАРЦ Елена Андреевна
ШИК Елизавета Михайловна
ШИЛОВА Ольга
ШПОЛЯНСКИЙ Михаил (протоиерей)
ШМАИНА-ВЕЛИКАНОВА Анна Ильинична
ШВЕД Дмитрий Иванович
ШЛЯХТИН Роман
ШМИДТ Вильям Владимирович
ШТАЙН Эдит
ШОСТАКОВИЧ Дмитрий Дмитриевич
ШМЕЛЁВ Алексей Дмитриевич
ШНУРОВ Константин Сергеевич
ШОРОХОВА Татьяна Сергеевна
ШАУБ Игорь Юрьевич
ЩЕПЕНКО Михаил Григорьевич
ЭЛИОТ Томас Стернз
ЭКЛС Джон
ЭЛГАР Эдуард
ЭЛИТИС Одиссеас
ЭППЛЕ Николай Владимирович
ЭПШТЕЙН Михаил Наумович
ЭГГЕРТ Константин Петрович
ЭЛЬ ГРЕКО
ЭДЕЛЬШТЕЙН Георгий (протоиерей)
ЮРСКИЙ Сергей Юрьевич
ЮРЧИХИН Фёдор Николаевич
ЮДИНА Мария Вениаминовна
ЮРЕВИЧ Андрей (протоиерей)
ЮРЕВИЧ Ольга
ЯМЩИКОВ Савва Васильевич
ЯЗЫКОВА Ирина Константиновна
ЯКОВЛЕВ Антон Юрьевич
ЯМБУРГ Евгений Александрович
ЯННАРАС Христос
ЯРОВ Сергей Викторович

Рекомендуем

Абсолютная жертва Голгофы "Даже если Нарнии нет..." Вера без привилегий С любимыми не разводитесь Двери ада заперты изнутри Расцерковление Технический христианин Мифы сексуального просвещения Последие Времена Нисхождение во ад Христианство и культура Что делать с духом уныния? Что такое вера? Цена Победы Сироты напоказ Ты не один! Про ад и смерть Основная форма человечности Сложный человек как цель Оправдание веры Истина православия Зачем постился Христос? Жизнь за гробом Моя судьба Родина там, где тебя любят Не подавляйте боли разлуки Дом нетерпимости Сучок в чужом глазу Необразцовая семья Демонская твердыня Русский грех и русское спасение Кто мы? История моего заключения Мученик - означает "свидетель" Почему я перешла в православие Всех ли вывел из ада Христос? Что дало России православное христианство Право на мракобесие Если тебя обидели, бросили, предали В больничной палате Мадонна из метро Болезнь и религия Страна не упырей "Я был болен..." Совесть От виртуального христианства к реальному Картина мира Почему мои дети ходят в Церковь Божья любовь в псалмах Благая Весть Серебро Господа моего Каждый человек незаменим О судьбах человеческих "Вера - дело сердца" Антирелигиозная религия Пятнадцать вопросов атеистов Христианская жизнь как сверхприродная Можно и нужно об этом говорить Логика троичности "Душа разорвана..." Ecce Homo "Я дитя неверия и сомнения..." Мир, полный добра Крестик в пыли Все впереди Пасхальные письма Как жить с диагнозом Слишком поздно О страхе исповедания веры Единство несоединимого Убитая совесть Об антихристовом добре Чему учит смерть? Из истории русского сопротивления Религиозность Пушкина Тем, кто потерял смысл жизни Свет Церкви Рай и ад О Чудесах Книга Иова Светлой памяти Кровь мучеников есть семя Церкви Теология от первого лица Смысл удивления Начало света Как рассказать о вере? Право на красоту Любовь и пустота Осень жизни



Версия для печати

МИТРОФАНОВ Георгий Николаевич (священник) ( род. 1958)

Интервью   |   Статьи   |   Цитаты   |   О Человеке    |   Аудио
МИТРОФАНОВ Георгий Николаевич (священник)

Протоиерей Георгий МИТРОФАНОВ (род. 1958) - историк, публицист, магистр богословия, кандидат философских наук, профессор Санкт-Петербургской духовной академии: Видео | История | Интервью | Статьи | Цитаты | О Человеке | Аудио | Фотогалерея.

1958, 19 марта - родился в Ленинграде.
1973 - окончил школу № 206 города Ленинграда.
1975 - поступил на исторический факультет Ленинградского Государственного Университета.
1976-1978 - проходил службу в рядах Военно-Морского флота.
1982 - окончил исторический факультет Ленинградского Государственного Университета.
1982-1985 - младший научный сотрудник отдела рукописи Государственной публичной библиотеки.
1985-1986 - прошел полный курс обучения в Ленинградской Духовной Семинарии.
1985-1989 - помощник заведующего библиотекой СПбДАиС.
1986 - поступил в Ленинградскую Духовную Академию.
1988 - назначен преподавателем Истории Русской Церкви в Ленинградской Духовной Семинарии.
1988, 7 апреля - Митрополитом Ленинградским и Новгородским Алексием (Ридигером) в Николо-Богоявленском соборе Ленинграда рукоположен в сан диакона.
1988, 12 июля - Митрополитом Ленинградским и Новгородским Алексием (Ридигером) в храме святого апостола Павла в Гатчине рукоположен в сан пресвитера.
1989-1990 - штатный священник храма преподобного Серафима Саровского.
1990 - окончил ЛДА со степенью кандидата богословия за курсовое сочинение "Религиозная философия князя Е. Н. Трубецкого и ее значение для Православного богословия".
1993 - награжден наперсным крестом. Стал членом Синодальной комиссии по канонизации святых Русской Православной Церкви.
1996 - возведен в сан протоиерея.
1999 - назначен настоятелем храма святых первоверховных апостолов Петра и Павла при Университете Педагогического Мастерства (Санкт-Петербургская Академия Постдипломного Педагогического образования).
2000 - награжден медалью святителя Иннокентия, Митрополита Московского.
2002 - награжден палицей.
2004 – в Православном Свято-Тихоновском Православном Богословском Институте защитил диссертацию на соискание ученой степени магистра богословия «Духовно-исторический феномен коммунизма как предмет критического исследования в русской религиозно-философской мысли первой половины XX века».
2005 – присвоено ученое звание профессора Санкт-петербургской Православной Духовной Академии.
2005 г., 26 февраля, освящен храм свв. апп. Петра и Павла, возобновлены богослужения в нем (в Санкт-Петербургской Академии постдипломного педагогического образования, где прот. Георгий к тому времени уже 10 лет преподавал), настоятелем которого является прот. Георгий Митрофанов.
16 июня 2005 г. утвержден Святейшим Патриархом Алексием II в ученом звании профессора.
С 29 июня 2009 г. член Редакционного совета и Редакционной коллегии по написанию учебника и методических материалов по учебному курсу «Основы православной культуры».
С 27 июля 2009 года член Межсоборного присутствия Русской Православной Церкви.

Автор курсов кинолекций "Историческая судьба России в отечественном кинематографе" и "История христианства в мировом кинематографе".
Автор множества статей по истории Церкви и России, по проблемам существования Церкви в современном мире, по проблемам образования, армии, культуры и т.д.

Источник: http://ricolor.org/about/avtori/mitrofanov/.


Протоиерей Георгий МИТРОФАНОВ: интервью

Протоиерей Георгий МИТРОФАНОВ (род. 1958) - историк, публицист, магистр богословия, кандидат философских наук, профессор Санкт-Петербургской духовной академии: Видео | История | Интервью | Статьи | Цитаты | О Человеке | Аудио | Фотогалерея.

ПО МИРООЩУЩЕНИЮ Я - БЕЛОГВАРДЕЕЦ

О несостоявшемся «белом» дедушке, «красном» папе, ложном и должном мирах и переосмыслении истории России


Из Царицына – в Ленинград

– Подобно многим семьям ленинградцев, моя семья образовалась в результате приезда в город из разных мест и по разным обстоятельствам моих родителей. Моя мама приезжала сюда ещё до войны к своему дяде, который по окончании Царицынского реального училища приехал и поступил в Санкт-Петербургский политехнический институт, детище Витте, и стал инженером-кораблестроителем. Она приезжала к нему в уже ставшую в советское время коммунальной квартиру на улице Ломоносова, в Чернышовом переулке, на которой суждено было родиться мне. Она тогда не предполагала, что её судьба сложится таким образом, что в комнате, где она останавливалась у своего дяди, она будет жить со своим сыном.

Ещё она сюда ездила со своей мамой, моей бабушкой, которая уже тогда поражалась тому, насколько в Ленинграде 30-х годов ещё ощущалась атмосфера той, уже ушедшей, традиции русской культурной интеллигентной жизни, которая ассоциировалась для неё именно с той самой Россией, в которой прошли самый счастливые годы её жизни, я имею в виду годы её детства, отрочества и ранней юности.

Ну, а далее случилось так, что во время войны, когда моя мама, и бабушка, и дедушка, подобно всему населению Ленинграда оказались оставленными в городе, брошенными в зону боевых действий, и были обречены либо погибнуть, либо пережить кошмар этой страшной битвы, они остались в живых. Вернее, тогда произошло очень выразительное для нашей семьи событие. Подобно всем жителям города, они, уже лишенные возможности жить в своих домах, разрушенных, сгоревших, ютились в подвалах, в землянках. И вот мой дедушка, уже немолодой человек, отправился за водой и, возвращаясь, был убит. Осколком снаряда ему оторвало голову. Вот эта смерть на глазах у семьи моего деда стала во многом символичным событием для всей нашей семьи. Я попытаюсь рассказать об этом, имея в виду, что это во многом объяснит ту атмосферу, в которой я формировался с раннего детства.

Дело в том, что мой дедушка происходил из очень интересной семьи весьма почтенного жителя Царицына, купца, происходившего из московских старообрядцев, из поповцев, но перешедшего в православие. В семье была очень живая демократичная атмосфера. Но мой дед, которого прадед прочил в свои преемники, представлял собой ту самую категорию купеческой «золотой молодежи», мечтавшей просто весело и счастливо жить в той самой России, которая, казалось, будет всегда.

Потом наступила гражданская война, Первая мировая война, и он, живший тогда в Москве, проходивший практику у своего дяди, московского купца, и поучившись, кажется, в коммерческом институте, предпочел поступить бухгалтером на один из военных заводов, чтобы получить бронь. Он избежал участия в Первой мировой войне, проводя время в ресторанах, у цыган, в опере. Надеясь, что эта жизнь продолжится навсегда. То же самое и Гражданская война. Пребывание на военном заводе избавило его и от этой необходимости. А потом, когда все уже закончилось, он вернулся в Царицын, у его отца не осталось ничего. И потенциальный преемник большого хорошего дела поступил работать на советский завод, где он дорос до должности коммерческого директора к началу уже Второй мировой войны.

Вся жизнь в семье моей мамы происходила в воспоминании об этом прошлом, в котором так было хорошо. К деду собирались его приятели, недорепрессированные и не уехавшие из Царицына. Они играли в преферанс, пели романсы и оплакивали ту жизнь, которую мой дед так даже и не попытался защитить.

А моя бабушка несла в своем сердце память о другом человеке, так и не ставшем её мужем, но ставшем её первой любовью, деникинском офицере. Когда она только закончила гимназию, началась революция, Гражданская война, и после вступления в город белых, она познакомилась с капитаном Иваном Георгиевичем Муромцевым, командовавшим бронепоездом «Орел». Я с ранних детских лет помню восторженные слова вчерашней гимназистки, влюбившейся в молодого офицера. Ему было всего 26 лет, он уже занимал полковничью должность, командовал бронепоездом. Их роман продолжался недолго. Осенью 1919-го года бронепоезд был переброшен на Украину, и вскоре она получила известие, что он погиб.

Моим дедом стал другой человек, с другой судьбой. Но что объединило их? Я уже сказал, что мой дед погиб во время Сталинградской битвы, случайно, от случайного осколка, причем, погиб в день Рождества Богородицы 21 сентября 1942-го года. А потом уже, через много-много лет мой сын, будучи в Париже, в храме иконы Божьей Матери «Знамение», в музее, которым когда-то руководил Андрей Дмитриевич Шмеман, обнаружил рассказ о том, как погиб командир бронепоезда «Орел» капитан Муромцев. Во время артиллеристской дуэли с советским бронепоездом, ему осколком снесло голову. И произошло это 21 сентября, но 1919 года. Почти одинаковая смерть. С той лишь разницей, что мой несостоявшийся дед погиб в 26 лет, защищая Россию, в которой так было хорошо моему состоявшемуся деду, не удосужившемуся защитить её.

Leningrad

Вот почему часто в своих проповедях и лекциях я дерзаю говорить о том, что мы, живущие ныне в России, являемся потомками не лучших, а худших русских людей. Ибо у лучших русских людей дети либо не родились, либо родились в изгнании. А рождались в Советском Союзе в основном дети у тех, кто историческую Россию либо разрушал, либо не защищал. Эта вина остается сегодня, по сути дела, непреодоленной и многими из нас не осознанной.

Чтобы довести до конца свой рассказ о попадании в Ленинград семьи моей мамы и бабушки, я хочу напомнить, что из двухсот тысяч населения в Сталинграде оставалось около восьми тысяч человек. Они были лишены всего. И вот в Сталинград приехал брат моей бабушки, который был кораблестроителем Балтийского завода и вывез их в Горький. Показательная деталь той поры. Бабушка была бухгалтером, и брат предложил ей поступить на работу на кораблестроительный завод, на котором работал он, но нужно было заполнить в первом отделе анкету. Моя бабушка пошла обреченно заполнять анкету, где в графе, была ли она на оккупированной территории, она написала, что была. Начальник первого отдела посмотрел и говорит: как же так, вы же были в Сталинграде, а Сталинград не был сдан. Пишите заново. И так она написала, что не была на оккупированной территории, была принята на завод. Советская пропаганда в данном случае оказалась действующей во благо её судьбы.

А брат ее умер от туберкулеза в 1944 году, и так, как у них не было ничего, кроме его комнаты в Петербурге, они вернулись сюда. Так, совершенно неожиданно для себя, семья моей мамы, семья с такими давними царицынскими корнями, оказалась здесь, в Ленинграде, в хорошо знакомой для них квартире на улице Ломоносова.

Что касается моего отца, то у него была другая судьба. Он был старше моей мамы более чем на 20 лет, и происходил из крестьян Тульской губернии, и прошел путь от рабфаковца, краснофлотца, выпускника политехнического института, до капитана I ранга. Он был морским офицером во время войны, потом закончил военно-морскую инженерную академию имени Крылова, в общем, у него была довольно успешная карьера. Он ощущал себя плоть от плоти человеком советским. Он действительно считал, что благодаря тому, что произошло в нашей стране, стал тем, кем он стал.

Коммунальное детство

Брак моей мамы и моего отца, наверное, был обречен на неудачу. Они были очень разные. Впрочем, один эпизод я не могу не вспомнить. Они действительно развелись вскоре после моего рождения, но вот как раз когда я родился, а родился я в 1958-м году, конечно, встал вопрос о моем крещении, а это был период хрущевских гонений. Мой отец уже ожидал адмиральской звезды, поэтому он настоял на том, чтобы меня крестили только на даче, максимально законспирированным образом.

И вот рассказ о моем крещении для меня тоже очень примечателен. Моя мама и бабушка решились законспирироваться основательно. Дачу мы снимали в Мариенбурге, где был действующий храм, но крестили меня в храме в Гатчине, который находится поблизости. Крестили тогда двоих младенцев. Одного тщедушного, худого, который все время плакал, а другого, то бишь меня, такого же почти, как сейчас, - полного, с перетяжечками и очень радостного. Священник погрузил меня в купель трижды, а я при этом не только не смутился, но почему-то хохотал и поджимал ноги, требуя дальнейших погружений. Вот они и случились в этом храме, храме святого апостола Павла, ровно через тридцать лет после моего крещения, я был в 1988-м году рукоположен тогдашним нашим митрополитом Алексием (Ридигером) в пресвитерский сан.

Моей крестной была сослуживица моей бабушки, являвшаяся членом партии. Конечно, ни о какой катехизации, ни о каком религиозном воспитании не приходилось и говорить в годы моего детства. Наоборот, я прошел через типичную советскую систему детского сада. Потому что жили мы в тяжелых условиях. После развода с моим отцом, моя мама, бабушка и парализованная прабабушка жили в одной комнате в коммунальной квартире. Меня отправили в детский сад. И вот уже тогда я в глубине своего сердца возненавидел любую форму коллектива, коллективного воспитания. Мне казалось, что люди, которые с ранних лет призывают меня радостно идти в детский сад, лгут. Лгут дети, которым якобы радостно в этом детском саду. Лгут дети в тихий час, изображая, что они спят, хотя хочется просто играть и жить активной детской жизнью. Ощущение вот этой окружающей меня фальши стало сопровождать меня очень рано.

Иная жизнь

Но, одновременно, вокруг меня был город. То, что я жил в центре Петербурга, тогда Ленинграде, постоянно напоминало мне о существовании какой-то иной жизни. И надо сказать, что я много времени проводил с бабушкой, дачу мы снимали, как правило, в Павловске или в Царском селе. Я и летом пребывал в состоянии той самой петербургской России, которая совершенно не напоминала тот мир, который меня окружал. Ощущение того, что я живу в городе, в котором должны были быть другие люди, и должна была быть другая жизнь, сопровождало меня с ранних лет.

Мы жили в квартире в довольно тяжелых условиях. Там было 27 человек на одну ванную и на один туалет. В основном, это были люди пролетарского статуса. Но была одна семья, семья сына последнего владельца фортепианной фабрики «Красный октябрь», а когда-то Дидерихса, и вот с ними у нас были довольно теплые взаимоотношения. Так сказать, интеллигенты и в этой ситуации ощущали себя противопоставленными окружающей среде. Их комната со старинной мебелью была для меня ещё одним окном в тот другой мир, в который меня так тянуло с самого начала.

Вот это ощущение, что я живу ложной жизнью, а возможна жизнь подлинная, меня сопровождало с детства. И подпитывалось, конечно, тем, что моя мама, которая закончила после ряда метаний и поисков себя, сначала институт культуры по специальности «библиограф технических библиотек», а потом институт патентоведения, всю жизнь жила литературой и театром. Как, впрочем, и моя бабушка, мечтавшая когда-то быть актрисой. И вот эта литературно-театральная атмосфера, а в радиусе 15 минут ходьбы от меня находилось полдюжины замечательнейших театров: БДТ имени Горького, Александринский театр имени Пушкина, театр комедии, театр Комиссаржевской, театр Ленсовета – все это наполняло мою жизнь ощущением, что подлинная реальность – это то, о чем пишут в книгах, прежде всего, в классических произведениях русской и европейской литературы.

Конечно, это было совершенно ложное мироощущение, но оно позволяло мне, так или иначе, противостоять окружающей среде и не терять самого себя. Меня никогда не отправляли на дачу с детским садом, никогда не отправляли в пионерский лагерь, и лето для меня было всегда самым притягательным временем года.

Школа

Я попал в школу, некогда выдающуюся. Это было коммерческое училище, превращенное в 206-ую общеобразовательную трудовую политехническую школу. Так назывались все основные школы тогда. Но что поражало меня в этой школе: наряду с такими узнаваемыми по опыту детского сада, не любящими детей женщинами я видел там призраки прошлого. Медные ручки на дубовых дверях. Старинные парты. Очень уютные классные помещения, в особенности два кабинета: физики, наполненный добротными дореволюционными учебными пособиями, и кабинет биологии, в котором пробирки с заспиртованными рептилиями сохраняли на стенках латинские надписи. Это были частички того самого мира, которого уже не было в этой школе.

Собственно, с этого момента и начинается мой интерес к истории. С ранних школьных лет я хотел узнать ту страну, которой меня лишили, чтобы хотя бы представлять то, что могло бы быть в моей жизни. Этому способствовал, в первую очередь, умеренный антисоветский настрой моей семьи, и, конечно же, сыграло роль противостояние моей мамы и моего отца. Конечно, при любом варианте распада семьи, ребенок тяготеет к матери, которая остается, нежели к отцу, который уходит. Но для меня отец был не только человек, бросивший меня, но и человек, который всем своим образом жизни олицетворял тот мир, который был мне враждебен. Это не значит, что я не переживал по этому поводу.

Я вспоминаю, как однажды он пришел в школу, пообщаться с моими соучениками, рассказать о войне. Я шел рядом с ним по коридору, такой счастливый, гордый. Он шел в мундире, со своими орденами. У него был боевой орден Красного Знамени, два ордена Красной Звезды, что для морского офицера было немало. С кортиком. Вот это был период, когда я готов был простить ему все, даже то, что он такой советский офицер. Я тогда был в четвертом классе, у меня уже были приоритеты расставлены очень определенно: белые – хорошие, потому что бабушка так рассказывала об этом коротком периоде своей юности, когда белые были в Царицыне, красные – это плохие.

Неведомый мир

Я много читал и благодаря чтению художественной литературы и одновременной обращенности к историческому прошлому, я стал задумываться над религиозными темами. Я помню ещё один эпизод, который побудил меня вдруг почувствовать, что должен быть какой-то мир должный. В детском саду я всегда противостоял неформальным лидерам, которые появлялись в группе. В этом противостоянии я пребывал в одиночестве. Иногда начинал общаться с теми или другими, но какую-то альтернативную группу создать не получалось. Я оставался всегда один.

И вот я помню, когда мы однажды гуляли, это было в Щербаковом переулке, санок было мало, санки друг у друга рвали, мне было противно участвовать в этом вырывании санок. Я дождался, когда большая часть детей была разобрана, и решился, наконец-то, спокойно кататься на этих санках. Но воспитательница запретила: раз уже все ушли, сиди и жди, когда за тобой придут. Я улегся на скамейку, расплакался, а потом смотрел на серое петербургское небо и рассуждал, что должен же где-то быть мир, где санок хватает для всех. Вот это было одно из первых ощущений, что миру ложному должен противостоять мир должный, до которого я должен докопаться. Он у меня долгое время ассоциировался с исторической Россией, которую я, конечно, идеализировал.

Я впервые задумался о жизни религиозной, христианской, когда стал читать где-то классе в четвертом, пятом, шестом, европейскую литературу. Я даже могу назвать авторов, которые развернули мой взор в сторону христианства. Это Вальтер Скотт и Виктор Гюго. У нас дома был Новый Завет, который мне было довольно сложно читать. Я уже тогда отдавал себе отчет в том, что Священное Писание требует какой-то предварительной подготовки для его понимания. И вот я вспоминаю, как уже опаздываю в школу, но прочитываю одну главу из Вальтера Скотта, а самое главное – лазаю по примечаниям, где объясняется образ тех или иных библейских персонажей – кто такой Авраам, кто такой Самуил, кто такой тот или иной пророк и так далее.

