О ПроектеАпологетикаНовый ЗаветЛитургияПроповедьГалереиМузыкальная коллекцияКонтакты

Алфавитный указатель:

АБВГ
ДЕЖЗ
ИКЛМ
НОПР
СТУФ
ХЦЧШ
ЩЭЮЯ


Все имена на сайте

Все имена на сайте

АВЕРИНЦЕВ Сергей Сергеевич
АДАМОВИЧ Георгий Викторович
АРАБОВ Юрий Николаевич
АРХАНГЕЛЬСКИЙ Александр Николаевич
АСТАФЬЕВ Виктор Петрович
АХМАТОВА Анна Андреевна
АХМАДУЛИНА Белла Ахатовна
АДЕЛЬГЕЙМ Павел Анатольевич (протоиерей)
АНТОНИЙ [Андрей Борисович Блум] (митрополит)
АЛЕШКОВСКИЙ Петр Маркович
АЛЛЕГРИ Грегорио
АЛЬБИНОНИ Томазо
АЛЬФОНС X Мудрый
АМВРОСИЙ Медиоланский
АФОНИНА Сайда Мунировна
АРОНЗОН Леонид Львович
АМИРЭДЖИБИ Чабуа Ираклиевич
АРТЕМЬЕВ Эдуард Николаевич
АЛДАШИН Михаил Владимирович
АНДЕРСЕН Ларисса Николаевна
АНДЕРСЕН Ханс Кристиан
АЛЛЕНОВА Ольга
АНФИЛОВ Глеб Иосафович
АПУХТИН Алексей Николаевич
АФАНАСЬЕВ Леонид Николаевич
АКСАКОВ Иван Сергеевич
АНУФРИЕВА Наталия Даниловна
АРЦЫБУШЕВ Алексей Петрович
АНСИМОВ Георгий Павлович
АДРИАНА (монахиня) [Наталия Владимировна Малышева]
АЛЬШАНСКАЯ Елена Леонидовна
АРХАНГЕЛЬСКАЯ Анна Валерьевна
АЛЕКСЕЕВ Анатолий Алексеевич
АРКАДЬЕВ Михаил Александрович
АЛЕКСАНДРОВ Кирилл Михайлович
АРБЕНИНА Диана Сергеевна
АРШАКЯН Лев (иерей)
АБЕЛЬ Карл Фридрих
АЛФЁРОВА Ксения Александровна
БАЛЬМОНТ Константин Дмитриевич
БУНИН Иван Алексеевич
БЕХТЕЕВ Сергей Сергеевич
БИТОВ Андрей Георгиевич
БОНДАРЧУК Алёна Сергеевна
БОРОДИН Леонид Иванович
БУЛГАКОВ Михаил Афанасьевич
БУТУСОВ Вячеслав Геннадьевич
БОНХЁФФЕР Дитрих
БЕРЕСТОВ Валентин Дмитриевич
БРУКНЕР Антон
БРАМС Иоганнес
БРУХ Макс
БЕЛОВ Алексей
БЕРДЯЕВ Николай Александрович
БЕРЕЗИН Владимир Александрович
БЕРНАНОС Жорж
БЕРОЕВ Егор Вадимович
БРЭГГ Уильям Генри
БУНДУР Олег Семёнович
БАЛАКИРЕВ Милий Алексеевич
БАХ Иоганн Себастьян
БЕТХОВЕН Людвиг ван
БОРОДИН Александр Порфирьевич
БАТАЛОВ Алексей Владимирович
БЕНЕВИЧ Григорий Исаакович
БИЗЕ Жорж
БРЕГВАДЗЕ Нани Георгиевна
БУЗНИК Михаил Христофорович
БОРИСОВ Александр Ильич (священник)
БЛОХ Карл
БУЛГАКОВ Артем
БЕГЛОВ Алексей Львович
БЕХТЕРЕВА Наталья Петровна