Через примечания к роману Вальтера Скотта, посвященного пуританским темам, я открывал для себя мир Библии. Ну, а книгой, которая развернула меня к христианству, оказалась, конечно, «Отверженные» Виктора Гюго, его образ епископа Мириэля, как и образ Жана Вальжана, стали для меня образцами той самой жизни, которая должна иметь место и в моей судьбе. Это был где-то шестой класс.

В семье меня ориентировали на то, чтобы я стал инженером, а я упорно, учась на четверки по математике, физике и химии, смотрел в сторону гуманитарных наук, хотя то, как преподавали в школе историю и литературу, было для меня совершенно неприемлемо. Я изначально не верил ничему, что мне говорили учителя истории и литературы и пытался искать альтернативную точку зрения всему, чему они меня учат. Это было, безусловно, неплохо.

С этого времени начинается мое ещё более глубокое погружение в историю, а в восьмом классе происходит кризис. Кризис, связанный с тем, что умирает моя бабушка, и её смерть делает для меня религиозную жизнь уже совершенно конкретной, в том смысле, что я начинаю ходить в церковь. Это 1973 год. Переживание смерти как вот такой реальности, которая требует не просто размышлений, не просто воспоминаний об историческом прошлом, а непосредственно экзистенциальное вхождение в ту реальность, о которой я читал в истории.

Церковь – это то единственное, что осталось из прошлого, но это то единственное, что поможет выжить в настоящем. Девятый-десятый класс я вообще перестал учиться, я читал только то, что хотел, сполз на тройки. Правда, я блистательно отвечал на уроках истории, понимая, что я вру, говоря то, что требуется учителям. Учась в десятом классе, я понимал, что в стенах этого коммерческого училища учились и те, кто ушел в Ледяной поход, кто боролся с большевиками. Тут, конечно, и советский кинематограф сыграл свою роль.

Вы наверное помните фильмы, в которых плохие белогвардейцы выглядели гораздо лучше хороших красных. И вот я вспоминал те или иные образы, на уроках истории, ответив как следует то, что нужно, о решениях какого-нибудь съезда. Сидел, прислушивался к гулу шагов по коридору, и представлял, как входит ко мне в класс отряд белогвардейцев. И говорит: «Кто с нами?» Я бы конечно сказал: «Я!» – «Докажи, что ты с нами, убей директора школы!» А он преподавал у нас историю, я представлял, как я насаживаю его на штык трехлинейной винтовки.

Конечно, все это было довольно придумано. Мне жалко, что и я, и многие другие мои мыслящие сверстники были обречены в том мире не учиться нормальным образом. Вот мне, гуманитарию, надо было бы штудировать языки, читать тексты по-гречески, по-латыни, систематически заниматься гуманитарными науками, — то, без чего эрудиция невозможна. А ничего этого не было. Я был лишен нормальной гуманитарной школы, которой уже не было в России к тому времени.

Мое поступление в университет оказалось в значительной степени ущербным. Я шел туда с неохотой, уже тогда размышляя о духовной семинарии, в которой даже ещё ни разу не был. Но казалось само собой разумеющимся, что я должен получить высшее образование. В университет поступал с противоречивыми чувствами, предполагая, что там будет неправда, идеология. Недобрал полбалла, поступил на вечернее отделение, и после первого курса попал в вооруженные силы. Причем, не куда-нибудь, а именно на флот.

Испытание армией

Проклятьем моего детства и отрочества было желание моего отца вырвать меня из дурного влияния женщин, воспитывавших меня, и определить сначала в Нахимовское училище, а потом в Военно-морское училище. Он мне предлагал на выбор Фрунзе или Дзержинку, респектабельные училища. Но я от всего этого отбивался, и все равно, флот меня не миновал.

Три года военной службы для меня были, конечно же, очень тяжелым испытанием. Я воспринимал это просто как Достоевский каторгу. Я боготворил Российский Императорский Флот, Императорскую Армию и ненавидел армию советскую, советский военно-морской флот. Принимая присягу, ощущал себя отступником. Я не решился оставить крест, который носил на себе, когда пошел в вооруженные силы.

И надо сказать, что годы моей службы были годами довольно тяжелых размышлений, благо случилось так, что сама служба не была такой уж тяжелой. После полугода учебки, которую я проходил в Архангельске, в бывшей Соловецкой школе юнг, я потом два с половиной года служил в Лиепае, в Прибалтике. У меня ни с кем не было хороших доверительных отношений, кроме одного человека. Это был тоже недоучившийся студент, литовец, который был католиком, литовским националистом, и с которым мы быстро нашли общий язык.

Мой русский национализм, православие, неприятие окружающего мира, очень гармонировали с его национализмом. Я довольно много читал. Уже не только художественную литературу, но и философскую, благо была такая возможность. Конечно, это была ненормальная форма чтения. Когда, читая, скажем, критические исследования о Кьеркегоре, я выискивал, выписывал многочисленные цитаты, разбросанные в этом исследовании. Когда, читая сборник современных авторов, критиковавших экзистенциализм, я, опять-таки выписывал цитаты. Попытка добраться до первоисточника, не имея возможности с ним иметь дело.

Это был опыт самостоятельной интеллектуальной жизни, каких-то переживаний, страданий, который как-то в общем и целом помогли мне, воспитанному практически по-обломовски, двумя беспредельно меня любившими женщинами, пережить будущее соприкосновение с реальной советской жизнью.

Ну, а далее, пройдя три года службы, я вернулся в университет, но уже по окончании второго курса решил его бросить. И не бросил только по той причине, что мой научный руководитель предложил мне, так как я учился на одни пятерки, вариант завершения оставшихся четырех курсов за два года, сдавая в год по два курса. При условии, если я буду сдавать на пятерки. Таким образом, я закончил шестилетний университетский курс за четыре года и вышел из его стен уже с полным убеждением, что я не буду советским историком.

По инерции я продолжал работать над кандидатской диссертацией у моего дипломного оппонента, Валентина Семеновича Дякина, довольно крупного историка из института истории. Темой моего диплома было образование кадетской партии, взятое не случайно. Ведь в кадетской партии было немало русских религиозных философов, а именно о них я более всего и грезил в свои студенческие годы.

Именно их слепые ксероксы я читал денно и нощно. И пришел, конечно, к дикому убеждению, что русская религиозная философия содержит в себе всю полноту мировой религиозной философской культуры. Но, коль скоро многие из них были кадетами, то я и решил совместить свои занятия исторические с моими философскими учениями, чтобы понять, что побуждало этих людей занимать ту или иную позицию в политической области.

Церковная жизнь

Вернувшись из армии, я стал ещё более активно ходить в храм. Впервые я стал ходить в храм, где я не просто присутствовал на богослужениях, а уже общался с какой-то средой. Это был храм Духовной Академии. В летний сезон 1980-го года в связи с Олимпиадой этот храм продолжал функционировать, чего не было раньше во время каникул, и вот я туда впервые попал, слушал проповеди тогдашнего ректора архиепископа Кирилла, нынешнего Патриарха, увидел целую плеяду выдающихся образованных священников.

Тогда же, в 80 году, я познакомился с остающимся для меня одним из самых близких наших преподавателей архимандритом Ианнуарием (Ивлевым). Именно он дал мне впоследствии рекомендацию в духовную семинарию. Тогда я пытался совмещать пребывание в университете с посещением храма Духовной Академии. В то же время и в том же храме я познакомился и со студентом Духовной Академии, тогда дьяконом Георгием Кочетковым. Пожалуй, общение с отцом Ианнуарием и отцом Георгием Кочетковым было для меня наиболее примечательными фактами посещения академического храма.

Отец Ианнуарий настаивал, чтобы я завершил обучение в университете, что и случилось. Он говорил и о том, что дальше хорошо было бы продолжить заниматься наукой. Но вопрос вставал ведь не только о будущей работе, с которой мне, кстати, повезло: после университета я попал в отдел рукописей государственной публичной библиотеки, в группу русских фондов XVIII — XX века. По советским временам это была тихая заводь. Потом я даже работал в филиале отдела рукописей, который находился в доме Плеханова, а там были собраны фонды профессоров Духовной Академии, все абсолютно, которые сохранились к тому времени. Работа в архиве избавляла историка в советское время от избытка идеологии. Можно было, занимаясь источниковедческими вопросами, избегать исторического и политического агитпропа.

Любая полуправда была тогда уже не по душе, и я очень тяготился своей работой. Я забросил диссертацию. А на работу отходил три года, чтобы уполномоченный совета по делам религии, который и решал судьбы всех поступавших в духовную семинарию, не прицепился к тому, что мой диплом остался не отработанным. То есть, я подготовился к поступлению в семинарию заранее, очень серьезно, понимая, что это будет непросто. Ибо тогдашняя власть делала все, чтобы не допускать в духовную семинарию людей с высшим, а тем более гуманитарным, образованием. А митрополита Никодима тогда уже не было.

И вот надо сказать, что таким очень выразительным эпизодом на моем жизненном пути стала следующая история. Я уже закончил университет в 1982 году, тогда же вступил в брак. Тут тоже, наверное, нельзя не сказать об эпизоде, который хорошо характеризует меня со всем положительным и отрицательным, что было во мне. Вернувшись с военной службы, я прервал все отношения со своим отцом. Он предложил мне продолжать общаться, но я пришел с военной службы в ещё большем убеждении, что такие люди, как мой отец, будучи профессиональными военными, уничтожали и уничтожают мою страну, ту Россию, которую я любил, и отношения у нас с ним невозможны.

А потом я встретился со своей будущей матушкой (познакомились мы с ней в историческом архиве), которая поразила меня незаурядностью личности. Для меня это была очень яркая женщина. Я тогда, конечно же, размышлял о монашестве. Мне очень трудно было примириться с тем, что совершенно не вовремя в моем поле зрения появилась какая-то женщина, которая может помешать мне реализовать мой замысел. Хотелось полноты церковной жизни. А какая может быть полнота без монашеского и священнического служения одновременно?

После полугода общения у нас произошло объяснение, когда я поставил её перед выбором: хранить мне верность в течение двух лет и ждать, пока я решу, вступлю ли я с ней в брак или приму монашество. Она ответила, что это жестоко, так нельзя ставить вопрос.

Мы расстались. Я помню этот летний день очень знойный. Я тогда не употреблял спиртное вообще. Кстати сказать, показательно, что в армии то, что я не употреблял спиртного (а во мне ещё в то время жило влияние толстовства и существовавших в семье старообрядческих традиций), плюс не участвовал в любовных похождениях (а там, подчас, была ситуация, что своих возлюбленных приводили прямо на место боевой службы), не ругался матом, привело их к убеждению, что я сектант. А услышав, как я после отбоя читаю правило, они точно решили, что я баптист.

Очень показательно. Предположить, что молодой человек может быть православным – невозможно, только баптист.

Ну, так вот. Я вот такой очень правильный молодой человек после этого объяснения купил бутылку коньяка, стал тоскливо смотреть «Неоконченную пьесу для механического пианино» – один из моих любимейших фильмов, и вот там был эпизод, который решил мою судьбу. Если вы помните, во время своей истерики Платонов бежит, крича, что всех избавит от себя, раз жизнь его не удалась, покончит с собой. А его жена бежит вслед за ним. Вот смотря эту сцену, я вдруг почувствовал, что случись такое со мной, моя бы Марина Александровна за мной бы никогда не побежала, а закричала бы мне: не верю!

И остановила бы меня на пути такого идиотского самовыражения, самоутверждения. Я тогда понял, что это человек, благодаря которому я не просто буду, может быть, счастлив, а я буду жить какой-то активной творческой жизнью и буду развиваться, совершенствоваться, и потерять этого человека нельзя. Мы восстановили наше общение, и пришли к компромиссу. Мы решили вступить в брак через два года после окончания нами университета.

Так вот я женился, работал в приличном месте. Мы совершенно не думали о детях, не хотели детей, поэтому ребенок у нас родился прямо через год, видимо, для того, чтобы ощутить полноту семейной жизни. Вот в это время с маленьким ребенком, в довольно сложных жилищных условиях (благодаря рождению ребенка нам дали ещё одну комнату, но мы оставались в коммуналке) я вдруг столкнулся с ситуацией, когда мой научный руководитель, подобно многим крупным ученым, бывший человеком антисоветски настроенным, но писавший правильные книги – в частности, по истории русского либерализма – стал говорить мне о необходимости, пока я ещё комсомолец, вступить в партию. Казалось, это полный абсурд. Но я от некоторых священников слышал нечто подобное, что да, Церкви нужны люди, которые были бы связаны с нашей наукой, культурой, а тут не займешь никаких должностей без партийности.

Старцы и свобода выбора

И вот, желая скорее получить санкцию на что-то такое недолжное, я впервые в жизни отправился к старцу.

Летом 1983-го года я приехал к архимандриту Павлу (Груздеву). Я его встретил в совершенно нетипичном для старца облике. Он был одет в какое-то женское пальто, хотя было жарко, в галоши на башмаках. Узнав, что я пришел к нему за советом, он пригласил меня в храм, облачился в подрясник, и когда я ему рассказал о моем главном вопросе, о том, что я сейчас решаю свое будущее, продолжать мне мою диссертацию или нет, от меня требуют вступления в партию, как это совместить с христианской верой.

И вдруг он мне сказал, хотя я, конечно, точно не могу воспроизвести неповторимости его речи: «Если ты христианин, ты можешь всё. Христианин все может. И ко мне приезжают разные люди» – он назвал нескольких академиков, членов партии, и у Христа были тайные ученики. – «Христианин может всё. Но ты подумай, нужно ли тебе всё это?»

И вот после этих слов я вдруг почувствовал, что все это мне не нужно. Я вообще человек очень домашний, очень такой комнатный, автостопом тогда добирался до него, автостопом уезжал от него. Я вышел с ощущением поразительной свободы. Христианин может всё. Но нужно ли ему творить нечто. Все мне можно, но не все полезно. Собственно, вариант этих слов апостола Павла здесь и прозвучал.

И вот эта разовая встреча с отцом Павлом дала мне очень важный урок того, что суть христианства – это свобода и ответственность. Я шел к старцу, дабы освободиться от собственной воли, а получил от старца указание на то, что нужно не бояться принимать на себя ответственность.

Примерно в это же время начинается мое общение с другим довольно известным священником, даже старцем, протоиереем Василием Ермаковым, которое продолжалось до его кончины в 2007 году, почти четверть века. Надо сказать, что это тоже для меня очень важный урок, потому что впервые от отца Василия я услышал слова: «я очень боюсь, что будет с тобой в духовной школе. Тебя же там затюкают». Вот такое странное слово, я со временем стал понимать, что оно означает.

Он отдавал себе отчет в том, какая довольно жесткая система, существует в духовной школе советского времени, которую я прошел. И дело было не в семинарии и академии как таковых, но в тех внешних условиях, в которых они существовали, которые создавались отнюдь не священноначалием, а прежде всего, власть предержащими, допускавшими существование этих духовных школ. Да, это было серьезное испытание, но я решил в данном случае жить в гармонии с самим собой, и решил поступать в духовную школу.

Пока я третий год отрабатывал диплом в отделе рукописей. И вдруг в конце осени, по-моему, архиепископа Кирилла резко перевели в Смоленск. А он был единственной надеждой, потому что при его авторитете была возможность ожидать, что уполномоченный допустит поступление. Вообще ведь ленинградцев принимали очень скупо: была небольшая квота, а с высшим образованием, особенно с гуманитарным, вообще было сложно поступить. И только авторитет сначала митрополита Никодима, а в дальнейшем архиепископа Кирилла давал основание надеяться, что ленинградцу с высшим образованием можно будет поступить.

И вдруг его переводят. Преемником его становится архимандрит Мануил (Павлов), нынешний петрозаводский митрополит. Он, конечно, не обладал таким авторитетом, и вот будучи на приеме у него, я услышал слова, самые такие, может быть, максимально искренние, которые мог сказать ректор абитуриенту. Он мне сказал: «Подумайте, у вас уже завершенное образование, работа хорошая. Перспективы какие-то, семья, ребенок. Вы подадите к нам документы, а мы, возможно, не сможем вас принять не по своей воле. А мосты уже все будут сожжены». Образ сожженных мостов меня, двадцатисемилетнего, конечно, вдохновил ещё больше. Я сказал: «Тем более. Я буду поступать».

Ну, а далее началась психологическая подготовка к этому поступлению. С одной стороны, меня консультировал отец Ианнуарий, который должен был мне дать рекомендацию. Почему не отец Василий? Потому что рекомендации отца Василия были чреваты отказами. Он считался весьма неблагонадежным в сознании уполномоченного Совета по делам религии по Ленинграду и Ленинградской области.

Отец Мануил консультировался с митрополитом Антонием, очень осторожным, особенно после своего белорусского служения, в чем-то сломленным человеком, причем очень любившим науку, культуру, тяготевшим к таким редким интеллигентным абитуриентам, поступавшим в семинарию. Была придумана целая комбинация. Мне было рекомендовано в июне месяце уволиться из отдела рукописей, поступить в сторожа, чтобы поступать из сторожей в семинарию: человек с высшим образованием, ушедший в сторожа – это какой-то странный, юродивый, наверное, раз в семинарию пошел.

Другое дело, что в сторожах или кочегарах нельзя было долго находиться человеку с высшим образованием. Это был признак диссидентства. А главная проблема заключалась в том, что я ещё по возрасту оставался в комсомоле, а забрать свою учетную карточку из райкома было невозможно, она не выдавалась на руки. И вот митрополит Антоний рекомендовал мне не подавать заявление о выходе из комсомола до поступления в семинарию.

Конечно, я шел в никуда, шансов поступить было не так уж много, а у меня уже была семья, и, в общем, состояние сына было таково, что трудно было представить, что его удастся определить в детский сад. Значит, моя будущая матушка должна была оставаться с ним, а я лишался зарплаты, и, в общем, не понятно, какая у меня перспектива. Я перешел в сторожа, где я стал получать вместо ста тридцати – семьдесят рублей. Подал документы в академию.

Между семинарией и КГБ

Документы принимались до 1 августа, а экзамены были в конце августа. Я отдавал себе отчет в том, что подача документов предполагает, что дело абитуриента сразу попадает в руки уполномоченного Совета по делам религии, который по своим КГБшным каналам начинает устанавливать личность человека. Отец Ианнуарий предположил, что меня, скорее всего, вызовет уполномоченный, либо, что чаще всего делалось, я получу повестку из военкомата, где со мной будет проводить профилактическую беседу какой-то офицер КГБ. Конечно, соприкосновение с этим ведомством тогда было довольно-таки неприятным, тем более, что я ничего вроде бы незаконного не делал.

И вот я подал документы в начале июля и почти два месяца ждал, когда же меня вызовут. А меня не вызывали. Я сдал экзамены, после которых мне была выдана справка, что я выдержал экзамены в семинарию, но ещё не зачислен. И было предложено пойти сразу же в райком, подать заявление об исключении из комсомола, так, чтобы оно было максимально сдержанным и одновременно привело к максимально быстрому исключению из комсомола.

Я это сделал, пойдя в Куйбышевский райком комсомола во дворце Белосельских-Белозерских. Я встретил там не «павлов корчагиных», а таких уже довольно вальяжных, ленивых функционеров, которые тогда ещё не знали, что через несколько лет они будут работать во всяких совместных предприятиях и превращаться из комсомольских работников в ударников капиталистического труда. Но идейного огня в них не было.

Я принес им заявление с просьбой исключить меня из комсомола, в связи с несовместимостью моих религиозных убеждений с программой ВЛКСМ. Показал справку из семинарии, сказал, что будет большой скандал, если меня не исключат. И мое персональное дело поставили на ближайшее бюро райкома.

Придя вечером домой, я вдруг услышал, что меня позвали к телефону у соседей. Когда я подошел к телефону, я услышал зловещие слова: «С вами говорят из управления госбезопасности. Мы хотим с вами встретиться». В такое-то время на площади Ломоносова рядом с моим домом. «Подходите». Ну что я мог сказать? «Так я же вас не знаю». – «Мы вас узнаем». Я больше ничего не сказал, в голове стали какие-то жуткие картины, как мне чего-нибудь вколют, как я подпишу какой-нибудь документ о сотрудничестве и прочее.

Машин было тогда мало. Когда я появился на площади, я не увидел черной «Волги». Стоял то ли «Москвич», то ли «Жигули», то ли «Запорожец», что-то несолидное, из которого вышел всего лишь один человек, предъявивший мне удостоверение майора, посадил в машину, и началась беседа. Потом я уже узнал из бесед со студентами, что это был майор, курировавший Духовную школу.

Разговор происходил характерный для стилистики того времени. Мы живем в стране демократически свободной, у нас свобода вероисповедания, вы решили поступать в семинарию – ваше право. Вы – человек вполне благонадежный, с красным дипломом закончили университет, отслужили в вооруженных силах, все хорошо. Пожалуйста, поступайте. Но, Вы же понимаете, что и священнослужители остаются гражданами нашего государства, и они тоже должны исполнять свой долг. Вы ведь, наверное, знаете некоторых в академии – и тут были названы имена трех священнослужителей, ныне здравствующих, о которых я до сих пор думаю, почему именно эти имена были мне названы как пример людей, служащих замечательной Церкви и государству. Но есть и другие, такие, как этот Георгий Кочетков, его исключили из академии, а то он все тут пылил – я это слово запомнил – «пылил» – миссионерством. Я напрягся, имея в виду наше с ним знакомство. Но, видимо, сведений по этому поводу у него не было.

Я стал говорить о том, что я хочу быть священником, хочу учиться. – «Да-да, Вы будете учиться, сразу сдавать за несколько курсов. Таких людей, как вы, поступает мало. Такие люди ценны, в частности, в международных диалогах Церкви. Это все хорошо и нужно и государству, имейте в виду, что от этого не надо уклоняться» – «Нет», говорю, «я хочу быть священником». – «Нет, Вы должны принимать участие. А мы будем вам помогать, это может способствовать вашей карьере. Ну а пока Вы, наверное, будете интенсивно учиться, форсировано осваивать семинарский курс. Но мы с Вами периодически будем встречаться. А Вы об этих встречах не должны, конечно же, никому рассказывать».

Вот здесь опять наступил для меня значимый момент. Я почувствовал, что нельзя не реагировать на эту фразу. Я ему сказал: «с вашим ведомством у меня общения не было, для меня это нравственная проблема. Как же на исповеди я не должен, по-вашему, об этом говорить?» Он посмотрел на меня, видимо, оценивая, то ли я свихнулся уже на религиозной почве, то ли я даю понять, что не будет абсолютно во всем игры по их правилам, и сказал, что есть вещи, о которых и на исповеди не говорят.

Далее мы расстались. В духовную школу меня приняли. Из комсомола меня исключили. Я закончил семинарский курс за год, митрополит Антоний благословил меня быть помощником заведующего в библиотеке. Примечательно, что заведующим библиотекой тогда был профессор-протоиерей Владимир Мустафин, с которым у нас сложились очень глубокие, доверительные отношения уже тогда. А другим его помощником был Юрий Петрович Аввакумов. Блестящий выпускник кафедры классической филологии, впоследствии дьякон, пришедший за год до меня тоже из публичной же библиотеки, после университета в семинарию. Впоследствии его судьба сложилась довольно своеобразно. Он сейчас – клирик греко-католической церкви и профессор, кажется, в Германии.

Так начался, я считаю, самый счастливый, самый вдохновенный этап моей жизни – этап пребывания в духовной школе в качестве студента и сотрудника библиотеки. Отмечу тоже выразительную деталь. Я пришел получать свою первую зарплату, а мы, конечно, натерпелись за это время очень, были тяжелые материальные условия, сына мы так в детский сад и не отдали. И вдруг я получил двести рублей. По тем временам это была огромная зарплата.

Так я несколько месяцев получал двести рублей, а потом пришла бумага из налоговой инспекции об очень высоком налоге. И следовало, что из двухсот рублей я где-то шестьдесят рублей должен был передать в налоговую. Вот так я впервые столкнулся с тем, что такое налогообложение Церкви, вернее, служащих в Церкви, советским государством. Казалось бы, Церковь существует на добровольные пожертвования верующих, то есть, зарплаты и пенсии, которые уже были налогом обложены. И теперь на них вот такой вот зверский налог.

По окончании второго курса академии я принял священный сан, я даже сейчас сам удивляюсь, как, в общем-то, это было легко, может, это от возраста, от общей атмосферы в стране, а это уже была вторая половина восьмидесятых — начало сдвигов, перемен. И эти перемены отразились и в моей судьбе. Летом 1987 года, когда я уже заканчивал первый курс Академии, я прекрасно понимал по духовной школе, какие священнослужители тесно связаны с КГБ, какие меньше, кто из студентов с ними сотрудничает, кто нет – это, в принципе, нетрудно было обнаружить.

Для нас мерой откровенности была, в частности, способность рассказать о своем пути соприкосновения с ними. И вот в 87-м году мне позвонил опять этот голос, и сказал: «Вы заканчиваете работу в библиотеке тогда-то, приходите к гостинице «Москва». Мы с вами там побеседуем». За эти два года я уже и забыл, что они существуют и в моей жизни.

С тоской я ожидал окончания рабочего дня. Но неожиданно появились инспекторы Академии, а это была должность, предполагавшая тесные связи с пятым управлением госбезопасности, и сказали, что библиотеку закрывать нельзя, потому что приезжает помощник одного из секретарей ЦК КПСС Лигачева, который осматривает Духовную академию. Ну и я так и остался в библиотеке, в ожидании, когда появится этот партаппаратчик. Просидел около двух часов, партаппаратчик появился, прошел по библиотеке и ушел. А я для себя сделал вывод, что раз время назначенной встречи закончилось, идти в гостиницу «Москва» уже не имеет смысла.

После этого КГБшники на моем жизненном пути уже не появлялись. Я, в данном случае, не обольщаюсь. Был 87-ой год, у них и так уже было более чем достаточно навербовано и более солидных людей в Церкви, чем я. А система уже начинала давать определенного рода сбои. Ну, я после этого могу лишь посочувствовать тем поколениям священнослужителей, которые в пятидесятые годы, шестидесятые, семидесятые и в начале восьмидесятых годами подвергались прессингу со сторону КГБшников, склонявших их к сотрудничеству самыми разыми способами.

Наступал период перемен. И 1988-ой год стал судьбоносным в жизни Церкви. Стало ясно, что политика государства начала кардинально меняться. И случилось так, что именно в 1988-м году, 7-го апреля, в праздник Благовещения, совпавший с Великим четвергом, я был рукоположен в дьяконский сан митрополитом Алексием. А затем, летом, в праздник Петра и Павла, в храме Гатчины, где я когда-то был крещен, я был рукоположен в пресвитерский сан. И с сентября 1988-го года стал преподавать в семинарии, учась на третьем курсе Академии, курс «История русской православной церкви ХХ века», который я и читаю по сей день.

О протоиерее Василии Ермакове

Я закончил духовную академию в 1990-м году, успел послужить полтора года в храме преподобного Серафима Саровского на Серафимовском кладбище, где настоятелем был отец Василий Ермаков. И все последующие годы, пока он был жив, я всегда чередовал свое служение в храме Духовной Академии и служение в Серафимовском храме. Там я сформировался как проповедник, там я получил опыт пастырского, приходского служения.

Собственно, мое пребывание в Серафимовском храме было неслучайным. Будучи студентом, я часто ходил туда, обсуждая все проблемы духовной школы, своего духовного развития. Отец Василий был одним из двух священников советского времени в Ленинграде, который был активен, у которого было довольно много чад. Он, и отец Василий Лесняк – вот два отца Василия, которые были наиболее популярны и авторитетны в нашем городе. Хотя чада их часто не контактировали друг с другом. Это были разные общины, но в обеих был свой поразительный дух.

Слова, которые часто говорил отец Василий, уже когда я был священником: «когда я умру, здесь покойников будут отпевать», к сожалению, сбылись. Когда он это говорил, я возмущался, говорил: «Почему же Вы это констатируете так спокойно, что после Вас не будет Вашей общины? Нельзя же так строить общину только на собственной личности. Нужно создавать условия, чтобы община продолжала жить и без священника».

Но этого не случилось. Поэтому я могу сказать, что опыт таких священников, как отец Василий, невоспроизводим. Он уникален. После тех колоссальных потерь, которые понесла Церковь в годы гонений, нормальных, приличных священников было найти очень сложно. И любой более-менее достойный священник кажется уже старцем чуть ли не вселенского масштаба. А это далеко не так.

Кроме того, нужно отдавать себе отчет в том, что на рубеже 80-90-х годов в нашу Церковь пришло огромное количество людей, которые сделали это просто в силу сложившихся обстоятельств. Тут нет никаких серьезных, глубоких духовных запросов. Но они создали иллюзию вот такого быстрого умножения числа православных христиан, расцвета церковной жизни.

Отец Василий долгое время служил в Никольском соборе, потом начались его мытарства по разным мелким приходам, и завершилось все это в Серафимовском храме, где он и прослужил последнюю часть своей жизни, практически столько же, сколько он служил в Никольском соборе. Это было временем, когда люди, которые были подлинно людьми церковными, стали уступать место людям, которые шли к отцу Василию по совершенно различным, отнюдь не духовным, причинам. Атмосфера в храме начала меняться.

И вот уже отец Василий не мог справляться с этим в полной мере. Потому что для кого-то он становился брендом, я не побоюсь этого слова, потому что православие стало популярным. Для кого-то он был брендом, потому что к нему приезжали подчас сильные мира сего. Кто-то воспринимал его как вообще такой новый вариант такого пророка-политрука в возрождающейся Святой Руси. Его пытались ввести в какие-то свои представления люди, по-настоящему Христа не чаявшие.

Более того, это желание найти человека, который возьмет на себя ответственность за твою жизнь, твои решения, желание познакомиться с чудотворцем, который твою жизнь преобразит за тебя – все это приводило к тому, что атмосфера в храме все более становилась замешанной на магизме и совершенно неоправданном обожествлении личности отца Василия тусовкой. Где все делалось якобы по благословению батюшки, а между тем многие люди пытались манипулировать его словом, его авторитетом. И ему трудно было с этим справляться.

Я никогда не слышал от отца Василия ни одного резкого слова. Не потому, что я всегда все делал правильно, а потому что он очень хорошо понимал, как до меня лучше всего что-то донести. И его смерть в 2007-м году стала для меня очень сильным ударом. Потому что только тогда, во время отпевания, я понял, как можно описать наши с ним отношения в то время, когда я уже стал священником.

Я всегда видел с его стороны очень уважительное к себе отношение. Оно было основано не на том, что я был человеком, который пришел к священству, оставив что-то, и не просто на том, что я ему был симпатичен. У него был колоссальный пиетет перед культурой. Это может звучать очень парадоксально. Перед культурой, в том числе, в Церкви.

И вот тогда, на отпевании, я понял, что мои отношения с отцом Василием сопоставимы с отношениями Гринева и Савельича. Вот его слова «смотри, чтобы в духовной школе тебя не затюкали, держись все время меня», напомнили мне ситуацию, когда пугачевцы захватывают крепость, собираются Гринева казнить, и тут появляется Савельич. Так и он появлялся в моей жизни, когда возникали какие-то проблемы в Академии, в епархии. И поддерживал меня. Вот я его лишился.

После этого я остался совершенно один, у меня нет священника, которого я воспринимал бы как своего духовного наставника. Есть друзья, единомышленники, у которых я тоже могу чему-то поучиться, но я остался, в общем и целом, без священника, к которому я мог бы приходить как к своему духовному отцу. Хотя я никогда не обожествлял отца Василия. Подчас вступал с ним в споры, и он это вполне допускал. Так ужасно, что немало его духовных чад, сейчас ставших священниками, предлагают нам какую-то дурную версию отца Василия, стилизуясь под него, пытаясь воспроизвести то, что безвозвратно ушло с отцом Василием. Тот стиль пастырской деятельности, который был характерен для него.

Это был с одной стороны народный пастырь. С другой стороны, – пастырь, сочетавший в себе приверженность к каким-то стереотипам с умением осуществлять перемены. Он был очень живым человеком. И проблема его заключалась в том, что он пришел, хотя формально он закончил и семинарию и Академию, но пришел в Церковь в ту эпоху, когда царствовало только охранительство.

Церковь не развивалась творчески. Пытались сохранить то, что не разрушено в предшествующие годы. И он в рамках этого безликого охранительства, тем не менее, был человеком очень живым. Он мог давать, на первый взгляд, диаметрально противоположные советы разным людям. Именно потому, что исходил из их особенностей. Вот это воспроизвести невозможно: нужно обладать его опытом, его дерзновением, это не передается.

Но была одна очень серьезная проблема. Многие люди, шедшие за Христом, встречаясь с отцом Василием, останавливались. И принимали его за Христа в своей жизни. А ведь это создавало и для него очень серьезные проблемы. Он стремился вести людей к Богу, а людям не нужен был Бог, им было достаточно отца Василия, которого они воспринимали как Бога. В каком-то смысле это надрывало его и приводило к ощущению, которое он формулировал в этих словах о превращении его храма в место отпевания покойников после его смерти.

Вот почему сейчас мы должны отдавать себе отчет в том, что не личности в Церкви, хотя это очень важно, не личности священников, я бы так выразился, а личности всех христиан и могут обеспечить полноценное творческое развитие Церкви.

Будучи 25 лет преподавателем духовной школы, я никогда не отрывался от реальности, подобно некоторым нашим преподавателям, которые, будучи в священном сане, не служат как приходские священники. Имея сейчас девять лет приход, в котором я настоятельствую, то, что я черпал в Серафимовском храме, я пытаюсь как-то использовать, при этом оставаясь самим собой. И надо сказать, что уклад жизни у меня в храме очень не похож на уклад жизни в храме отца Василия, и очень немного людей, буквально несколько человек, перешло из его храма органично в мой. Хотя годами я считался одним из самых близких ему духовных чад, ставших священниками.

Могу отметить ещё одно. Я не собирался, поступая в семинарию, быть преподавателем. Именно потому, что я отдавал себе отчет, как в советских условиях под колоссальным прессингом находится Духовная школа. Но уже в годы моей учебы ситуация стала меняться. И, я помню, как в 90-м году, когда у меня резко увеличилась лекционная нагрузка, я закончил Духовную Академию, встал вопрос о том, а что же, собственно, делать дальше?

Отец Василий очень хотел, чтобы я ушел из Академии и служил у него на приходе. А я считал, что гораздо важнее, тем более, когда становятся уже свободнее условия для преподавательской деятельности, заниматься подготовкой будущих священников. И я остался в Академии. И вся последующая жизнь была посвящена преподаванию.

Об Академии и церковной науке

Да, я не сложился как ученый, как подавляющее большинство даже способных к научной деятельности преподавателей нашей школы. Потому что в советское время в Духовной Академии не предполагалось серьезной научной работы, а, к сожалению, в последующее десятилетие не создались условия для этой серьезной научной работы. И мы транжирили себя на огромное количество лекций, на выполнение каких-то послушаний, вот, в частности, у меня они оказались в Комиссии по канонизации святых, просветительско-миссионерской деятельности вне стен духовной академии. И конечно, эффект от этой деятельности был. Но как ученым нам трудно было работать в последующие после 90-го года два десятилетия.

Сейчас ситуация несколько изменилась. Мы, к сожалению, упустили много времени для превращения наших духовных школ, прежде всего Духовных Академий, в научно-исследовательские центры. Сейчас есть неплохая духовная семинария, хотя из сорока с лишним семинарий в нашей Церкви таких семинарий и десятка не наберется. Но вот Духовных Академий, соответствующих своему изначальному статусу, у нас ещё практически не сложилось до сего времени.

Связав себя с историей, я, как видите, оказался последователен: мечтая узнать ту Россию, которую у меня отняли, я так все время в русской проблематике и сидел. И должны были пройти многие годы, чтобы я понял, что история Русской Церкви, история России – это один из, может быть, даже не самых ярких эпизодов в мировой истории христианства. Я во многом обделил себя, погрузившись в русский исторический контекст, и как историк, да и как священник, по существу, так и не получив полноценного богословского образования.

Может быть, это прозвучит парадоксально, раз я уже стал на сегодняшний день одним из самых «остепененных» в нашей Духовной школе преподавателей: у меня кандидатская по богословию, и магистерская по богословию, и я ещё кандидат философских наук. Формально я ученый, реально – конечно же, нет. Сказанные мной когда-то ещё студентом как афоризм слова о наших преподавателях Духовной школы, что одни понимают, что они не ученые, другие не понимают, что они не ученые, применимы к нашему времени.

Мы с отцом Ианнуарием понимаем, что мы не ученые. Это нас отделяет от тех, кто почему-то считает себя учеными, не занимаясь по-настоящему научной работой. Это тоже проблема. Но я хочу подчеркнуть следующее. Посвятив всю свою жизнь изучению Русской Церкви, изучению истории новомучеников, изучению истории России, я пришел к самому главному для себя выводу. О том, что история Церкви несводима к истории Русской Церкви, а история человечества, история христианства – к истории христианства в России. И чем скорее мы поймем, что христианство – это нечто более вселенское, масштабное, универсальное, чем то, что было в опыте нашей истории, тем лучше.

Кроме того, одним из главных выводов для меня, как для историка, как для священника было, когда я понял, что та самая Россия, мечтами о которой я жил большую часть своей жизни, не восстановима. Она утрачена навсегда. И попытки связать церковное возрождение в нашей стране с возрождением России – это попытки ущербные. Мы должны помнить, прежде всего, что Церковь самодостаточна. И что Церковь должна, так или иначе, думать о своей миссии в любой стране, в которой она пребывает, в том числе и в такой неблагополучной, в столь глубоко разрушенной сегодня, как современная Россия.

О встрече с эмиграцией

Конечно, для меня очень значима была судьба русского зарубежья. Я довольно много, тем более, в 90-е годы это было очень легко, читал на эту тему, читал как историк. У меня возникли контакты с представителями Русского Зарубежья. И далеко не случайно я был приглашен в начале нулевых годов, на собеседование с представителями Русской Православной Церкви Заграницей. Потому что в общем и целом я уже был им как-то известен, благодаря тому, что ещё в 91-м году в пяти номерах только что восстановленного журнала «Христианское чтение» появилась моя пространная статья о появлении Русской Православной Церкви за границей.

Эта статья была написана по благословению митрополита Иоанна, который в момент возникновения в Петербурге приходов зарубежнических попытался начать какой-то диалог с ними. И надо сказать, что тогдашний мой взгляд на Зарубежную Церковь был несколько иным, чем сейчас. То, что я впервые в советской и в постсоветской России опубликовал их основные документы, из которых следовало, как происходило появление, становление этой Церкви, вызвало ко мне достаточно благожелательное отношение.

И вот я помню, как в конце 90-х годов ко мне позвонил домой протоиерей Николай Артемов, сказал, что он несколько лет пытался найти мои координаты, чтобы выразить мне признательность за достаточно объективные тексты, в которых он, впрочем, не со всем согласен. Он позвонил в момент, когда как раз я делал выписки из Манифеста освобождения народов России – документа, который был первой декларацией власовского правительства, и одним из трех составителей которого был родитель отца Николая Артемова, о чем я ему и сообщил. «А зачем Вы это делаете?» – спросил он. – «Так я буду цитировать этот документ на лекциях по истории России». – «И вас не прогонят из семинарии?» - удивился он. «Нет» - сказал я. Это был конец 90-х годов.

Ну, и вот я, действительно, неслучайно оказался в нашей разношерстной компании и принял участие в поездке на Всезарубежное пастырское совещание в Наяк в 2003 году, куда отправились архимандрит Тихон (Шевкунов), протоиерей Максим Козлов и я. На совещании, где были представлены практически все приходы Зарубежной Церкви (это был диалог с духовенством) я, прежде всего, касался тем, связанных с вопросами канонизации.

Потому что работа нашей комиссии позволила нам решить две из трех проблем, которые они видели в наших взаимоотношениях: были прославлены новомученики, в том числе Царская Семья, а самое главное – прославив оппонентов митрополита Сергия как святых, вменив ни во что все прещения, которые наложил на них Сергий, мы ведь, собственно, продемонстрировали то, что мы уже не рассматриваем политику митрополита Сергия как единственно правильную и возможную. А значит, требование какого-то нарочитого покаяния в сергианстве потеряло смысл.

Я помню эти дискуссии, выступления. Помню, как мне это было отрадно, особенно после одной дискуссии в зале ко мне подошел один из их епископов, обнял, и сказал: «как вы могли сформироваться такой в совдепии? Ведь Вы же настоящий белогвардеец по своему мироощущению». Потом посмотрел на архимандрита Тихона (Шевкунова), и сказал: » Откуда он вас такого выкопал?»

Тут мне надо было задуматься. Действительно, я говорил то, о чем думал, рассказывал о том, что действительно делаю: о своих панихидах по юнкерам, погибшим в Петрограде в начале ноября 1917-го года, и о панихидах, которые я служил регулярно по поводу тех, кто участвовал в борьбе с большевиками в годы Второй мировой войны. Для них это было знаком того, что если преподаватель Духовной школы может говорить о таких вещах, совершать подобного рода священнодействия, значит, атмосфера в стране действительно изменилась.

Я общался только с представителями Русской Зарубежной Церкви и с представителями Западноевропейского Экзархата Вселенского Патриархата, бывал в Свято-Сергиевском богословском институте, и в общем и целом видел, что все то великое значение, которое имела наша эмиграция, на протяжении не одного десятка лет, осталось в прошлом. Зарубежье сходило на нет.

И россияне, приезжавшие из Российской Федерации в Европу, в Америку, ничуть не подпитывали это самое Русское Зарубежье в плане продолжения тех традиций, которыми оно жило, и которые, как казалось, сохраняло для нас. Поэтому я могу сказать, что мы действительно слишком поздно восстановили и церковное, и, я бы сказал, культурное единство с русской диаспорой. Она уже совсем не та, и у неё уже потенциал совершенно несопоставимый с тем, каким он был в 1920-е–1930-е, даже и в 40-е годы. Все пришло слишком поздно. И кроме их эпистолярного наследия, богословского, культурного наследия, не остается уже ничего.

Это, наверное, вполне объяснимо. Другое дело, что сейчас все чаще раздаются голоса, что это наследие нам совершенно не нужно. Не нужна, например, парижская школа богословия. Хотя в парижской школе богословия проявилось все то лучшее, к чему мы пришли к началу XX века. И что так быстро, к сожалению, завершилось без соответствующей питательной культуры, национальной церковной среды в Русском Зарубежье. Мы остаемся либо в незнании, либо в нежелании знать наследие Русского Зарубежья, а Русское Зарубежье уже перестало существовать как активный носитель этой традиции. Поэтому, если она не будет воспринята нами, она уйдет в небытие, в этом надо тоже отдавать себе отчет.

Об исторической России

Ну и, конечно же, изучение истории русской эмиграции во многом позволило мне понять, насколько, увы, уязвим, я бы даже сказал, исторически эфемерен оказался опыт той самой России, которую я продолжаю считать лучшим проявлением нашего культурно-исторического творчества. Я имею в виду императорскую Россию, Россию периода империи XVIII – начала XX веков.

Он, к сожалению, оказался очень уязвим исторически. Наша страна ведь рухнула потому, что она не выдержала войну, прежде всего не в военном или экономическом отношении, а в отношении культурном, религиозном, как ни странно. И ответственность за это Церкви очень велика. Такое обрушение страны очень основательно разрушило то, что существовало в течение предшествующих веков.

И возрождающаяся сейчас Россия больше будет напоминать Московскую Русь. С учетом, конечно, цивилизационных, технических изменений, которые произошли за это время в мире. Но не императорскую Россию. Черты оправославленного евразийства все больше и больше проступают в ней, затмевая черты той самой православной империи, которой Россия попыталась стать к началу XX века.

И здесь я могу сказать, что опыт двух предшествующих десятилетий для меня как историка, как священника очень важен. Да, он разрушил многие мои стереотипы, но он меня духовно отрезвил. А это самое главное, что следует иметь в виду христианину, а уж тем более пастырю, который размышляет, проповедует, пишет на темы, связанные с русской церковной историей, и русской историей вообще.

О Петербурге

Я думаю, что вообще многие традиции нашей церковной жизни разрушены. В провинции они разрушены чуть сильнее, чем в столице, но в Петербурге они разрушены более сильно, чем в Москве. Надо исходить, во-первых, из того обстоятельства, что в Петербурге репрессии были в чем-то более жестокими, чем в Москве.

Население Петрограда в годы Гражданской войны уменьшилось наполовину, не потому что там погибло очень много – погибло, конечно, много, но люди покидали город, была очень тяжелая обстановка, в частности, голод. До большого террора, который имел место в 1937-38-м годах, был очень важный этап, когда после убийства Кирова из города было выслано пятьдесят тысяч жителей, происхождение которых, собственно, и было петербургским, тех самых «бывших», тот слой, который, в общем, и был носителем какой-то более высокой, в том числе и церковной культуры. Кроме того, надо помнить, что антисергианская оппозиция Ленинграда, иосифляне, стали подвергаться репрессиям ещё раньше, в 1928-м году. Потом, конечно, большой террор, а потом – блокада.