БЕРЯЗЕВ Владимир Алексееич
БУОНИНСЕНЬЯ Дуччо ди
БРОДСКИЙ Иосиф Александрович
БАКУЛИН Мирослав Юрьевич
БАСИНСКИЙ Павел Валерьевич
БУКСТЕХУДЕ Дитрих
БУЛГАКОВ Сергий Николаевич (священник)
БАТИЩЕВА Янина Генриховна
БИБЕР Генрих
БАРКЛИ Уильям
БЕРХИН Владимир
БОРИСОВ Николай Сергеевич
БУЛЫГИН Павел Петрович
БОРОВИКОВСКИЙ Александр Львович
БЫКОВ Дмитрий Львович
БАЛАЯН Елена Владимировна
БИККУЛОВА Алёна Алексеевна
БЕЛАНОВСКИЙ Юрий Сергеевич
БУРОВ Алексей Владимирович
БАХРЕВСКИЙ Владислав Анатольевич
БАШУТИН Борис Валерьевич
БЕРЕЗОВА Юлия
БАБЕНКО Алёна Олеговна
БУЦКО Юрий Маркович
БОЛДЫШЕВА Ирина Валентиновна
БАК Дмитрий Петрович
БЕЛЛ Роб
БИБИХИН Владимир Вениаминович
БАРТ Карл
БУДЯШЕК Ян
БАЙТОВ Николай Владимирович
БАТОВ Олег Анатольевич (протоиерей)
БЕНИНГ Симон
БАЛТРУШАЙТИС Юргис Казимирович
БЕЛЬСКИЙ Станислав
БЕЛОХВОСТОВА Юлия
БЕЖИН Леонид Евгеньевич
БИРЮКОВА Марина
БОЕВ Пётр Анатольевич (иерей)
БЫКОВ Василь Владимирович
ВАРЛАМОВ Алексей Николаевич
ВАСИЛЬЕВА Екатерина Сергеевна
ВОЛОШИН Максимилиан Александрович
ВЯЗЕМСКИЙ Юрий Павлович
ВАРЛЕЙ Наталья Владимировна
ВИВАЛЬДИ Антонио
ВО Ивлин
ВОРОПАЕВ Владимир Алексеевич
ВИСКОВ Антон Олегович
ВОЗНЕСЕНСКАЯ Юлия Николаевна
ВИШНЕВСКАЯ Галина Павловна
ВИЛЕНСКИЙ Семен Самуилович
ВАСИЛИЙ (епископ) [Владимир Михайлович Родзянко]
ВОЛКОВ Павел Владимирович
ВЕЙЛЬ Симона
ВОДОЛАЗКИН Евгений Германович
ВОЛОДИХИН Дмитрий Михайлович
ВЕЛИЧАНСКИЙ Александр Леонидович
ВОЛЧКОВ Сергей Валерьевич
ВАРСОНОФИЙ (архимандрит) [Павел Иванович Плиханков]
ВЕРТИНСКАЯ Анастасия Александровна
ВДОВИЧЕНКОВ Владимир Владимирович
ВАССА [Ларина] (инокиня)
ВИНОГРАДОВ Леонид
ВАСИН Вячеслав Георгиевич
ВАРАЕВ Максим Владимирович (священник)
ВИТАЛИ Джованни Баттиста
ВУЙЧИЧ Ник
ВОСКРЕСЕНСКИЙ Семен Николаевич
ВЕЛИКАНОВ Павел Иванович (протоиерей)
ВАСИЛЮК Фёдор Ефимович
ВИКТОРИЯ Томас Луис
ВАЙГЕЛЬ Валентин
ВАНЬЕ Жан
ВЛАДИМИРСКИЙ Леонид Викторович
ВЫРЫПАЕВ Иван Александрович
ВОЛФ Мирослав
ГОЛЕНИЩЕВ-КУТУЗОВ Арсений Аркадьевич
ГАЛАКТИОНОВА Вера Григорьевна