Подавляющее большинство современных петербуржцев не имеет никакого отношения к этому городу, к его традициям в том числе. Более того, будучи выходцами из Ленинградской, Новгородской, Псковской областей и более отдаленных мест, они, оторвавшись от своих корней, что называется, от ворон отстали, а к галкам не пристали. Обратите внимание даже на клир нашего города. Там потомственных священников, да ещё с петербургскими корнями, почти не найти, есть всего два-три исключения, предки которых были ещё до революции в Петербурге священниками.

Сравнить в этом отношении, допустим, с группой, которая руководит Свято-Тихоновским университетом – отец Владимир Воробьев, отец Дмитрий Смирнов, отец Александр Салтыков. У нас такого слоя собственных интеллигентных священников не сохранилось. Поэтому в значительной степени в клире, особенно в советское время, доминировали пришлые жители деревень, преимущественно украинских. Это наложило определенного рода отпечаток.

И вот как-то мы сидели с отцом Владимиром Мустафиным, размышляли об Академии, и пришли к выводу, что она была в восьмидесятые годы, в смысле своих преподавателей, гораздо более интересной и яркой. Архиепископ Михаил (Мудьюгин), протоиерей Ливерий Воронов, они уже сейчас в мире ином, умирающий сейчас протоиерей Аркадий Иванов – вот это были петербуржцы, с культурными и церковными корнями. Сейчас таковых нет.

Поэтому мы можем говорить о том, что подобно этому храму, в котором интерьер совершенно современен, наша церковная жизнь рождается, в каком-то смысле слова, без глубокой укорененности в почву. Может быть, это даже хорошо. Знаете, насколько легче в таком старом, красивом и величественном храме спрятаться от самого себя. И насколько в таком храме, как этот, с большими окнами, напоминающими аквариум, труднее это сделать. Здесь Церковь такая, какой составляют её люди, пришедшие в этот храм. И вот то, что мы оказались сейчас в какой-то культурно-исторической пустыне, на фоне вот этих петербургских храмов, дает нам возможность гораздо более реалистично увидеть самих себя.

Мне кажется, что вот это обрушение церковной преемственности, конечно, очень тяжело, но не фатально для Церкви. Церковь будет оставаться Церковью. Мы живем не лишь традицией и преемственностью, мы живем, прежде всего, Христом, Который во все времена остается неизменным, готовым войти в нашу жизнь и проявить себя в нашей жизни. Поэтому не надо так печалиться по поводу разрыва культурно-исторической преемственности. Это говорю я, историк, человек, который многие годы только и пытался обучать будущих священников, приобщая их к церковной жизни, к церковной мысли через историю Русской Церкви.

Авторы: Ксения Лученко
Источник: ПРАВОСЛАВИЕ И МИР  Ежедневное интернет-СМИ 

 

"ПОДЛИННОЕ ХРИСТИАНСТВО АРИСТОКРАТИЧНО"

Сращивание государства и РПЦ – одна из самых обсуждаемых тем. О том, насколько сильно влияние церкви на власть, легенде о благодатном огне, моде на духовников и церковных бабульках-комсомолках рассказал в интервью протоиерей Георгий Митрофанов.

- Как вы отнеслись к тому, что Зюганов сказал прямо в лицо патриарху, что его партия сделала много для РПЦ?
- Зюганов уже обращался к церкви, надеясь получить от нее поддержку в своей деятельности. Ничего нового в этом нет. Он верен своему кумиру Сталину. Когда в 1943 году Сталин начал использовать, уничтоженную им церковь, в своих интересах, то делал это в течение пяти лет. С 1949 года он возобновил гонения на церковь. Он действовал так, как всегда действовали коммунисты — прихватить что-то чужое, и как-то это использовать.

Сейчас ситуация отличается от 1943 года. Наша церковь не находится на грани физического уничтожения, как это было тогда, и обладает своего рода влиянием. Поэтому использовать ее в своих интересах еще более предпочтительно. Это во-первых.

Во-вторых, к этому явлению можно подойти и по-христиански. Если коммунисты хотят выступать, как говорит Зюганов, политическим представителем православного русского мира, то это значит, что мы делаем что-то не так. В нашей церкви слишком быстро появилось много людей, которые всю жизнь были безбожниками – антихристианами, осознанно или нет. Теперь они с поразительной легкостью стали посещать богослужения, преимущественно пасхальные и рождественские, креститься, и даже поститься, не задумываясь всерьез о Христе, и не пытаясь переосмыслить свою жизнь, покаяться. Нет ничего удивительного в том, что в нашей церковной жизни стали доминировать люди, которые по существу не испытывают никакой потребности во Христе, потребности преобразиться духовно и стать христианами.

Церковь их привлекает потому что в ней, в отличии от изменчивого мира, ничего не меняется. По их мнению, в ней, как и в тоталитарном советском обществе не надо брать на себя ответственность, реализовывать свою свободу, а просто стройными рядами идти к какой-то там, безусловно, правильной, далекой цели. Тем более, что путь к этой цели, как и путь к коммунизму, представляется таким путем, где не нужно предъявлять претензий к себе, и если что-то не получается, то в этом можно обвинять других, и уже не мировой империализм, а бездуховный запад. Для них это путь, когда можно по-прежнему, как это привычно для них, искать врагов, но не в качестве агентов империализма, а еретиков, новообновленцев, геев, и всякого рода либерастов. Им проще говорить о ничтожестве запада и собственном величии, только с другим акцентом, что мы живем не в уникальной стране – Советском союзе, — строящей социализм, а в святой Руси. Естественно, она духовнее и правильнее других бездуховных» стран. То есть идеологемы остаются те же, непоколебенные, только внешне приправленные православной атрибутикой.

Сегодня от мирян и даже от священнослужителей мы меньше всего слышим о Христе, необходимости духовного преображения своей собственной души, своем собственном несовершенстве. Мы слышим о необходимости возродить великую страну, обличение происков многочисленных врагов, как внешних, так и внутренних, постоянное педалирование идеи, что пока бедная, но поэтому духовная, Россия противостоит бездуховному Западу.

Часто из уст священнослужителей слышатся те же самые, по существу не имеющие к христианству никакого отношения, политические слоганы, которые предлагают обновленные евразисты-сталинисты. Мы уже не отличаемся друг от друга. Самое страшное, что церковь перестает быть церковью Христовой, и становится общероссийской агитпроповской ритуальной организацией. Она сочетает в себе элементы агитпропа и комбината ритуальных услуг, в нечто прикладное, совершенно не касающиеся души человека.

Мы можем констатировать, что среди сторонников коммунистической партии есть люди, которые одновременно считают себя православными христианами. Это великое кощунство по отношению к тем священномученникам двадцатого века, которых совсем недавно мы прославили.

- Почему патриарх ничего не ответил Зюганову?
- Почему Святейший Патриарх не отреагировал не только на это заявление, но и ряд других, я не знаю. Это надо спрашивать у него.

Будучи профессором Санкт-Петербургской духовной академии, в своей преподавательской , публицистической и миссионерской работах, одной из своих задач я ставлю проявить у наших современников чувство вины и стыда за то, чем была наша страна семьдесят лет при коммунистах. Будучи членом синодальной комиссии по канонизации святых, подготовившей канонизацию собора новомучеников и исповедников российских, прославления новомученников, я всегда рассматривал эту канонизацию как непреодолимую преграду для соединения коммунизма и христианства.

Там, где появлялись коммунисты – там всегда начинались гонения на христиан, и там, где народы были по-настоящему христианские, коммунистам не удавалось придти к власти. В нашей стране коммунисты смогли не только захватить власть, но и правили в ней, и надо сказать, что коммунизм у нас никто не свергал, он сам сгнил, оказавшись неконкурентоспособным. Почему это стало возможным именно в нашей стране? Мне, как православному священнику, приходится констатировать то печальное обстоятельство, что русский народ, в отличие от других народов, оказался менее духовно подготовлен к тому, чтобы не поддаться соблазну коммунистического утопизма. Видимо, мои предшественники, православные священнослужители, воспитывая тысячу лет народ, не смогли воспитать у него такое христианское мировоззрение, которое позволило бы ему увидеть в коммунизме великий духовный соблазн.

- Получилось, что тысяча лет – коту под хвост?
- Нет. Если бы не было тысячелетней христианской истории России, то России не было бы вообще, как таковой. Но я задаюсь вопросом: почему одним народам удалось преодолеть соблазн коммунизма и фашизма, а другие народы поддались этим соблазнам? Для меня, как для христианина, священника, историка есть только один ответ. Когда люди по-настоящему воцерковлены, и у них в душе присутствует по-настоящему христианское мировоззрение, они способны преодолеть очень многие искушения, в том числе и в сфере политической, общественной и идеологической. Если этого мировоззрения нет, то легко поддаться соблазнам, и потом сочетать в своей жизни безбожный коммунизм и стояние в православном храме.

- Судя по отношениям церкви и власти, создается впечатление, что они уже почти одно целое. Но в тоже время, если влияние власти на церковь заметно, то влияние церкви на власть не ощущается, хотя бы потому, что отношение власти к народу не стало более христианским. Почему?
- Это как раз является свидетельством того, что церковь и государство не слились.

- А как же все эти публичные лобызания иерархов с чиновниками, дарения подарочков на церковные праздники?
- С кем только не целовались коммунистические вожди. Разве можно обольщаться подобного рода действиями? Характерной чертой современной власти является глубокая безыдейность. Периодически наши руководители осознают, что электорату нужно дать какую-то идеологию. Здесь возникает перспектива использования той же православной атрибутики.

Но во многих случаях реального сотрудничества церкви и государства сразу возникают проблемы. Введение курса ОПК в школах показало, что даже на уровне губернаторов, я уж не говорю о чиновниках системы образования, Церковь встречала с их стороны значительное сопротивление этому начинанию. На самом деле оказалось, что легко обозначить себя на пасхальном богослужении губернатору или главе администрации, и совсем другое дело, когда они в конкретной жизни решают конкретные проблемы.

Например, я убежден, что большинство наших государственных деятелей являются людьми глубоко нецерковными, хотя и заходящими в храмы. Если бы они действительно были христианами, то не было бы такой коррупции и злоупотреблений служебным положением, и всего того, о чем мы с вами хорошо знаем. Вера без дела мертва. Поэтому, когда я смотрю на дела многих государственных деятелей, то отдаю себе отчет в том, что для них ничего не стоят их лобызания и стояние в качестве подсвечников на пасхальном богослужении.

Надо сказать, что мы живем в одной из самых дехристианизированных стран мира, где дехристианизирован не только сам народ, но и правящий класс. Быстро воцерковиться не удастся. Кто является церковным человеком? Отнюдь не тот, кто крещен, и считает себя православным человеком, а тот, кто причащается хотя бы раз в год. Таковых у нас в стране и пяти процентов не наберется. И это наш актив, хотя и в нем существует разного рода люди. Остальная масса крещенных или некрещеных, иденцефициирующая себя как православные или нет — это крещеные или некрещеные безбожники. Такова реальность и дела их свидетельствуют об этом, как и по дела некоторых наших руководителей . Какую бы черкеску после Крымска не одел Ткачев, хочется сказать: «Черкеска на тебе есть, а креста – нет». Хотя не сомневаюсь, что он его носит.

- Почему некоторые заявления священников, все эти стояния напоминают дремучее Средневековье?
- «Русь крещена, но не просвещена». Эти слова Лескова актуальны и для нашего времени. Значительная часть, даже ходящих в храмы, христиан не обладает осмысленным, продуманным христианским мировоззрением. Им хочется ощущать причастность к церковной жизни, проявить несформировавшееся у них христианство. Вот тогда и проявляются привычные атрибуты того самого ритуального бытового народного благочестия, которое веками было у большинства христиан на Руси. Наши крестьяне веками старались быть благочестивыми и благонравными, могли строго соблюдать посты, но при этом на вопрос «Что такое Троица?» отвечать: « Иисус Христос, Богородица и Николай Чудотворец».

Один из авторитетнейших обер-прокуроров Синода Победоносцев в конце девятнадцатого века говорил: «Наш народ ничего не понимает в богослужении, а из молитв знает только «Отче наш», и то часто читает его с ошибками». С другой стороны, чудотворные иконы и мощи, пышные церковные праздники, знание какому святому в каком случае молиться и к каким мощам прикладываться заменяло полнокровное христианское мировоззрение.

Поэтому есть высокие примеры благочестия немногочисленных святых, и лежащая, по существу, в язычестве повседневная жизнь большинства православных христиан. Это проявило себя в 1917 году, и проявляет себя и сейчас.

Путешествия по святым местам, паломничество на Афон, пожертвования на храмы не мешают нашим чиновникам брать взятки и разворовывать страну. Они свой обет перед Богом, как они его понимают, выполняют: приняли крещение, посетили на комфортабельном транспорте Иерусалим. Помните, как говорили про партноменклатуру «Народ и партия едины, раздельны только магазины?». Вот и для них тоже самое, только на уровне церковной жизни: вип-паломники, вип-прихожане. Не случайна была и вип-очередь к поясу Богородицы.

Это говорит о том, что они не имеют никого представления о подлинном христианстве.

- Как вы относитесь к тому, что при помощи РЖД и федеральных каналов рекламируется не относящийся к христианству обычай т.н. сошествия святого огня перед Пасхой?
- Действительно, в девятнадцатом веке в России никогда не вспоминали о благодатном огне, несмотря на то, что паломничество в Святую Землю было весьма распространено. Очень образованный наш церковный иерарх, епископ Порфирий (Успенский) основываясь на свидетельствах самих греческих священнослужителей отмечал, это всего лишь благочестивый обычай, а не какое-то чудо. Но надо сказать, что для нашего недоразвитого в христианском отношении религиозного самосознания неофитов, подобного рода впечатляющие эффекты необходимы.

- Это поддерживается и трансляцией по центральным каналам…
- Да, и появляется ощущение, что мы из христиан превращаемся в огнепоклонников. Все-таки главное чудо, которое оставил нам Христос – это Святая Евхаристия. На литургии вино и хлеб становятся Телом и Кровью Христовыми. Вот главное сверхъестественное явление в церковной жизни. Но люди готовы любыми путями добираться до этого благодатного огня, проходя мимо совершающейся каждый день божественной литургии. Это полный перекос сознания. То, что это стало популярно именно сейчас, в начале 21 века, говорит о наличии в сознании современных, новообращенных христиан рудиментов архаичного самосознания. Отсюда и ощущение чего-то средневекового.

Более определенно о благодатном огне говорил в своем основательном докладе еще в 1949 году, в стенах Ленинградской духовной академии крупный литургист, профессор Николай Дмитриевич Успенский рассказывал, как исторически складывался этот литургический чин, отнюдь не имевший элементов самопроизвольного возгорания огня. Лампады гасились, а потом в определенное время определенным образом зажигались. Этот обычай был на протяжении многих веков. При нашем общем невежестве мы забыли даже то, что знали наши предшественники.

- Греки, как известно, те еще сказочники…
- Епископ Порфирий (Успенский) писал, что рассказывавшие ему о благодатном огне греческие епископы на его вопрос «Зачем же они поддерживают эту легенду?», отвечали: «Если мы скажем, что происходит на самом деле, нас просто растерзают».

Многие наши священники, несклонные верить в подлинность самовозгорания этого огня, утешают себя тем, что на данном этапе, для стимулирования в людях религиозных чувств, надо дать им что-то ясное и просто впечатляющее.

С моей точки зрения, это духовная дезориентация. В пасхальную ночь нужно молиться на божественной литургии, и причащаться святых Христовых тайн. Именно тогда, через таинство евхаристии мы причащаемся к Христу. А все это уходит на второй план в ожидании благодатного огня.

- У Чехова есть рассказ «Красная горка», где он описывает, как обыватели ходили по церковным праздникам на кладбище, пили-ели около могил. Насколько известно, это не совсем православная традиция, но она была и в православной империи, и поддерживается людьми до сих пор. Как вы относитесь к этому?
- Подавляющая часть христиан в Российской империи причащалась только раз в год. Их религиозная жизнь была связана с бытовым исповеданием своей веры. Что такое вкушение пищи на кладбище? Это рудимент языческой тризны, когда с покойником нужно было разделить трапезу, чтобы он остался удовлетворенным. Никакого отношения к христианству это не имеет, и церковный устав таких тризн не предполагает. Это то, что мы называем народным благочестием, и забываем, что оно сегодня аккумулировало в себе непреодоленные нашими предками языческое сознание.

Вот почему, начиная с Киевской Руси, приходится говорить о двоеверии нашего народа, умевшего сочетать в своей религиозной жизни внешние элементы церковной жизни и глубокие переживания языческого характера. Зачем язычник обращается к своему богу? Чтобы он помогал ему обустроить жилье. Христианин обращается к Христу, потому что хочет преобразить самого себя. Он неудовлетоворен собой, и вдохновлен величием Христа. Вот почему среди тех, кто сначала ходили за Христом, и кричали «Дай, дай нам чуда!», а потом «Распни его!», подлинных учеников было немного.

Если в нашей стране жизнь станет благополучнее, если начнут нормально функционировать системы здравоохранения и социального обеспечения, правоохранительные органы, то наши храмы опустеют.

- Как в Европе?
- Да. Потому что большинство людей – это закон человеческого естества – обращается к Богу, чтобы что-то получить от него, чтобы он сделал лучше их жизнь на земле. Если что-то удается сделать человеческими усилиями, то многим людям Бог становится не нужен.

- Значит, верно учили в советское время: христианство – это религия униженных и оскорбленных?
- Это как раз не имеет отношения к христианству. Подлинное христианство религия немногих, она аристократична, подлинных христиан всегда было и будет немного.

- Что происходит с церковными образованием. С одной стороны чаплиниада с другой – средневековое мракобесие. В девяностые годы в священники брали чуть ли не от станка. Но сейчас когда обстановка более или менее успокоилась, а где результат?
- Не успокоилась. До сих пор половина духовенства не имеет богословского образования.

- И они служат?
- Да. При рукоположении очень многие архиереи не требуют диплома об окончании семинарии или академии.

- Получается, что священник может быть неграмотным человеком?
- В принципе, да… А что вы удивляетесь? Если вспомнить историю, то система духовного образования появилась в России только в начале восемнадцатого века. До этого можно было встретить неграмотных священников. Просто они с детства зазубривали наизусть те тексты из богослужения, которые необходимо произносить священнику.

В девяностые годы ситуация сложилась так, что нужно было, как казалось, открывать больше храмов. Из духовных школ тогда было три семинарии и две академии, потом стали открываться другие. Это породило серьезную проблему. Сегодня из сорока семинарий настоящими можно назвать не более десяти. Остальные очень ущербные, провинциальные школы, которые готовят по существу недообразованных священнослужителей. Когда они попадают в духовную академию, то не способны в ней учиться, их нужно заново переучивать.

- Но мне же никто не разрешит управлять самолетом, если у меня нет специального образования.
- Это основная проблема. Те, которых нарукополагали в девяностые, продолжают служить, и проповедуют «от ветра голова своея». Поэтому подчас от священников можно услышать диковинные вещи, не имеющие никакого отношения к богословской традиции Церкви. Это печальное наследие девяностых годов. Подавляющее число священников, особенно в провинции, не имеют ни то, что богословской, но и общей культуры.

- Что же будет дальше?
- Мы стараемся хоть что-то изменить, но ситуация такова, что страна пребывает в демографической яме. К нам, в академию поступает очень мало абитуриентов. Престиж духовной школы, как и церкви, сегодня гораздо ниже, чем в начале девяностых. Дети из приличных семей в духовные школы поступают редко.
Семинарий у нас стало больше, но не все, кто их окончил, становятся священниками.

- Куда они уходят?
- В светские учебные заведения. Это, наверное, нормально. Потому что человек, учась в духовной семинарии, должен определить для себя: нужно ли ему быть священником?

До революции, в отличие от сегодняшнего времени, очень редко рукополагали в священники без духовного образования. Сейчас это делают с легкостью.

- Приходя в храм человек в первую очередь сталкивается с т.н. бабульками, которые начинают советовать как стоять, креститься, куда, чего. Слышал, что среди них много бывших партийных работников и даже гебешников. Насколько это верно?
- Теоретически покаяться может и партийный работник, и гебешник покаяться, хотя бывает это редко. Важно другое. Что такое современные бабульки в храмах? Это комсомолки шестидесятых-семидесятых годов. Эпоха патриархально-церковных старушек уже давно прошла. Мы сталкиваемся в храмах с людьми, у которых советский менталитет. Они пришли в храм от одиночества, ожесточенности. Они ничего не знают, но уже готовы учить. Они не готовы проявлять терпимость и доброжелательность, а наоборот – грубы и не добры, бывает и такое. Мы можем, например, увидеть в церковной лавке "православно" одетую женщину, ведущую себя хуже, чем расписанная косметикой девица из супермаркета.

- Настораживает и некая зомбированность в их поведении…
- Это перманентное состояние советского человека, которому очень хорошо от того, что ему не надо думать. Раньше за него думала партия, теперь – церковная иерархия.

- Вы читали отчеты с судебного заседания Пуси Райт? Помните, там была работница свечной лавки в ХХС, которая говорила, что она испытала моральные страдания после акции, и теперь плохо дает сдачу?
- Было обидно видеть, как унижается церковь в лице этих обвинителей на процессе.

- Какое у вас отношение было к этому процессу?
- То, что в целом эта хулиганская выходка давно была бы забыта, если бы к этим женщинам отнеслись снисходительно, дав нравственную оценку безобразному поступку. Нужно было этих женщин оставить на попечении их собственной совести, а сейчас получилось, что все больше приличных людей им симпатизирует, и осуждает церковь.

Я в недоумении: почему никому не пришла в голову мысль взять их на поруки, и освободить под залог? Кому, как не церкви нужно было выступить с такой инициативой? Она должна была дать им шанс переосмыслить свое отношение к церкви. Они могли бы согласиться, и это было бы покаянием. Они могли бы отказаться, и тогда стало бы ясно, что тут церковь ничего поделать не может. Но даже этого не было предпринято.

Я уж не говорю о том, как церковь могла смириться с тем, что вопреки нашей конституции, в обвинительном заключении были ссылки на церковные документы? Это были неправильные ссылки. Вместо того, чтобы отмежеваться от процесса, подчеркнуть свое неучастие в этом странном судилище, мы не дистанцировались от него.

- Во время процесса вспомнили историю, как папа римский пришел в тюрьму к покушавшемуся на него, и простил его.
- Католическая церковь умеет использовать подобные ситуации для своего пиара. Мы даже этим себя не утверждаем.

- Вызывает озабоченность клерикализации общественной жизни. Священники всюду – в школах, армии, телевидении, СМИ, собраниях… Некоторую часть граждан это пугает. Нужно ли церкви быть везде?
- Мы живем в эпоху, когда значительная часть людей имитирует какую-то деятельность, не делая ничего. Обратите внимание, какое количество людей сегодня работает в охране. Что это за работа?

Вот вы сказали про деятельность церкви в армии. Это чисто пропагандистская акция. Ни офицерскому составу, ни рядовому составу в большинстве случаев священник не нужен.

- На одной из авиабаз в Северо-Западном округе есть плакат «Молитва летчика перед полетом».
- Я прослужил три года на флоте, и знаю, как легко организовать для военнослужащих любое мероприятие. Политруков сейчас нет, но заменять их кем-то надо.

Среди молодежи людей с религиозными запросами очень немного. Более того, в нашу армию попадают люди, в основном, из неблагополучных семей, менее образованные и социально-отсталые. А среди низового уровня молодежи религиозность еще меньше распространена. Так что, это все кампанейщина, имитация участия при полном отсутствии подлинного участия.

- Как вы относитесь к размножившимся православным СМИ?
- Да, существует телеканал «Союз», и было бы лучше, если бы он не существовал. Потому что у него нет интеллектуальных ресурсов, чтобы заполнить 24-часовой эфир содержанием.

С другой стороны, существование таких медийных ресурсов оправдано. Они очень разные. Сравните радио «Радонеж» в Москве и «Град Петров» в Петербурге.

Это очень серьезное дело, и учитывая, что подлинно образованных, культурных священнослужителей у нас не очень много, то нужно быть очень избирательным. Если мы возьмем, к примеру, интернет-ресурсы, то можем встретить порталы, которые активно работают, но которые скорее дискредитируют церковь. Например, «Русская народная линия». Но есть и культурный православный ресурс – «Православие и мир».

Надо сказать, что сейчас от имени церкви выступают СМИ, обозначающие себя, как церковные. Они формируют у многих православное, как им кажется, мировоззрение, но на самом деле к христианству это имеет мало отношения.

- Простите, никак не могу понять. Вы высказываете критические, и даже может показаться, резкие замечании в адрес РПЦ, но все равно остаетесь в ней.
- Церковь не КПСС. Я не маргинал в церкви, занимаю определенные должности, преподаю в академии. Это позволяет мне высказывать свои взгляды в аудиториях, церковных учреждениях, и хотя у меня находятся оппоненты, у меня есть и единомышленники.

Патриарх Кирилл, будучи жестким администратором, отдает себе отчет в том, что если в церкви будет единомыслие и единогласие, то она начнет просто загнивать.

Самые яростные нападки несогласных со мной, я встречаю в церковной среде. Например, у меня диаметрально противоположные взгляды в отличие от заведующего церковно-исторической кафедрой Московской духовной академии по многим вопросам. Плюрализм в церкви существует, и это нормально. У нас ведутся дискуссии, и это связано с тем, что мы по-разному видим будущее церкви.

- Вы были членом комиссии по канонизации. Почему вас «ушли» из нее?
- Я остаюсь ее членом. Это мои оппоненты очень хотели, чтобы я ушел.

Синодальная комиссия по канонизации святых существует с 1987 года, я являюсь ее членом с 1993 года. Но еще несколько лет я был членом епархиальной комиссии по канонизации, она готовила предварительные документы. Однако, ее председатель и секретарь сделали мое пребывание в ней неприемлемым, и я написал прошение с просьбой освободить меня от обязанностей в ней. О чем и было официально сообщено. «Русская линия» пыталась представить это так, как будто митрополит вывел меня из состава синодальной комиссии после того, как вышла одна моя книга, и началась полемика вокруг нее. А членом синодальной комиссии я по прежнему остаюсь.

- Где же, простите, чудеса новых святых?
- При прославлении мучеников наличие чудес необязательно. Это единственный чин святых, когда чудотворение необязательно. Важно лишь установление мученической смерти.

Что касается чудес, то о них всегда было принято говорить реже, чем принято считать сейчас. Даже в средневековые времена, когда люди были более открытые, доверчивые и не столь рациональные. Сейчас чудеса бывают крайне редко. Чудотворение обязательны при канонизации преподобных, святителях, но не мучеников.

- А что с Романовыми?
- Они страстотерпцы. Это один из видов мученического служения. Православный государь, принимающий безвинно смерть с христианским смирением.

Некоторые церковные силы пытались воздействовать на нашу синодальную комиссию с тем, чтобы мы предложили прославление царской семьи по формуле «Великомученники от жидов умученные». Но наша комиссия не пошла на поводу у этих мракобесов.

- А что, есть и такая формулировка для святых?
- Такую предлагали. Считали, что убийство было ритуальное. Оно ритуальным не было, и мы показали это в своих документах, которые послали на Собор.

Если говорить о евреях, то среди непосредственных убийц царской семьи еврей был только Юровский, и то принявший лютеранство незадолго до революции. Все стрелявшие были в основном русские. Потому что латыши и венгры, охранявшие семью, отказались участвовать в расстреле.

- Но также известно, что Ленин обсуждал с Троцким судьбу Николая Второго…
- Они обсуждали идею о суде над государем. Решение о расстреле принял Уралсовет. Также было решено объявить об убийстве царя, но скрыть факт убийства всех членов семьи.

- Вам знакомо имя Михаила Ардова?
- Он не канонический священник. Сейчас он пребывает в церкви, которая тоже не является каноничной, никем не признающейся в православном мире. Будучи рукоположен когда-то в священники, и перейдя в эту церковь, Михаил Ардов священником считаться уже не может. Хотя будучи образованным и остроумным человеком, он иногда высказывает очень умные мысли, в том числе и о нашей церковной жизни.

- Он утверждает, что процесс объединения РПЦ и Зарубежной РПЦ был хорошо спланированной акцией КГБ, и был направлен, прежде всего, на захват собственности Зарубежной церкви. Насколько он прав?
- То, что государство поддерживало этот процесс, очевидно. Для нашей власти это важно. Она хочет перевести в орбиту своей деятельности то, что осталось от русской эмиграции. Более того, русская эмиграция мечтала вернуться в Россию, когда в ней будут возможны свободная политическая и общественная деятельность, чтобы принять в них участие. Однако, жизненные стандарты в современной России и на Западе сегодня разнятся между собой, и эмигранты не возвращаются в Россию. Но идея как-то воссоединиться и влиять на нашу жизнь, не покидала их.

Спецслужбы контролируют все, что происходит во взаимоотношениях российских граждан с иностранцами. Но будучи непосредственным участником процесса воссоединения наших церквей, могу сказать, что не ощущал присутствия именно спецслужб. Более того, я видел, как в чем-то наивные представители зарубежного духовенства, были исполнены ощущения, что они могут кардинально изменить нашу церковную жизнь. На самом деле этого не случилось.

Надо сказать, что в этом переговорном процессе имели место позитивные моменты. В качестве трех условий воссоединения представители Зарубежной Церкви выставили канонизацию новомученников, в том числе царской семьи, осуждение политики митрополита Сергия и осуждение экуменической деятельности. Первые два вопроса были сняты благодаря деятельности нашей Синодальной комиссии по канонизации святых. В нашей Церкви были прославлены члены царской семьи, также были прославлены в качестве новомучеников и те противники митрополита Сергия, на которых он налагал церковные запрещения. Прославив противников митрополита Сергия среди сонма святых, наша церковь провозгласила, что она не считает политику Сергия (Страгородского) безусловно правильной и в какой-то степени отмежевалась от нее. Для зарубежников это было очень важно.

Другое дело, что прославить противников митрополита Сергия гораздо легче, чем пытаться изменить нашу церковную политику, сделать ее созвучной их заветам. Скажем, митрополит Кирилл (Смирнов), назначенный патриархом Тихоном патриаршим местоблюстителем, подчеркивал, что церковь должна быть свободна от оков какой ни было политической миссии в отношении к любому государству, тем более богоборческому. Зарубежники увидели в нашей канонизации решение вопроса о покаянии в сергианстве.

- Как вы думаете, насколько важно для РПЦ строительство в Париже собора и культурного центра за 50 млн евро, которые пообещал выделить Путин? Нужно ли пропагандировать православие на Западе?
- В Париже есть собор Александр Невского, и нет никакой необходимости таких капиталовложений. Если бы эти средства были вложены в образование, миссионерскую деятельность и другие церковные проекты, то это было бы гораздо важнее. Должен сказать также, что, несмотря на часть возмутительно жирующих столичных священников, у нас есть сельские священники, которые живут в нищенских условиях. Некоторые наши духовные школы влачат жалкое существование. Вот на что нужно было бы употребить эти средства.

- Еще президент Медведев обещал патриарху 3 млрд. рублей на восстановление Новоиерусалимского монастыря. Этой суммы хватило бы пенсионному фонду средней российской губернии. Почему церковь с легкостью принимает такие щедрые подарки от власти?
- Русская православная церковь понесла колоссальный урон в советское время. Кто как не государство, разрушавшее храмы, должно их восстанавливать? Другой вопрос: нужно ли восстанавливать все то, что было разрушено? Правильно говорят, что церковь держится не бревнами, а ребрами. То есть на людях.

Мы пошли по пути восстановления церквей, не задумываясь: а нужны ли они? Ведь в сельской местности многие восстановленные храмы пустуют, потому что вымирают окружавшие их деревни. Для чего нужны многочисленные храмы в центре города, когда их нет в спальных районах?

Нужна разумная политика. Нельзя восстанавливать все, что было разрушено. На прежнем уровне все равно не сделаем, получится сомнительный новодел, а средства будут вкладываться в стены, камни…

- Откаты…
- Естественно. Церковь еще больше будет вовлекаться в сомнительную современную экономическую жизнь. Это приведет к духовному растлению духовенства и мирян.

- Если государство выполняет свои обязательства за разрушенные храмы, то почему церковь сама до сих пор не покаялась за сотрудничество с богоборческим режимом?
- Случаи такого покаяния были. Например, ныне находящийся на покое митрополит Виленский и Литовский Хризостом. Но таких случаев, действительно, немного. Я думаю, что необязательно это делать публично, как сделал владыка Хризостом, хотя ничего страшного в этом нет. Важно, чтобы мы внутри церкви знали своих «героев». Но еще важнее, чтобы те, кто «героически исполнял свой гражданский долг» в богоборческое время советской власти, вели себя качественно иначе сейчас. К сожалению, надо признать, что покаяния этих деятелей нет, что кажется странным с христианской точки зрения. Кому как не христианину нужно покаяние? Пока ты носишь в душе какой-то грех, тебе самому будет хуже.

Один немолодой священник, хорошо знавший специфику советской действительности, как-то мне говорил: «Обратите внимание на старых священников. Особенно на тех, кто много кричит о патриотизме и великой России. Они точно были стукачами». «Почему?» — спросил я. «Потому что у него возникает необходимость психологической компенсации. Он не может признать что проявил слабость, сотрудничая с властями, и хочет обосновать это тем, что служил не им, а родине, которая всегда была великой святой Русью. На самом деле, это лукавство. Грех должен быть обозначен как грех. Это в интересах самого грешника.

- Недавно патриарх приезжал на освящении храма при академии ФСБ…
- Нынешняя ФСБ не проводит гонения на церковь.

- Но в кабинетах ее сотрудников до сих пор можно встретить портреты Дзержинского.
- Поэтому мне кажется, было бы уместнее поставить в качестве условия пребывания храма при академии ФСБ отсутствие, допустим, портретов Дзержинского. Есть ли надежда, что новые сотрудники ФСБ станут лучше? ФСБ , как и любая спецслужба нужна. Другой вопрос: какой она будет? Впрочем, этот вопрос можно обращать и к Церкви.

Вообще, мне кажется, что «эпоха» ведомственных храмов прошла. До революции каждый госслужащий и учащийся раз в год должен был причаститься, и принести справку об этом начальству. Сейчас реальность такова: практикующих христиан среди госслужащих и военных ничтожно мало, и никто от них не требует православной веры. Есть, правда, не совсем вменяемый, по моему мнению, владелец некоего ОАО, который требует от сотрудников, чтобы они венчались, причащались и совершали молитвенные правила.

Я не вижу нужды в ведомственных православных храмах, и не могу понять, почему строится храм при академии ФСБ, там нет такого количества практикующих христиан. Если это попытка таким образом их воцерковить, то это нужно делать не в храме, а за его пределами. Через те же СМИ.

- Вы доверяете тем публикациям, где раскрывается гебешный псевдоним патриарха?
- Серьезных публикаций ничтожно мало. В конце 1991 года, при активном участии группы депутатов Верховного Совета России, в которую входил бывший священник Глеб Якунин, были опубликованы псевдонимы агентов. После этого серьезных публикаций не было. К тому же, всем известно, что сейчас идет ужесточение должностных инструкций, разрешающих доступ к архивам.

- Значит, не верите?
- Будучи историком, в таких вопросах я должен руководствоваться не своей верой или неверием, а конкретными доказательствами. Соприкоснувшись по роду своей деятельности, с материалами ГПУ, НКВД и даже КГБ, знаю, что там были и фальсификации.

Я знаю, что очень достойный и много сделавший для церкви митрополит Мануил (Лемешевский) имел агентурные клички «Воробьев» и «Листов». Он сотрудничал со спецслужбами с конца двадцатых годов, несмотря на то, что сам был узником советских лагерей. Эти документы я видел, и могу сказать, что тут сомневаться не приходится.

В советское время практически со всем духовенством проводились «беседы». Я поступал в духовную семинарию в 1985 году, и уже был подвергнут профилактической беседе с майором госбезопасности. Потом, когда семинаристы становились священнослужителями, спецслужбы пытались ввести их в свою работу на уровне подписки о сотрудничестве с получением псевдонима. Мы можем только предполагать, сколько было таких «сотрудничающих». Я думаю, что не пять и не десять, а пятьдесят процентов духовенства давали подписку о сотрудничестве.

Мотивы могли быть разные. Кто-то хотел таким образом сделать карьеру, кто-то послужить церкви в тех условиях, которые существовали. В любом случае, подобный шаг является шагом, который предполагает в человеке дальнейшее покаяние. Я могу предполагать, что немало священников, которые начинали свое служение в шестидесятые-восьмидесятые годы, имели свои псевдонимы.

- Но появляется много вопросов, если вспомнить карьеру патриарха. После окончания духовной академии его посылают в Женеву…
- Прекрасная карьера была у Александра Николаевича Яковлева. Это пример настоящего антикоммуниста. Он вышел из русской крестьянской среды, и, будучи партаппратчиком, смог пересмотреть свое коммунистическое мировоззрение. Его позиция достойна уважения.

Понимаете, мерзость советского времени заключалась в том, что она ставила людей в такие условия, что нужно было быть или героем, или подлецом. Промежуток был очень ограниченный. Человек, который хотел реализовать свой талант, должен был вступать в партию. Люди шли на компромисс – что в церкви, что в миру.

Слава Богу, мне только краешком удалось соприкоснуться с этой системой. В семинарию я поступил в 1985 году, а через несколько лет система стала давать сбои, и стало уже не до вербовки каких-то студентов духовных школ. Но я прекрасно отдаю отчет, через что проходили священники советского времени. Человек мог держаться пять, десять лет, а потом сдавался. Но наличие агентурного псевдонима не могло означать, что человек был христопродавцем. Каждый случай нужно проверять отдельно.

В свое время митрополит Сергий (Старгородский) пошел на главную уступку советской власти. Он согласился делать епископские назначения по согласованию с ГПУ. С этого момента советская власть добилась того, что после войны ни один епископ не мог рукоположить священника без предварительного согласования с уполномоченным Совета по делам Русской Православной Церкви, то есть офицером госбезопасности. Все кадры в церкви были поставлены под жесткий контроль.

Тем не менее, это не мешало священникам подчас быть независимыми. Были и такие, кто свободно и честно исполняли свой долг. Можно вспомнить и отца Александра Меня.

- Много писали о вашей панихиде по солдатам власовской армии. Это была ваша инициатива или к вам кто-то обратился?
- Ко мне обратились прихожане. Проблемы тут никакой нет. Церковь на то и церковь, чтобы молиться о тех, кто принял смерть, являясь крещенным человеком. Участники власовского движения были разные люди. Среди них были те, кто сознательно перешел в него, чтобы воевать с Красной армией, и отомстить за трагические судьбы своих семей.

Если священник ходит в тюрьму к палачам и убийцам, то что такого в том, что он молится за людей, который стали жертвами войны? На войне чаще всего люди погибают не потому что они сознательно идут на смерть, а потому, что их мобилизовали, и заставляют убивать себе подобных, чтобы не быть убитыми самому.

Почему мы не задумываемся о том, что в советское время было так много людей, готовых воевать против советского государства? Это очень важно понять. Потому что тогда государство уничтожало русский народ.

На своих панихидах по власовцам я пытался показать присутствующим духовный смысл того, что мы делаем. Речь шла не о прославлении и героизации власовцев, причем личность самого генерала Власова лично мне кажется несимпатичной. Я слышал свидетельства непосредственных участников этого движения, и они говорили о нем много нелестного. Вот начальник его штаба генерал Трухин был идейным и принципиальным человеком, а не оппортунист, каким может показаться Власов. Бывший офицер императорской армии, он перешел в Красную армию, потом, разочаровавшись в коммунизме, стал ее противником.

Война – это величайшая трагедия, и если уж церковь вспоминает ее, и уж тем более Вторую мировую, то она должна не громыхать молебнами о победе, а молиться о том огромном количестве русских людей, которые погибли в ней. Молиться нужно обо всех, жертвы многочисленны. Задача церкви не вдохновлять военнослужащего на победу в войне, а напомнить ему, что он христианин, которого мобилизовали, и дать ему почувствовать что он идет на страшное духовное дело: «Ты не можешь не убивать, но если будет возможность не проливать кровь – прояви великодушие». Нужно молиться, чтобы человек сохранил свою христианскую сущность во время войны.

У нас очень языческое восприятие войны. Церковь не должны выступать, как агитатор и пропагандист какой-тот одной стороны на войне. Потому что заповедь «Не убий» на войне не отменяется. Это понятно при спокойном и здравом размышлении, но в том общественном раже, в котором мы живем, об этом уже давно забыли.

Вообще, наша пропаганда как-то странно устроена. Главным событием в нашей истории считается Вторая мировая война, а Первая практически предана забвению. Это очень тревожный симптом. Это говорит о том, что за семьдесят лет советской власти мы отторглись от нашей истории. При этом Вторая мировая оказалась во многом мифологизирована в советское время. А ведь она была одной из самых страшных трагедий нашего народа.

Трагедия в том, что положив огромное количество людей, наш народ не освободился от большевиков. Он победил фашизм, но не победил коммунизм. Но самое страшное то, что Сталин победил такой ценой, что после огромных потерь русского народа его сопротивление сталинизму было невозможно. Произошло обрушение на генетическом уровне русского народа. К потерям в войне можно прибавить и потери от Голодомора, коллективизации, Большого террора и гражданской войны. Происходила гибель преимущественно лучших людей, активных, и в том поколении, которое выросло после войны, уже было много неполноценных семей, безотцовщины. Поэтому сейчас так сильно обнажились все проблемы в обществе. Народ духовно надорвался за время коммунистического правления, и не может жить полноценной духовной жизнью.

- Сейчас появилась мода на духовников. Говорят, что духовник есть даже у Путина, других людей из власти. Вы знаете, они как-то влияют на своих подопечных?
- Архимандрита Тихона я знаю лично, и он мне прямо говорил, что не является духовником Путина. Я думаю, что у нашего президента главный духовник – это он сам.

Что такое духовник? На самом деле, это не духовный отец, который определяет волю. Такие отношения редко складываются, и то в условиях монастыря. Духовник – это постоянно исповедующий священник. У многих православных людей нет постоянно исповедующих священников, исповедь происходит в переполненных храмах, как на конвейере. Мне кажется, говорить о подлинных взаимоотношениях духовника со своим духовным чадом можно в редких случаях.

Интересный феномен получается, когда богатые новые русские начинают воцерковляться. Положение духовника становится очень сложным – он должен подстраиваться под него, чтобы не остаться без его участия в приходской жизни. Но еще большей серьезной проблемой является то, что большая часть людей не испытывает потребности в исповеди, а привычки исповедовываться у них нет. Отсюда разного рода имитация исповеди. Некоторые считают, что исповедь это некий психотерапевтический сеанс, и говорят о своих проблемах, но это не может быть темой исповеди.

- Говорят, что губернатор Полтавченко очень верующий человек. Это как-то сказалось на жизни епархии?
- Я с ним лично не знаком, поэтому ничего не могу сказать.

Что касается его участия в жизни нашей епархии, то у меня нет опыта общения с его окружением.

- Как вы думаете, почему церковные деятели, как и светские начальники, склонны видеть в Западе врага России? Почему им свойственно негативно высказываться и о либеральной демократии, и ювенальной юстиции, и культурологических европейских ценностях?
- Мне кажется, что идет эксплуатация доставшихся из советского прошлого стереотипов. Собственное величие можно утвердить только унижая кого-то. Вот и получается: мы хорошие не потому, что у нас есть что-то позитивное, а потому, что у них, наших ближних еще хуже.

Если запад и гниет, то до духовной смерти ему далеко. Ни в одной западной стране так долговременно и основательно не уничтожали церковь, как это было у нас. Для меня это свидетельство того, что на Западе христианские ценности имеют больше влияние на жизнь общества и государства, чем у нас. Поэтому я не считаю, что запад более бездуховный, чем мы.

Там тоже есть проблемы, но чтобы их понять, нужно прислушаться к тому, что говорит о них римско-католическая церковь. Она достаточно независима от государства и общества.

Да, есть крайности в ювенальной юстиции, хотя нам ли опасаться ее, зная в каком плачевном состоянии находится наша семья. Да, недопустимы популяризация и допущение однополых союзов и их государственная регистрация. Но с моей точки зрения, выходящие на западе журналы «Плебой» и «Максим» развращают молодежь меньше, чем жизнь в общежитиях и коммуналках, где в советское время дети видели совокупляющихся родителей.

Мы говорим, что на западе общество потребления, но такой тяги к деньгам, такой корысти, как в нашем обществе, на западе нет. И это понятно – потому что у нас общество завистливых бедняков. Такими нас воспитывали семьдесят лет. Мы могли только утешаться тем, что трудящиеся на западе живут еще хуже. Правда, потом выяснилось, что это не так.

Запад научился обезвреживать собственные вредоносные явления. Помните, как сказал Черномырдин: «Призрак коммунизма бродил по Европе, а остановился у нас». Действительно, коммунизм порожден западом, но остановился на житье-бытье в России. Мы оказались неспособными преодолевать западные искушения.

Свобода и гласность для нас пока непривычны, а на западе они многие вещи делают публичными для популяризации, и одновременно для осуждения. Поэтому, как мне кажется, у запада надо многому учиться, но это не значит, что воспринимать надо все.

- Как вы думаете, есть ли будущее у РПЦ, если у нее не будет поддержки государства?
- Конечно, есть. Потому что это церковь Христова, и врата ада не одолеют ее.

- В некоторых храмах появилась т.н. казачья охрана, и как говорят сами так называемые казаки, в России церкви всегда охранялись казаками. Так ли это?
- Это полная ерунда. Я вообще не считаю их казаками. Это ряженые.

Казак – это воин-земледелец. А эти люди маргиналы, и до революции не входили бы в казачье сословие в силу образа своей жизни и деятельности.

Тут опять имитация , на этот раз имитация приобщенности к исторической традиции. Казачество – это сословие, которое почти полностью было уничтожено и сейчас невосстановимо, и имитировать его существование просто кощунство.

- Почему в храмах запрещено фотографировать?
- Я не знаю, какие могут быть мотивы..

- Одна из служащих объяснила мне так: после фотографирования в храме появляются флюиды. Я, конечно, поинтересовался, что у нее было в школе по физике, но…
- Я думаю, что среди церковных и воцерковленных людей много разных людей. Очевидно, что после семидесяти лет атеизма мы будем еще десятилетия переживать эпоху религиозного невежества. Оно проявляется у людей церковных и воцерковленных разного рода странностями. Одно из проявлений странностей вот это, что фотографирование в храме может как-то осквернить святыню. Это предрассудок.

Источник: ПРАВОСЛАВИЕ И МИР  Ежедневное интернет-СМИ 

"МЫ ДО СИХ ПОР НЕ ОСОЗНАЛИ ТОГО ПОРАЖЕНИЯ, КОТОРОЕ МЫ ПОТЕРПЕЛИ"


На вопросы портала "Россия в красках" отвечает Протоиерей Георгий Митрофанов – Профессор Санкт-Петербургской Духовной Академии, член комиссии Русской Православной Церкви по канонизации святых, настоятель храма святых первоверховных апостолов Петра и Павла при Университете Педагогического Мастерства.
 

- Дорогой отец Георгий, недавно вышла в свет Ваша книга «Трагедия России. Неизвестные страницы истории XX века», которая вызвала достаточно серьезный резонанс и полемику в общественной жизни не только России, но и в Русском Зарубежье, в Европе и даже на Ближнем Востоке. Расскажите, как возникла идея написания этой книги, какой посыл Вы хотели передать и церковной аудитории, и светскому обществу.
- Я являюсь священником и одновременно церковным историком, и в ходе своей жизни, пастырской деятельности, преподавательской деятельности я постоянно размышлял о том, что же произошло не только с Россией, но и с Русской Православной Церковью в XX веке? Моя многолетняя преподавательская деятельность, работа в Синодальной комиссии по канонизации святых, преподавание именно истории Русской Православной Церкви XX века, постепенно позволили мне для самого себя ответить на вопрос о том, как происходили гонения в нашей стране. Каковы были их масштабы, каковы были их формы?
 
Но со временем для меня встал другой вопрос, на который я попытался ответить в своей магистерской диссертации, которая вышла под названием «Россия XX века – восток Ксеркса или восток Христа», почему в России стали возможны гонения? Это еще один важный вопрос, без которого мы не поймем нашей истории XX века. Размышляя над этими вопросами, я выступал не только как сотрудник Синодальной комиссии по канонизации святых, подготавливавшей жития Новомучеников, не только как преподаватель истории Русской Православной Церкви XX века, но и как публицист, ибо не только в проповедях, которые я произносил на амвоне и которые вышли отдельной книгой, но и в своих статьях, которые я публиковал в различных изданиях и церковных, и нецерковных, я пытался размышлять над тем, что происходило в нашей стране в XX веке. В контексте судеб отдельных личностей, в контексте наиболее значимых событий. Размышляя над всем этим, я приходил к определенным выводам, которые мне вполне естественно захотелось суммировать в какой-то книге.
 
Я пошел не по пути написания новой книги вообще, а по пути создания книги, в которой были бы собраны мои статьи последних десяти лет, в которых я отзывался на актуальные проблемы и на те события нашего исторического прошлого, которые помогают понять нашу современную и, прежде всего, я хочу это подчеркнуть, церковную жизнь. Ибо наряду с вопросами, как происходили гонения, почему они происходили  именно в России, передо мной стоял в последние годы еще очень важный и еще очень мучительный вопрос, а какова ответственность Русской Православной Церкви в том, что гонения на Церковь в России стали возможны? Ведь именно она на протяжении 900 лет воспитывала народ, и в какой-то очень важный момент своей истории русский народ оказался неспособным преодолеть те соблазны, которые возникли перед ним и которые толкнули его на путь гонения собственной Церкви, собственного духовенства. К ответу на этот вопрос я еще только подхожу сейчас, и для меня было очень важно суммировать в книге мои размышления, в которых я пытался ответить на два предыдущих вопроса: как происходили гонения и почему они происходили?
 
При этом я исходил еще из того, что, будучи священником и историком, я должен был, и всегда стремился это делать, отзываться на какие-то актуальные проблемы нашей не только прошлой, но и современной жизни, вот почему жанр публицистики меня и привлек. Публицистика конечно в чем-то поверхностна, скоротечна, но она несет в себе живое ощущение тех перемен, которые происходили в последние годы в нашей стране довольно таки интенсивно. Перемены разного толка. И все-таки самое главное было для меня - попытаться представить свою позицию по отношению к происходившим в России событиям, в которой я стремился именно с точки зрения христианской веры, с точки зрения  Евангелия осмыслять судьбы многих личностей, многие события нашей истории.
 
Вы уже упомянули полемику, которая возникла вокруг моей книги. Были отзывы положительные, были отзывы отрицательные, причем уровень тех и других показывал насколько в целом по-разному духовно и культурно развиты мои оппоненты и мои единомышленники. Я не хотел бы пока давать оценку этой полемике, возможно, я еще приведу в отдельной книге отзывы моих сторонников. Отзывы моих противников были суммированы в какой-то странной книге под названием «Правда о генерале Власове», хотя в ней собраны отзывы, критикующие мою книгу, в которой Власову из 240 страниц посвящено менее 20 страниц.
 
Я сделал для себя, может быть, самый важный и печальный вывод, связанный с полемикой вокруг моей книжки.
 
Ведь как её критиковали? Нарочито вырывали из контекста всей книги содержание трех проповедей о генерале Власове, которые я произносил на панихидах, проповедях, и в которых я ни разу не называл генерала Власова героем, меня же обвиняли в том, что я пытаюсь сделать генерала Власова чуть ли не святым, считаю его героем. Всё это поверхностные и безосновательные обвинения. На самом деле меня всегда интересовал не генерал Власов, куда менее мне симпатичный, чем его сторонники, более яркие и достойные, как генерал Трухин или генерал Меандров, гораздо больше меня интересовали те более миллиона советских граждан, которые пошли воевать против собственного государства. И для того, чтобы понять, почему это случилось, нужно размышлять над тем, что происходило у нас во время революции, отчасти до революции и после революции и даже после Второй мировой войны, что я и делал в своей книге. Я это делал опять-таки с точки зрения христианского взгляда на историю.
 
Я очень хорошо понимаю, что главной опасностью нашей современной церковной жизни является подмена в ней христианского мировоззрения очередной политической идеологией, тоталитарной по сути, антихристианской, античеловеческой по существу, хотя и прикрывающейся православной атрибутикой. Так вот реакция на мою книгу моих оппонентов показала, насколько же в нашей церковной жизни активны люди, сознание которых по сути дела не является церковным, не является вообще религиозным, а является традиционно политически ангажированным и заидеологизированным.
 
Книгу, в которой как раз не содержалось никакой идеологической догмы, а содержались определенного рода оценки, хотя бы в чем-то обоснованные и последовательные, представлена как книга, предлагающая новый вид идеологии на основе одной из политических тем, являвшейся в моей книге отнюдь не доминирующей.
 
Показательно, что в Русском Зарубежье - и среди представителей Русской Зарубежной Церкви, и среди представителей Западноевропейского экзархата – моя книга была принята всеми слоями эмиграции, в т.ч. и представителями старой эмиграции, именно как книга, лишенная какой-либо политизированности, а дающая просто христианский взгляд на русскую историю.
 
Так вот мои здешние оппоненты по существу проявили себя именно как люди, которые пребывая вроде бы в Церкви, выступают от имени Церкви, а по сути являются выразителям определенного рода тоталитарной, я бы так сказал, «псевдоправославной» «коммуно-фашистской» идеологии. Эта заидеологизированность многих из тех, кто пишет в сфере церковной публицистики, печалит. Ведь на самом деле многие люди, приходящие сейчас в церковную жизнь, оказываются людьми, у которых нет глубоких религиозных запросов, но есть желание обрести для себя очередную тоталитарную идеологию, избавляющую их от свободы и ответственности, от необходимости делать свой духовный и нравственный выбор. Таковую они видят в Православии. И термин «православие» уже давно заменил для них термин «христианство, христианская вера, вера Христова», что очень показательно.
 
Кроме того, это нарочитое стремление представить Церковь Христову как эксперимент всего лишь исторической судьбы того или иного, а в данном случае – русского народа, тоже не может вызывать опасений. Ведь в конечном итоге Церковь призвана не помочь тому или иному народу исполнить его историческую миссию, она исполняет собственную миссию, вбирая в себя лучших представителей самых разных народов. Здесь мы сталкиваемся действительно с манифестацией мировоззрения, которое во многом отстоит от подлинного христианства. Я имею в виду ту полемику, которая развернулась, и те критические аргументы, которые высказывались по поводу моей книги.
 
Так же еще один существенный момент нужно подчеркнуть. Я поразился тому, с какой легкостью не только мои оппоненты, но и многие представители нашей церковной жизни забыли ужасы коммунистического прошлого. Вслушиваясь в тональность полемики с желанием оправдать советское прошлое, оправдать даже самого Сталина, становится понятным, почему, прославив почти полторы тысячи новомучеников в Соборе Новомучеников и Исповедников Церкви Российской XX века,  Русская Православная Церковь так и не смогла обратить внимание многих своих пасомых на их подвиг по существу. Они остаются сейчас одними из самых непопулярных святых. И выражаясь современным языком, «их рейтинг» не сопоставим с «рейтингом» блаженной Матронушки. Это тема отдельного разговора.
 
Так вот реакция на книгу выявила самые для меня печальные обстоятельства, а именно глубокую политическую заидеологизированость нашей церковной жизни, а когда Церковь перестает быть сама собой, она в конечном итоге делается совершенно неспособной повлиять на ход событий, в том числе, в той стране, в которой она пребывает. Она по существу не исполняет своей главной спасительной миссии.
 
- Сейчас в России мы видим, как навязывается обывателю стереотип, что все успехи нашей исторической Родины, в том числе и советской власти, – неотъемлемая часть нашей национальной истории, в которой ничего особенно плохого и нет. Серьезно стоял вопрос о том, чтобы вывесить плакаты с изображением Сталина в честь 65-летия Победы, возникают комиссии по «фальсификации результатов истории», которые начинают как раз действовать в обратном направлении… Такое невозможно представить в современной Германии, в которой четко обозначили, что есть добро, а что зло. Считаете ли Вы такие тенденции опасными для гражданского самосознания российского общества?
- Я должен сказать, что наше современное общество так и не осознало в полной мере ту трагедию, которая произошла с нашей страной. У меня у самого были иллюзии примерно до середины 90-х годов, что историческая Россия восстановима. Теперь она невосстановима. Это совершенно очевидно.  Вот сейчас стало ясно, насколько же глубоко, действительно до основания разрушил большевизм нашу страну. И та нарождающаяся новая страна будет причудливым образом сочетать в себе черты досоветской России, советской России, какой-нибудь «банановой» республики, хотя боюсь, доминировать будут в ней черты советской России и «банановой» республики. Невольно задумываешься над тем, что мы до сих пор не осознали того поражения, которое мы потерпели. А мы ведь потерпели поражение не только в третьей мировой - «холодной» войне, мы на самом деле потерпели поражение и во Второй мировой войне. Немцы, потерпев это поражение в прямом смысле этого слова – осознали это, впрочем, так же, как и японцы, и перестали изображать из себя обиженных и обойденных, а просто стали восстанавливать свою жизнь на других началах. У нас же произошло нечто иное.
 
Сейчас, я выскажу, может быть, самое резкое, парадоксальное суждение в связи с тем, что происходило в последнее время. Когда ко мне обращаются с вопросом: «а как можно отнестись к тому, что Лужков хочет украсить Москву портретами Сталина наряду с портретами советских маршалов?» Я всегда на это реагирую одним образом. Я считаю, что это правильно, потому что мы должны отдавать себе отчет в том, что во Второй мировой войне победил именно Сталин. Да, действительно русский народ как и в Первой мировой войне вынес основное бремя этой войны на себе. Но коммунистический режим лишил его плодов Победы. И произошло это по той простой причине, что Сталин, развязавший эту войну, предстал в результате в качестве «жертвы» этой войны, что его режим, терзавший нашу страну больше 20 лет перед этой войной, устоял и распространил свою власть на половину Европы.
 
Но, что самое страшное, в этой войне Сталин, уничтожив 27 миллионов русских людей, нанес нашему народу на глубинном, генетическом уровне травму, после которой наш народ был обречен на постепенное угасание. Что мы и наблюдали последующие десятилетия. И к итогу и исходу этого угасания мы сейчас подошли уже вплотную.
 
Да, Сталин действительно победил, он устоял, и главная его победа заключалась в том, что русский народ был уже не способен сопротивляться этому режиму после тех жертв, который он понес в этой войне. Поэтому, безусловно, праздник Победы – это победа Сталина. Ведь для нас существуют в данном случае только два возможных вывода: либо мы празднуем эту Победу, как Победу Сталина над Россией с его портретами, с портретами маршалов, которых он же и назначал. Почему портреты маршалов могут висеть, а его главнокомандующего не должны висеть? Пускай висят, ибо этим маршалы, назначенные им, воевали, боясь своего главнокомандующего больше чем противника, отсюда и способ их войны - ценой солдатских жизней.
 
А вот второй вывод - если мы не хотим праздновать Победу Сталина над Россией, мы должны переосмыслить всё это событие и отдать себе отчет в том, была ли вообще достигнута эта Победа русским народом? На мой взгляд, очевидно одно – ценой огромных усилий русский народ жертвенно участвовал в Первой мировой войне, войне, в которую он вступил не как агрессор, эту войну русский народ и даже русское государство не хотели, но плоды той победы большевики отняли, когда их режим утвердился в России. Победа была украдена у русского народа. Во второй раз русский народ опять защитил свою землю, уже от нацизма, и опять большевизм украл эту победу, потому что, защитившись от нацизма, русский народ, был обречен переживать коммунизм, который ничуть не лучше нацизма, который унес русских жизней больше, чем даже нацизм.
 
Наконец бессмысленные гонки вооружения в третьей мировой «холодной» войне, когда перемалывались последние человеческие, интеллектуальные, финансовые и энергетические ресурсы нашей страны, коммунистический режим вновь обрек нас на поражение, и с этой точки зрения преисполняться чувством гордости за советский период истории – бессмысленно. Этот период по существу стал действительно провальным в нашей истории. Никакой нормальный трезвомыслящий немец не скажет, что замечательные автобаны, построенные при Гитлере или полное решение жилищных проблем, которое произошло в Германии, предмет исторической гордости. Лозунг Гитлера «каждой немецкой семье – квартиру по количеству комнат на каждого члена семьи плюс еще одна лишняя комната» был достигнут. Но все эти успехи нацистской экономики в сознании немцев снивелированы тем, что немецкий народ был превращен в «стадо зверей», забывших заветы своих отцов, забывших заветы Христа. У нас, к сожалению, не произошло вот такого нравственного отторжения от коммунистического прошлого.  И это обрекает нашу страну на то, что в какой-то форме ей придется повторить это прошлое и пережить его вновь.
 
- Какой же выход из сложившейся ситуации? Может быть, свою роль - гуманитарную, социальную, миротворческую - в этом процессе оздоровления нации сможет сыграть Русская Православная Церковь, благовествуя на примере Новомучеников российских XX века?
- В канун 9 мая на одном из телеканалов вышла программа «Картина маслом», в ней шла речь о роли Церкви в войне. И вот ведущий этой программы задал вопрос всем участникам: «всегда ли во время войны с внешним врагом Церковь должна быть вместе со своим государством, каким бы это государство не было»? Среди участников программы было несколько священников, несколько историков, и практически все, кроме меня, ответили на этот вопрос в той или иной форме утвердительно. Да, мы всегда со своим государством и со своим народом, который в этот момент, конечно, тоже должен быть со своим государством. Я, отвечая на этот вопрос, сказал, что Церковь во все времена должна быть со Христом и свои отношения с государством должна строить, исходя из того, насколько это государство Христа приемлет. Она должна иметь мужество обличить государство, которое гонит Христа даже в условиях войны. Казалось бы, я сказал очевидную для православного священника истину, но со мной никто практически не согласился из участников программы, включая ведущих. И вот из этого я делаю вывод, что, к сожалению, даже среди наших священнослужителей, нашего духовенства политизированность сознания, идеологическая  «зашоренность» сознания присутствует. А в таком случае сможем ли мы исполнять ту христианскую миссию, которую изначально Христос заповедовал Церкви, и будем ли мы встраивать в ту или иную политическую идеологию обслуживание интересов государства, забывая, что Церковь – это Царство не от мира сего?  
 
- А как Вам тезис «Москва – Третий Рим», который мы помним со времен патриарха Никона, и утверждение, что Церковь должна дальше продвигаться на Запад и Восток, и тогда Москва станет Третьим Римом? На Ваш взгляд, «реставрация» этого лозунга, которую мы сейчас наблюдаем в XXI веке, будет иметь вес или это уже какое-то ангажирование постсоветского пространства?
- Во-первых, после того, что мы пережили в XX веке нам нужно говорить о Москве уже как о каком-то Четвертом Риме, потому что Третий Рим рухнул, и можно только размышлять о том, когда он рухнул. Когда столица была перенесена в Петербург в начале XVIII века или тогда, когда большевики сделали столицей Москву в своей стране III Интернационала?
 
Во-вторых, как бы ни называть Москву Третьим ли Римом, Четвертым ли Римом, мне хочется вспомнить слова одного из историков, который сказал: «да, Москва - это конечно Рим, но третий, очень третий»… Рим есть Рим и, слава Богу, что Христос, основав свою Церковь на земле, не указал ей никакого конкретного персонального адреса. Даже Иерусалим – город, в котором Он проповедовал, город в котором Он был распят, не стал для Христа средоточием церковной жизни. Апостолы должны были идти во все концы Вселенной. Отчасти, конечно, начинать надо было с Рима – это было средоточие Империи той поры, но сейчас мир многополярен, как у нас любят об этом говорить, и христианство должно утверждать себя в этом многополярном мире, не прицепляясь к какому-то одному населенному пункту, как бы он ни назывался. Это с одной стороны.
 
С другой стороны, очевидно то, что образ Церкви как кочующего града Божиего нами совершенно уже утрачен. И мы готовы даже вот в этой самой Москве, все менее и менее напоминающей православный город, а скорее напоминающей какой-то евразийский караван-сарай с элементами Вавилона, видеть сосредоточие христианского мира. По меньшей мере, это глупо, если не дерзко и безнравственно. Поэтому я думаю, что эти мифологемы нужно оставить в прошлом.
 
- Продолжая нашу беседу, мне бы хотелось связать сложные вопросы церковной истории XX века с современным российским кинематографом. Недавно вышел на экраны фильм режиссера Владимира Хотиненко «Поп», по которому Вы уже высказывали свое мнение, подчеркнув, что этот фильм вызывает ощущение полуправды. Я тоже посмотрел этот фильм. Во-первых, бросилось в глаза отсутствие историчности, поскольку сложно представить отца Алексея Ионина, закончившего Богословский институт в Париже, таким вот провинциальным священником и прочие вещи. Во-вторых, я не смог сам себе ответить на вопрос, всё-таки какие-то хорошие тенденции в кинематографе происходят или продолжается некое обезличивание истории и попытка снова обслуживать идеологию, предложенную кем-то из политиков?
- Я могу сказать, что до сего времени считаю лучшим фильмом на религиозную тему в нашем отечественном кинематографе фильм Владимира Хотиненко «Мусульманин». Поэтому фильм «Поп» я ожидал с большой надеждой, но он меня скорее разочаровал. Хотя наряду с двумя другими последними фильмами, в которых звучала религиозная тема, я имею виду фильм Павла Лунгина «Царь» и фильм Прошкина «Чудо», безусловно, фильм Хотиненко «Поп» является на порядок выше всех этих фильмов.  Отчасти я об этом фильме уже говорил, но что еще можно обозначить в качестве главного недостатка. Режиссер взял за основу сюжета историю, которая показывает нам, как в условиях страны, в которой родился православный священник и которая затем перестала существовать, и как в условиях войны, в которой столкнулись между собой два богоборческих режима - нацистский и коммунистический, священник выполняет свою миссию.
 
Казалось бы, вот уже изначальная постановка вопроса о том, а что же такое Церковь по сути своей, что же такое Церковь сама по себе? Вот это и можно было бы показать, освободившись при этом от всякой идеологии. Кому служит священник? Прислуживает ли он как митрополит Сергий (Страгородский) в Москве советской власти или прислуживает он как митрополит Сергий (Воскресенский) в Риге, а потом в Вильнюсе нацистской власти. Два Сергия действовали так, как они могли – «по-сергиански». Было «сергианство красное» в Москве и было «сергианство коричневое» в Прибалтике, хотя каждый из них по-своему понимал так благо Церкви. Но были и многочисленные священники, которые в этих условиях служили действительно Христу, и вот противопоставить их позицию, позицию служения Христу, с позицией служения Церкви той или иной власти было бы чрезвычайно важно, и для этого были все основания.
 
Да, действительно, религиозная политика оккупационного нацистского режима была гораздо мягче, чем политика советского, на самом деле тоже оккупационного режима. Но дело ведь не в этом. Она могла измениться эта политика. Важно было то, что делали священники, а священники делали именно то, что они должны делать всегда и во все времена – служили Христу. Казалось бы, фильм и должен был быть ориентирован на это, но мы видим в процессе всего фильма, как черты священника - главного героя, несмотря на замечательную игру Маковецкого, отступают на второй план. Перед нами предстает то «социальный работник», помогающий пленным, то какой-то «политический агитатор», который мечтает, как ему обмануть немца, который ему помогает, чтобы исполнить свой патриотический долг перед советской Родиной, которая его тоже вроде не приемлет, но с которой он ощущает себя связанным. Он служит в условиях, когда ему вообще-то помогают «плохие немцы», заручившись расположением «плохих партизан», которые для него почему-то являются «своими». Мы не видим священника ни с его паствой, ни в его литургической деятельности, ни в его миссионерской деятельности. И всё это происходит именно потому, что, снимая этот фильм, замахнувшись на действительно очень значимую тему, даже сам режиссер невольно боялся переступить через какие-то идеологические табу. Да, партизаны тоже, конечно, могли зверствовать там, эти страшные комиссары, но всё равно они лучше, чем немцы, чем полицаи, которых отпевать по каким-то причинам священник отказывается, хотя речь идет о сыновьях, братьях, мужьях его пасомых, живущих в этой деревне и т.д.
 
Этот фильм выразительно показал, как даже такому талантливому режиссеру, как Хотиненко, не побоявшемуся в фильме «Мусульманин» поднять очень острые религиозные вопросы, многими даже не воспринятые, не удалось преодолеть общую политизированность и идеологическую заштампованность нашего сознания  советскими же стереотипами.
 
Возникает парадоксальная ситуация: наша культура, кинематограф даже не в состоянии объективно оценить те исторические события. Не получилось фильма, объективно и взвешенно освещающего эту трагическую и тяжелую тему – положение верующих на оккупированных территориях. Мы видим, что «Православная энциклопедия» взялась за изучение этого вопроса, поскольку Святейший Патриарх Алексий II был из Эстонии, и он переживал все эти события, хорошо знал о подвиге Псковской духовной миссии. Несмотря на это, получается, что кинематограф оказался не способен осветить эти исторические события даже в документальном, и уж тем более в художественном жанре?
 
К сожалению, кинематограф может выступать по роду своего положения как явление массовой культуры и не способен в этом случае решать многие проблемы, связанные с формированием у людей исторических взглядов, а вот формировать их мировоззрение он вполне может. Причем, действует он такими прямолинейными, такими грубыми пропагандистскими штампами. Если кинематограф высокого уровня, например как исторический кинематограф Польши, он может помочь своему народу, в условиях коммунистического забвения почти забывшему свою историю. Нам в данном случае с историческими фильмами не везло, но главное заключается в том, что у нас выработался стереотип, что то, что мы видим на экране является выражением подлинной жизни, подлинной истории. И я боюсь, что фильм «Поп» с его доминирующей полуправдой  у многих создаст совершенно ложное представление, в том числе о деятельности Псковской духовной миссии, которая на самом деле является одной из самых замечательных страниц в истории Русской Православной Церкви.
 
Что же касается ожидания лучших исторических фильмов, пока ничего оптимистичного не могу сказать. После фильма Хотиненко вышел фильм Михалкова «Предстояние», после которого кажется, что фильм «Поп» и критиковать не стоит, потому что трудно вообразить такого падения и художественного, и исторического, и нравственного, как в фильме «Предстояние», снятого Михалковым, режиссером даже более талантливым, чем Хотиненко, но талант которого явно покинул его во время съемок этого фильма. После этого можно только рекомендовать всем нашим современникам черпать свои знания об истории из серьезной, хотя и немногочисленной художественной литературы, подобной роману Виктора Астафьева «Прокляты и убиты», из серьезной мемуарной литературы, подобно мемуарам нашего, покойного уже ныне, замечательного искусствоведа Николая Никулина «Воспоминания солдата», и из пока еще немногочисленных объективно написанных исторических исследований.
 
- Возвращаясь к вопросам церковной жизни, скажите, являются ли экуменистические диалоги Русской Православной Церкви и подготовка к VIII Вселенскому Собору вопросами более важными для Церкви, чем вопросы миссионерства, катехизации и внутренние проблемы воцерковления?
- Никакие вопросы внутренней церковной жизни не могут быть решены без созыва Всеправославного Собора, потому что некоторые необходимые преобразования церковной жизни возможно проводить только на подобного рода Соборе, ибо нужно менять какие-то отдельные каноны, отдельные уставные принципы церковного устава и даже развивать дальнейшее наше богословие, исходя из деятельности предшествующих Соборов. Вдумайтесь только, что практически у нас уже почти тысячу лет не происходило общеправославных Соборов.  Мыслимое ли это дело? Что же в это время не было никаких проблем церковной жизни? Конечно, были. И попытка подготовить Всеправославный Собор, которая имела место в 70-е годы, ничем не завершилась, в частности, Родосское совещание на острове Родос. Эта работа должна быть продолжена, и, я думаю, при том, как это происходит сейчас, эта деятельность мало продуктивна, и вряд ли нас в ближайшие годы ожидает созыв Всеправославного Собора, который, на мой взгляд, остается чрезвычайно необходимым.
 
- Не вызовет ли это какие-то фундаменталистские настроения в Церкви, среди тех, кто считает, что VIII Вселенский Ссобор будет «последним»?
- Те, кто так считает, являют собой историческое невежество, потому что, строго говоря, VIII Собор Вселенского масштаба у нас произошел в IX веке. И такой весьма консервативный богослов как архиепископ Василий (Кривошеин) это подчеркивал. Другое дело, что статус Вселенского Собора получали со стороны последующих Соборов, а после вот этого Собора IX века у нас не было Соборов аналогичного уровня, поэтому он не был назван VIII Вселенским Собором. Так что VIII Вселенский Собор уже произошел, и надо лишь печалиться, что у нас не было еще по крайней мере восьми Соборов.
 
- Значит, можно успокоиться верующим обывателям и осознать, что нет ничего страшного, в том, что Церковь развивается своим чередом и решает свои сложные вопросы?
- Вся эта «соборофобия», «соборобоязнь» в нашей Церкви, которую мы почему-то называем Соборной, говорит о том, в сознании наших современников отсутствуют не только исторические, но и богословские познания, место которых занимают какие-то совершенно нелепые апокалиптические страхи и мифологемы, ничего общего не имеющие с православноцерковной традицией, которая Собор рассматривает как высший орган церковной власти.
 
- Огромное спасибо, дорогой отец Георгий!
 
Источник: РОССИЯ в красках  Вопросы задавал Павел Платонов 


Протоиерей Георгий МИТРОФАНОВ: статьи

Протоиерей Георгий МИТРОФАНОВ (род. 1958) - историк, публицист, магистр богословия, кандидат философских наук, профессор Санкт-Петербургской духовной академии: Видео | История | Интервью | Статьи | Цитаты | О Человеке | Аудио | Фотогалерея.

ЦЕНА СВОБОДЫ


Историк, философ, публицист - протоиерей Георгий Митрофанов  рассказывает о себе, своём пути к служению в Церкви.

Тайное крещение

Родился я в Ленинграде, в 1958 году. Мама — библиограф и патентовед, отец — капитан первого ранга, фронтовик. Мое крещение могло стоить ему карьеры, поэтому крестили меня в Гатчине, в храме святого апостола Павла.

Мне рассказывали, что во время крещения я смеялся и, когда батюшка погружал меня в купель, хохотал, поджимал ножки, желая, чтобы еще погружали…

Ровно тридцать лет спустя, в 1988 году будущий патриарх Алексий II, а тогда митрополит Ленинградский и Новгородский назначил день моей хиротонии на праздник Петра и Павла и служил в тот день именно в Гатчине, в том самом соборе. Я был рукоположен в священники там же, где был крещен.

Бабушка любила вспоминать…

Родители расстались, когда мне не было двух лет. Я жил с мамой и парализованной прабабушкой в коммунальной квартире. Отца воспринимал враждебно. Сначала как человека, бросившего мою семью, потом как человека, служившего режиму, который уничтожил мою Россию.

Играя во дворе, я слушал беседы моей бабушки с другими старушками, часто вспоминавшими дореволюционное время. Бабушка всю жизнь пронесла глубокое чувство к своему жениху, офицеру армии Деникина, командиру бронепоезда «Орел» Ивану Георгиевичу Муромцеву, погибшему в 1919 году. Помню ее слова: «Ему было всего 26 лет, но он уже был капитаном», что соответствует нынешнему майору, и занимал полковничью должность. Позже я узнал, что Деникин отменил боевые награды в своей армии, считая, что они не подобают в братоубийственной гражданской войне, но часто производил молодых офицеров в следующий чин – это была главная форма поощрения.

Её рассказы наполняли мою душу удивительным ощущением - словно я живу в городе, который был создан для других людей, но их уже нет, и их место занял кто-то чужой. Что я — в стране, которая живет не своей жизнью, что могла быть другая страна. Много позже, читая Ивана Шмелева, я чувствовал созвучную ностальгию по ушедшей России.

Пытался всё понять по-своему

Моя школа до революции была коммерческим училищем. Старые наглядные пособия с надписями по-латыни, добротные парты, медные ручки, дореволюционные портреты Ньютона и Галилея, - всё напоминало о другой России, которую у меня отняли. Читая Платонова, Ключевского, Соловьева, я обретал представление о другой стране, в которой средоточием жизни была жизнь церковная. Меня тянуло в петербургские храмы, они были свидетелями прошлого.

Уже тогда, в четырнадцать лет, я стихийно ненавидел коммунистов, грезил о белогвардейцах. Когда наш класс принимали в комсомол, испытал серьезный кризис. Бабушка утешала, говорила, что иначе мне нельзя будет поступить в университет, что все мы вынуждены жить двойной жизнью… Стыдно вспомнить: вспылил в ответ, заявил, что она предаёт память своего жениха.

Я не доверял учителям истории, литературы, пытался всё понять по-своему. Смерть бабушки приблизила меня к Церкви. Дома у нас был Новый завет и переписанные бабушкиной рукой молитвы. Ни Священного Писания, ни молитвослова в те времена купить или достать было невозможно: всё под запретом. Но мне это давало ощущение подлинности происходящего. С пятнадцати лет для меня началась церковная жизнь, на ощупь, с переживаниями, сомнениями.

Об отце

После первого курса университета меня призвали в армию. На три года я оказался на флоте. Мой отец был очень доволен. Он хотел, чтобы из меня получился военный: советовал маме, чтобы после 4-го класса она отдала меня в Нахимовское училище, желал, чтобы я поступил в Военно-морское училище имени Дзержинского…

Мы с ним мало говорили по душам. Он приходил к нам раз в месяц, приносил алименты, и мы беседовали специфическим образом – играя в шахматы. Это был способ общаться не общаясь. С того времени ненавижу шахматы. Я ждал встречи с отцом, а вместо этого получал суррогат.

Однажды, когда мне было десять лет, его пригласили в нашу школу, рассказать детям о войне. Мы шли по старинным коридорам, он в мундире, с орденами, медалями, кортиком. Я шел рядом и в тот момент гордился своим отцом. После встречи со школьниками он зашел к нам домой, но ненадолго, сказал, что торопится… Я понял, что сейчас он опять покинет нас, не выдержал - выхватил кортик и набросился на него! Конечно, он легко победил меня в этой схватке.

Он был незаурядным человеком, создал себя сам, имел два высших образования, никогда не ругался, не пил, писал прекрасным почерком, любил вспоминать офицеров дореволюционного российского флота, с которыми ему довелось встречаться… Но в начале 80-х, когда мы обсуждали один из лучших военных фильмов «Торпедоносцы» и я говорил, что это – правда, что мы так воевали, он отвечал: «Да, правда! Но такую правду не нужно знать, потому что такие, как ты, будут использовать её, чтобы расшатывать нашу страну!»

Душевный кризис

После службы я восстановился в вузе, но мысль о Духовной семинарии к тому моменту стала для меня определяющей. Так уж получилось, что у меня было два духовника – священника, которым я регулярно исповедовался: протоиерей Василий Ермаков, ныне покойный, и нынешний архимандрит Ианнуарий, профессор Петербургской Духовной академии, крупный библеист. Оба убеждали меня в том, что я должен закончить университет.

Больше всего меня интересовала русская религиозная философия. Дореволюционные издания в читальном зале из спецхрана еще можно было получить, а то, что издавалось после революции за рубежом, было полностью запрещено. До меня доходили только ксероксы, которые тайно передавались из рук в руки в ленинградском религиозно-философском андеграунде. Запрещенную книгу давали максимум на несколько суток, приходилось сидеть над нею днями и ночами – хотелось не просто прочитать, а подробно законспектировать. У меня до сих пор хранятся толстые тетради - конспекты философских монографий Бердяева, Франка, Ильина…

Казалось, эта традиция откроет мне полноту христианского миросозерцания. Но заниматься этой темой профессионально я даже не думал – тогда пришлось бы говорить заидеологизированные тирады по поводу дорогих для меня русских мыслителей. Поэтому в университете я занимался историей кадетской партии, через которую прошли многие религиозные философы.

В 1982 году защитил диплом. Получил очень хорошее по тем временам место – младшего научного сотрудника в отделе рукописей публичной библиотеки. Стал готовить диссертацию об экономических взглядах кадетов. Женился, у нас родился сын. Будущее казалось вполне определенным. Но чем больше я работал, тем более нарастало ощущение, что со мной происходит что-то не то. Появилось желание покончить со всем тем, что меня как бы вбирало в себя, не давало мне быть самим собой.

Ощущение свободы

Для успешной защиты диссертации советскому историку полагалось вступить в КПСС. Мой научный руководитель прямо заявил, что без этого не обойтись. Это было для меня невыносимо.

Я отправился в Ярославскую область к архимандриту Павлу Груздеву - исповеднику, прошедшему сталинские застенки и лагеря. Он привел меня в храм, усадил и сказал: «Ко мне приезжают самые разные люди. Среди них есть и коммунисты. И это очень хорошие люди бывают, и в Бога они веруют… Христианину, - сказал он мне, - можно всё! Вот тебе нужно в партию вступить, чтоб заниматься наукой. Что ж, ты можешь вступить в партию! Но подумай: нужно ли тебе всё это?»

Этот подлинно народный пастырь выразительно, красиво указал мне на самое главное: на то, что христианство – религия свободы. Свободы, которая в конечном итоге дает возможность отбросить всё, что является ложью, как бы это ни казалось важным и значимым для благоустройства, самореализации, карьеры.

После той встречи я вышел с твердой мыслью: конечно, мне ничего этого не нужно. Ни лживой советской исторической науки, ни карьеры, ни партии, которую я уже многие годы ненавидел. Не нужно мне этого!

…Помню, вышел на трассу, остановил проходящую мимо машину и так, автостопом, доехал из Ярославской области до Весьегонска – потрясающее путешествие, потому что я человек домашний, а тут превратился в какого-то странника. Но таково было полное ощущение свободы!

Поступать в семинарию следовало из сторожей

В итоге принял решение всё бросить и поступать в Духовную семинарию. Мне говорили, что ленинградцу с высшим гуманитарным образованием поступить будет очень сложно, власть не позволит. Вдобавок осенью 1984 года ректора нашей Духовной академии и семинарии архиепископа Кирилла (ныне Патриарха Московского и всея Руси) перевели в Смоленск.

Возник серьезный риск, что новое руководство не сможет «продавить» мою кандидатуру через уполномоченного по делам религий. И тогда бы я оказался вообще не у дел, поскольку вернуться к занятиям наукой мне бы как «отступнику» не позволили. А дома – жена с маленьким сыном… Я советовался с ней. Она поддержала мое желание – поступать.

Было ощущение, что с прошлым покончено, что все мосты сожжены. По совету митрополита Ленинградского Антония за месяц до подачи документов я уволился из библиотеки и стал сторожем. Поступать следовало именно из сторожей. Опытные люди говорили, что мне предстоит либо встреча с уполномоченным, либо беседа с сотрудниками КГБ в военкомате, куда меня вызовут по повестке. Я, конечно, заранее переживал. О такой гамме чувств писал Розанов: презираю, ненавижу, боюсь…

Сдал экзамены. Никуда не вызывали. Получил справку о поступлении. Пошел в райком ВЛКСМ и подал документы об исключении. Там увидел сытых, самодовольных функционеров. Тогда они не подозревали, что через четыре года будут сидеть в совместных предприятиях, превращаясь в героев капиталистического труда.

Отдал им справку и заявление с просьбой исключить меня из-за «несоответствия программы ВЛКСМ моим религиозным убеждениям». Сопроводил это заранее заготовленной фразой (ей меня научили): «Это нужно сделать как можно быстрее, иначе будет скандал». На ближайшем бюро райкома меня исключили из комсомола.

Разговор с сотрудником КГБ

Всё оказалось проще, чем я ожидал. Но вскоре последовал телефонный звонок поздним вечером домой - приглашение встретиться с сотрудником КГБ в машине, которая подъехала к моему дому. Неожиданной была сама форма вызова. Вспоминаю тот разговор. Мне было сказано, что в СССР - свобода совести, что каждый может учиться там, где считает нужным, а я – человек надежный, прошел военную службу, окончил университет с красным дипломом. «Церкви нужны такие образованные люди, - сказал мне сотрудник КГБ. - Их нужно использовать должным образом, на ответственных участках. Но государству не безразлично, что происходит в Церкви. Вы остаётесь советским гражданином. Поэтому мы с вами будем встречаться. Но вы об этих встречах не должны никому сообщать». Особо было отмечено, что эти встречи будут для меня полезны, потому что позволят мне успешнее реализовать себя в Церкви…

Не будучи героем, я почувствовал, что тут – момент принципиальный. И сказал, что для меня возникает серьезная нравственная проблема. «Что ж я, даже на исповеди не должен об этом говорить?!» Сотрудник КГБ посмотрел на меня долгим взглядом, пытаясь понять: то ли я и вправду свихнулся на религиозной почве, то ли даю понять, что не будет игры по их правилам, и сказал: «Есть вещи, о которых даже на исповеди не говорят». На том расстались. Больше меня не беспокоили. На дворе был 1985 год.

Как историку мне понятно, что этот маленький опыт дан для того, чтобы я смог представить, какой ужас сопровождал вроде бы официально разрешенное служение в храмах. Вот отсюда во мне удивляющая некоторых ненависть к коммунизму – за нею стоит боль за Церковь. До какого же состояния ее довели?! Священник, обременённый семьёй, не имел никаких прав, ходил под постоянной угрозой быть лишенным регистрации, переведенным на бедный приход или просто запрещённым в служении только потому, что он не желал «сотрудничать», писать отчеты, донесения… Это - одна из мрачнейших страниц нашей духовной истории, которая исковеркала души многих священнослужителей.

Семинарию я прошел за один год, одновременно в ней же работал помощником заведующего библиотекой. Так удавалось кормить семью. Потом четыре года учился в Духовной Академии. На втором курсе принял священный сан и уже на третьем курсе, учась в Академии, стал преподавать курс истории Русской Православной Церкви.

Выживать старались худшие

В 90-е годы происходило, как мне тогда казалось, третье Крещение Руси. Было много надежд на то, что падение коммунистического режима даст возможность в полном объеме возродить нашу церковную жизнь. Я долго разделял иллюзию, что где-то в глубине души наш народ остался православным, просто у него не было возможности это выразить, не было храмов, монастырей, а сейчас всё это появится – и все люди смогут реализовать свою потаенную веру.

Позже я понял, что народ в значительной мере перестал быть православным, что он и не был таким уж глубоко православным, раз допустил 17-й год и все последующие события. Что Церковь наша несла в себе очень много проблем. Конечно, лучшие пастыри были во все времена, но было немало и худших. Об этом говорил священномученик митрополит Кирилл (Смирнов) патриарху Тихону, который, пытаясь объяснить свои компромиссные действия в отношении властей, сказал, что не может спокойно жить, зная, как томятся в узах его собратья-архиереи. «Не думайте о нас, Ваше Святейшество, - ответил ему митрополит Кирилл. - Мы только и годны на то, чтобы сидеть в тюрьмах».

В этих словах - признание одного из лучших архипастырей в том, что наше духовенство в целом не справилось с главной своей задачей – не воспитало своих пасомых в подлинно христианском духе и сделало их заложниками самых примитивных, но очень притягательных соблазнов, которые принесла богоборческая власть.

С приходом к власти большевиков погибали прежде всего лучшие. А худшие старались, наоборот, выживать. Так что как в стране в целом, так и в нашей Церкви, в духовенстве – лучшие погибли, а худшие остались. И мы – те самые худшие, которые в меру своих сил должны пытаться все-таки что-то сделать. Хотя это очень не легко.

«Построссийская» Россия

В советские времена нас утешали мифы о безоблачном дореволюционном прошлом, к которому мы мечтали вернуться. Но уже в 90-х годах я как историк стал приходить к выводу, что историческая Россия не восстановима, что мы ее потеряли навсегда. Для меня это серьезная потеря.

Коммунисты во всём обманули наш народ и только в одном не солгали – они создали нового человека. Человека, в котором традиционные добродетели русского национального характера нивелированы, а традиционные пороки доведены до предела. Одним из последствий этого является полное обесценивание слова и всякого рода символа. Люди думают одно, говорят другое, а поступают по обстоятельствам.

Отчасти это понятно, поскольку «правильно» сказанные слова часто спасали жизнь и свободу – твою и твоей семьи. И наши недавние предки (и это передалось потомкам) научились произносить любые слова, не задумываясь над их реальным смыслом. Как люди в свое время в силу обстоятельств должны были с трибун говорить, что мы строим коммунизм, точно так же сегодня иногда говорят, что мы созидаем Святую Русь. Тоже не задумываясь.

Нас всех воспитывали в одной идеологии - и результатом этого стала всеобщая безыдейность. Современный человек живет в убеждении, что можно жить без убеждений. А просто приноравливаться к обстоятельствам. Таких людей можно подчас встретить и в Церкви. Церковь для них становится средством для достижения достатка, комфорта, карьеры.

И сейчас, когда на наших глазах рождается уже не постсоветская, а «построссийская» Россия, единственное, что стало для меня как для христианина, священника, историка главным – это именно созидание Церкви. Чтобы она не потеряла самое себя, не превратилась в ритуальную обслугу государства, элит, общественных тусовок. Она – последняя опора подлинно русской, да и вообще подлинной жизни, и её надо укреплять, защищать, не давая перестать быть Церковью Христовой.

Источник: ПРАВОСЛАВИЕ И МИР  Ежедневное интернет-СМИ 


Протоиерей Георгий МИТРОФАНОВ: цитаты

Протоиерей Георгий МИТРОФАНОВ (род. 1958) - историк, публицист, магистр богословия, кандидат философских наук, профессор Санкт-Петербургской духовной академии: Видео | История | Интервью | Статьи | Цитаты | О Человеке | Аудио | Фотогалерея.

***
"И сейчас, когда на наших глазах рождается уже не постсоветская, а «построссийская» Россия, единственное, что стало для меня как для христианина, священника, историка главным – это именно созидание Церкви. Чтобы она не потеряла самое себя, не превратилась в ритуальную обслугу государства, элит, общественных тусовок. Она – последняя опора подлинно русской, да и вообще подлинной жизни, и её надо укреплять, защищать, не давая перестать быть Церковью Христовой".

О Человеке: Андрей Борисович Зубов о протоиерее Георгие Митрофанове

Протоиерей Георгий МИТРОФАНОВ (род. 1958) - историк, публицист, магистр богословия, кандидат философских наук, профессор Санкт-Петербургской духовной академии: Видео | История | Интервью | Статьи | Цитаты | О Человеке | Аудио | Фотогалерея.

ЧЕМУ УЧИТ НАША ИСТОРИЯ?

Своим взглядом на книгу протоиерея Георгия Митрофанова «Трагедия России: ˝Запретные˝ темы истории ХХ века в  церковной проповеди и публицистике» поделился профессор МГИМО, доктор исторических наук,  Андрей Борисович Зубов.

Могут ли быть  для историка запретные темы? В принципе, конечно же, нет. Наука не знает запретов. Она знает только одну мотивацию – стремление к истине во всём. Именно поэтому протоиерей Георгий Митрофанов, сам профессор истории, поставил слово «запретные» в названии своей новой книги в кавычки. Но хотя «в принципе» в истории нет и не может быть запретных тем, в действительности они очень долго были. В коммунистический период нашей жизни нельзя было говорить о жестокостях красного террора и о государственных программах белых правительств, о голодоморе 1922-23 гг. и об уничтожении всей почти церковной общественности, как мирян, так и духовенства, в 1937-43 годах. Нельзя было вспоминать перепись января 1937 г. и секретные приложения к советско-германскому пакту от 23 августа 1939 г. Нельзя было говорить о расстреле рабочих в Новочеркасске в июне 1962 г. и о депортации народов в 1943-45 гг. Нельзя было и слова писать о бесчинствах Красной армии в Восточной Европе в 1944-45 гг., и о насильственном перемещении многих десятков тысяч немцев, финнов и румын из стран Восточной Европы в СССР в 1946-47. Ни словом нельзя было анализировать пражскую декларацию Комитета Освобождения народов России 1944 г. или решения всеэмигрантского съезда 1926 г. Полагалось забыть о многих людях – писателе и генерале Краснове, генерале Андрее Власове, генерале Корнилове, писателе Владимире Набокове, философе Иване Ильине, богослове Сергии Булгакове, поэте Георгии Иванове, художнике Борисе Григорьеве.

Но то была эпоха коммунистической тоталитарной идеологии, когда старцы политбюро и «товарищи в погонах» на Лубянке решали за нас, что нам знать, во что верить, что читать. Время это, слава Богу, в далёком прошлом. Запретных тем в истории не остались, хотя многие тома архивных материалов советского периода засекречены до сего дня, порождая среди историков догадки, а порой и ошибки. «Секретят» же архивы советского времени по одной причине – чтобы историческая правда, выявленная документами, не опорочила коммунистическое государство, его руководителей и иных «деятелей». Казалось бы, что нынешней, свободной России до этих мрачных и часто кровавых фигур, зачем беречь их покой? Ан нет, берегут на государственном уровне и ныне берегут больше, чем пятнадцать лет назад. И берегут потому, что нынешнее государство юридически объявило себя продолжателем именно большевицкого СССР, а не той исторической России, которая большевиками была изничтожена в пятилетней Гражданской войне 1917-22 годов. И вот поскольку коммунистический период для нынешней государственной власти в России является своим, его и оберегают от излишних поношений, а поскольку тогдашний режим был жесток и бесчеловечен, и избежать поношений никак не может, то его оберегают от правды. И потому сохраняется гриф секретности на многих папках архивного хранения, и потому немало тем отечественной истории ХХ века перестав быть запретными, остались нежелательными, а некоторые их интерпретации, всё более недопустимыми.

И вот против этого и восстаёт отец Георгий. Восстаёт как священник, как христианин. Он знает прекрасно из повседневной пастырской деятельности, сколь пагубны для человека грехи сокрытые, не исповеданные, грехи, которые постарались забыть, грехи, которые как будто сняты самооправданием, отговорками, что и не грех это вовсе, а жизнь, что и другие грешат также, да и ещё хуже. Только искреннее, со слезами покаяние исправляет волю и исцеляет душу, только честное вглядывание в свое прошлое, последовательное высвечивание в нём темных пятен, позволяет грешнику изменить свой ум и, став «новой тварью», вновь войти в Церковь, стать членом тела Христова. И это пастырское знание побуждает историка протоиерея Георгия обратить свой взгляд на Россию, на народ русский и подвергнуть его столь же пристальному христианскому нравственному анализу. Тем более что для русского человека народ русский – это не что-то внешнее, это ты сам. И твое трезвое и покаянное вглядывание в историю твоего отечества исцеляет не только тебя, но и весь твой народ: «Страдает ли один член, страдают с ним все члены; славится ли один член, с ним радуются все члены». [1Кор. 12,26].  Книга отца Георгия, это духовный пастырский самоанализ, вглядывание в недавнюю историю русского народа, как в собственную, им самим прожитую жизнь.

«Бог явился людям именно в истории… и поэтому для любого христианина история – это форма откровения Божия» - пишет отец Георгий в заключительных строках своей книги. Но к откровению Божьему нельзя подходить без трепета и благоговения. С ним не совместима никакая ложь; нелепо, пошло и греховно любое цензурирование, украшательство, ретушь истории. И отец Георгий старается следовать принципу исторической правды со всем благоговением, свойственным христианину в отношении откровения Божия. Некоторые его оценки, своей трезвостью и твёрдостью могут заставить вздрогнуть, даже – отшатнуться. Но вслед за тем, они заставляют задуматься, а, продумав их, трудно не согласиться с большинством утверждений отца Георгия.

«Большевизм, следует воспринимать прежде всего не как политическую идеологию и не как экономическое учение, которое по каким-то причинам овладело массами, но главным образом как величайший духовно-исторический соблазн, который, к сожалению, сумел овладеть умами значительной части русского  народа» (с.8). Доказательство этому тезису многообразны – от художественной литературы большевиков, от их песен, до кровавых гонений на веру в Бога, до  «тряски» ненависти и одержимости «перед Боженькой», до сознательного и радостного нарушения всех заповедей, до решительной замены евангельского «возлюби», ленинским «возненавидь» и Бога и ближнего.

Отсюда пастырский вывод – «отсутствие сопротивления <коммунизму> есть не подлежащий прощению грех» (с.10). Вывод этот страшен, но он и важен.  В нём причина нашего бессилия в преодолении советского, в его решительном отвержении, в нём причина нашей полной неспособности возродить русской общество и российское государство. В нём причина нашего согласия на продолжательство СССР нынешней Россией. Те, кто не хотели совершать этот тяжкий грех подчинения духовному соблазну большевизма, поднялись на борьбу с ним в рядах Белого движения, в исповедничестве новомучеников, в общественно политической деятельности изгнанничества. Немало человеческих грехов было и у этих борцов с большевизмом, но не было на них самого страшного, неисцелимого без огненного покаяния греха – согласия с сатаной. И потому они шли не к гибели, но к спасению, а их делами, их кровью, их подвигом сохранялась Россия. Но их было мало, слишком мало. Белое движение было движением праведным, но оно сражалось против большинства жителей России. Тысячи против миллионов. И в этом не столько трагедия Белых, сколько трагедия России – утверждает отец Георгий. «Очевидно, что русский народ, не поддержав в основной своей массе Белое движение, невольно пошел по пути духовно-исторического самоубийства» (с.127). Россия погибла «от рук своих погрязших в хамовом грехе заблудших сыновей» (с.31).

И опять же, разве это не так, хотя вывод предельно резок и жёсток? Разве миллионы, десятки миллионов умерших в лагерях, замученных в голодоморах, убитых на расстрельных полигонах и в подвалах НКВД, бесчисленное множество, отказавшихся создавать семьи, рождать детей в страхе за них и за себя, погибших на фронтах, развязанных или спровоцированных большевиками войн от Гражданской до Афганской,  разве все они не подтверждают своими судьбами этого страшного в своей голой правде утверждения протоиерея Георгия Митрофанова?

И после этих утверждений отец Георгий ставит свой главный вопрос. Вопрос и гражданина, и пастыря – С кем мы сами? Продолжателем чего мы являемся –  тысячелетней исторической России, с ее грехами и слабостями, но в основании своём христианской, православной страны,  или мы продолжатели в основании своём порочного богоборческого коммунистического государства? Продолжателями и того и другого мы быть не можем в принципе. Мысль, что одновременно можно служить и Богу и мамоне – есть безусловный духовный соблазн и гибельное заблуждение. Увы, приходится с горечью согласиться, что Российское сегодняшнее государство бесстыдно объявляет себя продолжателем СССР de jure. И фактически следует этому выбору, сохраняя статуи большевиков на площадях и их имена в названиях улиц, храня их честь, ценой засекречивания национальной истории, празднуя на государственном уровне юбилеи Комсомола, ВЧК-НКВД-КГБ и иных не менее ужасных богоборческих преступных сообществ.

Но народ, с кем он связывают себя? Освободился ли народ от «хамового греха» презрения к отечеству, оплевания его? Прошло активное россиеборчество советского времени, когда по воле воистину сатанинской власти люди жгли тысячами иконы, разбивали древние колокола, взрывали и разоряли монастыри и храмы, продавали в США и Великобританию ценнейшие картины, древние рукописные Евангелия, шедевры ювелирного искусства, а, главное, выдавали власти, убивали и истязали лучших людей России – священников и мыслителей, честных судей и трудолюбивых земледельцев, мужественных воинов и преданных родине государственных служащих. Это страшное время прошло, но ему наследовало беспамятство. Русский народ не желает знать своего прошлого, не желает помнить, что сотворили его отцы и деды. Мы затыкаем уши и зажмуриваем глаза, чтобы забыть грехи отцов и, тем самым, делаем их грехи нашими грехами. Мы не исправляем последствия их пагубных для отечества дел, но солидаризируемся с грехами предков, оправдывая или замалчивая их.

Как оценить действия военачальников, которые перешли на сторону нацистов в годы Второй Мировой войны, спрашивает отец Георгий. Они кто – предатели или герои? Ответ, казалось бы, очевиден. И отец Георгий твёрдо говорит – они предатели, но предали они не Сталина и СССР в 1942 году, но историческую Россию в 1917-20, когда, совершив «хамов грех», пошли служить богоборцам большевикам, «товарищам» Троцкому и Вацетису в Красную армию. Пошли добровольно. И стали красными командирами, получали звания и награды из рук «товарища» Калинина и «товарища» Ворошилова. Вот когда они стали предателями. И то своё предательство они осознали и попытались преодолеть, перестав защищать коммунистический богоборческий режим и перейдя на сторону врагов Сталина. Но шаг этот - шаг отчаяния: нацизм был не менее враждебен России, чем коммунизм. Грех, совершенный теми, кто выбрал в революционные годы сторону большевиков, был столь страшного свойства, что во Вторую Мировую войну он не оставил им возможности нравственно безупречного выбора. Защищая родной народ от нацистов – они защищали и коммунистический режим, растоптавший и растливший Россию, и утверждали его власть над русскими людьми. Переходя на сторону врагов режима, они попадали не в ряды Белых патриотов, как во время Гражданской войны, а в стан ненавистников России, стремившихся истребить русскую государственность и поработить народ. Из огня да в полымя. На этот раз нравственно безупречного выхода не было. Шанс был упущен на полях Гражданской войны.

Почему президент Борис Ельцин, став последовательным антикоммунистом и обретя высшую государственную власть в России настоящим народным волеизъявлением, так и не решился разорвать правовую связь с большевицким СССР, объявить коммунистическую партию и идеологию вне закона, упразднить КГБ и создать из новых людей службу государственной безопасности новой России? Отец Георгий видит причину этой непоследовательности и слабости опять же в измене. Нет, не в измене своим коммунистическим клятвам, а в измене своим отцам и дедам – русским крестьянам, раскулаченным и загубленным коммунистами. «Решив реализовать себя в партийной номенклатуре, Ельцин, конечно, переступил через трагедию своей семьи, всего многомиллионного русского крестьянства, ставшего жертвой коммунистического тоталитарного режима. Так переступали через память своих отцов очень многие наши современники» (с.179-180).

Ельцин изменил памяти предков, пойдя добровольно служить коммунистам, став функционером КПСС, делая партийную карьеру. И это прислуживание убийцам России, убийцам отцов обессилило его – могучего, волевого человека. Раздвоенность терзала Бориса Ельцина, толкая президента на ошибочные решения, неправедные поступки, неверные персональные выборы, приносившие потом немало огорчений и ему и его семье. Но он был умным и мужественным человеком  и не боялся додумывать до конца. Уже в отставке он написал: «Сейчас  я думаю:  а что бы было, если  бы  новая Россия пошла другим путем  и  восстановила   свое  правопреемство  с  другой  Россией,  прежней, загубленной большевиками в 1917 году?  ... От 1991-го к 1917 году?... Мы  бы  жили  по  совершенно  другим  законам  - не советским  законам, построенным   на   идее    классовой   борьбы    и   обязательного   диктата социалистического государства, а по  законам,  уважающим личность. Отдельную личность. Нам  бы  не пришлось заново  создавать  условия  для возникновения бизнеса, свободы слова, парламента  и многого другого, что уже было в России до 1917 года. …  А  главное, мы, россияне,  совсем по-другому  ощущали бы себя  - ощущали  гражданами  заново обретенной Родины. Мы бы обязательно гордились этим чувством восстановленной исторической справедливости!     Иначе бы  относился к нам и окружающий мир. Признать свои  исторические ошибки  и  восстановить историческую  преемственность  -  смелый, вызывающий уважение шаг…     Несомненные  выгоды от такого  решения,  такого  поворота  событий, мне кажется, тогда, в 91-м, были нами, вполне возможно,  упущены. Да, не все так просто, не все так гладко получается в жизни, как в политической схеме. Быть может, когда-нибудь россияне захотят сделать такой шаг». (Б.Н. Ельцин. Президентский марафон. М.: АСТ, 2000. С.196 - 197). И с этим политическим завещанием Ельцина вполне соглашается отец Георгий. Только если для политика признать исторические ошибки и восстановить ответственную преемственность - «смелый шаг», то для священника – «духовно спасительный», возрождающий из греховной смерти в жизнь Божественную.

«Можно ли из развалин СССР сразу же перепрыгнуть в Святую Русь?» - задаёт вопрос отец Георгий (с.234) и решительно говорит – «нет». Он пастырь и прекрасно знает, что без покаяния нет возрождения. «Настоящее порождается не только отдаленным, но и близким прошлым». Прошлое отдаленное ныне не особенно владеет нами. Старая Россия умерла – это автор повторяет не раз. А вот недавнее, советское прошлое еще как живо, и от того, как мы будем соотносить себя с ним, что примем, а что отвергнем – зависит судьба новой России.

Трезвый анализ знающего историка и духовный взгляд опытного священника намечают для всех нас нравственно правильный путь из прошлого в будущее.

Источник: Россия в красках.

 
 Карта сайта

Анонсы




Персоны

АВЕРИНЦЕВ АРАБОВ АРХАНГЕЛЬСКИЙ АСТАФЬЕВ АХМАТОВА АХМАДУЛИНА АДЕЛЬГЕЙМ АЛЛЕГРИ АЛЬБИНОНИ АЛЬФОНС АЛЛЕНОВА АКСАКОВ АРЦЫБУШЕВ АДРИАНА БУНИН БЕХТЕЕВ БИТОВ БОНДАРЧУК БОРОДИН БУЛГАКОВ БУТУСОВ БЕРЕСТОВ БРУКНЕР БРАМС БРУХ БЕЛОВ БЕРДЯЕВ БЕРНАНОС БЕРОЕВ БРЭГГ БУНДУР БАХ БЕТХОВЕН БОРОДИН БАТАЛОВ БИЗЕ БРЕГВАДЗЕ БУЗНИК БЛОХ БЕХТЕРЕВА БУОНИНСЕНЬЯ БРОДСКИЙ БАСИНСКИЙ БАТИЩЕВА БАРКЛИ БОРИСОВ БУЛЫГИН БОРОВИКОВСКИЙ БЫКОВ БУРОВ БАК ВАРЛАМОВ ВАСИЛЬЕВА ВОЛОШИН ВЯЗЕМСКИЙ ВАРЛЕЙ ВИВАЛЬДИ ВО ВОЗНЕСЕНСКАЯ ВИШНЕВСКАЯ ВОДОЛАЗКИН ВОЛОДИХИН ВЕРТИНСКАЯ ВУЙЧИЧ ГАЛИЧ ГЕЙЗЕНБЕРГ ГЕТМАНОВ ГИППИУС ГОГОЛЬ ГРАНИН ГУМИЛЁВ ГУСЬКОВ ГАЛЬЦЕВА ГОРОДОВА ГЛИНКА ГРАДОВА ГАЙДН ГРИГ ГУРЕЦКИЙ ГЕРМАН ГРИЛИХЕС ГОРДИН ГРЫМОВ ГУБАЙДУЛИНА ГОЛЬДШТЕЙН ГРЕЧКО ГОРБАНЕВСКАЯ ГОДИНЕР ГРЕБЕНЩИКОВ ДЮЖЕВ ДЕМЕНТЬЕВ ДЕСНИЦКИЙ ДОВЛАТОВ ДОСТОЕВСКИЙ ДРУЦЭ ДЕБЮССИ ДВОРЖАК ДОНН ДУНАЕВ ДАНИЛОВА ДЖОТТО ДЖЕССЕН ЖУКОВСКИЙ ЖИДКОВ ЖУРИНСКАЯ ЖИЛЛЕ ЖИВОВ ЗАЛОТУХА ЗОЛОТУССКИЙ ЗУБОВ ЗАНУССИ ЗВЯГИНЦЕВ ЗОЛОТОВ ИСКАНДЕР ИЛЬИН КАБАКОВ КИБИРОВ КИНЧЕВ КОЛЛИНЗ КОНЮХОВ КОПЕРНИК КУБЛАНОВСКИЙ КУРБАТОВ КУЧЕРСКАЯ КУШНЕР КАПЛАН КОРМУХИНА КУПЧЕНКО КОРЕЛЛИ КИРИЛЛОВА КОРЖАВИН КОРЧАК КОРОЛЕНКО КЬЕРКЕГОР КРАСНОВА ЛИПКИН ЛОПАТКИНА ЛЕВИТАНСКИЙ ЛУНГИН ЛЬЮИС ЛЕГОЙДА ЛИЕПА ЛЯДОВ ЛОСЕВ ЛИСТ ЛЕОНОВ МАЙКОВ МАКДОНАЛЬД МАКОВЕЦКИЙ МАКСИМОВ МАМОНОВ МАНДЕЛЬШТАМ МИРОНОВ МОТЫЛЬ МУРАВЬЕВА МОРИАК МАРТЫНОВ МЕНДЕЛЬСОН МАЛЕР МУСОРГСКИЙ МОЦАРТ МИХАЙЛОВ МЕРЗЛИКИН МАССНЕ МАХНАЧ МЕЛАМЕД МИЛЛЕР МОЖЕГОВ МАКАРСКИЙ МАРИЯ НАРЕКАЦИ НЕКРАСОВ НЕПОМНЯЩИЙ НИКОЛАЕВА НАДСОН НИКИТИН НИВА ОКУДЖАВА ОСИПОВ ОРЕХОВ ОСТРОУМОВА ОБОЛДИНА ОХАПКИН ПАНТЕЛЕЕВ ПАСКАЛЬ ПАСТЕР ПАСТЕРНАК ПИРОГОВ ПЛАНК ПОГУДИН ПОЛОНСКИЙ ПРОШКИН ПАВЛОВИЧ ПЕГИ ПЯРТ ПОЛЕНОВ ПЕРГОЛЕЗИ ПЁРСЕЛЛ ПАЛЕСТРИНА ПУЩАЕВ ПАВЛОВ ПЕТРАРКА ПЕВЦОВ ПАНЮШКИН ПЕТРЕНКО РАСПУТИН РЫБНИКОВ РАТУШИНСКАЯ РАЗУМОВСКИЙ РАХМАНИНОВ РАВЕЛЬ РАУШЕНБАХ РУБЛЕВ РЕВИЧ РУБЦОВ РАТНЕР РОСТРОПОВИЧ РОДНЯНСКАЯ СВИРИДОВ СЕДАКОВА СЛУЦКИЙ СОЛЖЕНИЦЫН СОЛОВЬЕВ СТЕБЛОВ СТУПКА СКАРЛАТТИ САРАСКИНА САРАСАТЕ СОЛОУХИН СТОГОВ СОКУРОВ СТРУВЕ СИКОРСКИЙ СУИНБЕРН САНАЕВ СИЛЬВЕСТРОВ СОНЬКИНА СИНЯЕВА СТЕПУН ТЮТЧЕВ ТУРОВЕРОВ ТАРКОВСКИЙ ТЕРАПИАНО ТРАУБЕРГ ТКАЧЕНКО ТИССО ТАВЕНЕР ТОЛКИН ТОЛСТОЙ ТУРГЕНЕВ ТАРКОВСКИЙ УЖАНКОВ УМИНСКИЙ ФУДЕЛЬ ФЕТ ФЕДОСЕЕВ ФИЛЛИПС ФРА ФИРСОВ ФАСТ ФЕДОТОВ ХОТИНЕНКО ХОМЯКОВ ХАМАТОВА ХУДИЕВ ХЕРСОНСКИЙ ХОРУЖИЙ ЦВЕТАЕВА ЦФАСМАН ЧАЛИКОВА ЧУРИКОВА ЧЕЙН ЧЕХОВ ЧЕСТЕРТОН ЧЕРНЯК ЧАВЧАВАДЗЕ ЧУХОНЦЕВ ЧАПНИН ЧАРСКАЯ ШЕВЧУК ШУБЕРТ ШУМАН ШМЕМАН ШНИТКЕ ШМИТТ ШМЕЛЕВ ШНОЛЬ ШПОЛЯНСКИЙ ШТАЙН ЭЛГАР ЭПШТЕЙН ЮРСКИЙ ЮДИНА ЯМЩИКОВ