ГАЛИЧ Александр Аркадьевич
ГАЛКИН Борис Сергеевич
ГЕЙЗЕНБЕРГ Вернер
ГЕТМАНОВ Роман Николаевич
ГИППИУС Зинаида Николаевна
ГОБЗЕВА Ольга Фроловна [монахиня Ольга]
ГОГОЛЬ Николай Васильевич
ГРАНИН Даниил Александрович
ГУМИЛЁВ Николай Степанович
ГУСЬКОВ Алексей Геннадьевич
ГУРЦКАЯ Диана Гудаевна
ГАЛЬЦЕВА Рената Александровна
ГОРОДОВА Мария Александровна
ГАЛЬ Юрий Владимирович
ГЛИНКА Михаил Иванович
ГРАДОВА Екатерина Георгиевна
ГАЙДН Йозеф
ГЕНДЕЛЬ Георг Фридрих
ГЕРМАН Расслабленный
ГРИГ Эдвард
ГОРБОВСКИЙ Глеб Яковлевич
ГАЛУППИ Бальдассаре
ГЛЮК Кристоф
ГУРЕЦКИЙ Хенрик Миколай
ГУМАНОВА Ольга
ГЕРМАН Анна
ГРИЛИХЕС Леонид (священник)
ГРААФ Фредерика(Мария) де
ГОРДИН Яков Аркадьевич
ГЛИНКА Елизавета Петровна (Доктор Лиза)
ГУРБОЛИКОВ Владимир Александрович
ГРИЦ Илья Яковлевич
ГРЫМОВ Юрий Вячеславович
ГОРИЧЕВА Татьяна Михайловна
ГВАРДИНИ Романо
ГУБАЙДУЛИНА София Асгатовна
ГОЛЬДШТЕЙН Дмитрий Витальевич
ГОРЮШКИН-СОРОКОПУДОВ Иван Силыч
ГРЕЧКО Георгий Михайлович
ГРИМБЛИТ Татьяна Николаевна
ГОРБАНЕВСКАЯ Наталья Евгеньевна
ГРИБ Андрей Анатольевич
ГОЛОВКОВА Лидия Алексеевна
ГАСЛОВ Игорь Владимирович
ГОДИНЕР Анна Вацлавовна
ГЕРЦЫК Аделаида Казимировна
ГНЕЗДИЛОВ Андрей Владимирович
ГУТНЕР Григорий Борисович
ГАРКАВИ Дмитрий Валентинович
ГОРОДЕЦКАЯ Надежда Даниловна
ГУПАЛО Георгий Михайлович
ГЕ Николай Николаевич
ГАЛИК Либор Серафим (священник)
ГЕЗАЛОВ Александр Самедович
ГЕНИСАРЕТСКИЙ Олег Игоревич
ГЕОРГИЙ [Жорж Ходр] (митрополит)
ГИППЕНРЕЙТЕР Юлия Борисовна
ГРЕБЕНЩИКОВ Борис Борисович
ГРАММАТИКОВ Владимир Александрович
ГУЛЯЕВ Георгий Анатольевич (протоиерей)
ГУМЕРОВА Анна Леонидовна
ГОРОДНИЦКИЙ Александр Моисеевич
ГИОРГОБИАНИ Давид
ГОЛЬЦМАН Ян Янович
ГАНДЛЕВСКИЙ Сергей Маркович
ГЕНИЕВА Екатерина Юрьевна
ГЛУХОВСКИЙ Дмитрий Алексеевич
ГРУНИН Юрий Васильевич
ДЮЖЕВ Дмитрий Петрович
ДОРЕ Гюстав
ДЕМЕНТЬЕВ Андрей Дмитриевич
ДЕСНИЦКИЙ Андрей Сергеевич
ДОВЛАТОВ Сергей Донатович
ДОСТОЕВСКИЙ Фёдор Михайлович
ДРУЦЭ Ион
ДИКИНСОН Эмили
ДЕБЮССИ Клод
ДВОРЖАК Антонин
ДАРГОМЫЖСКИЙ Александр Сергеевич
ДОНН Джон
ДВОРКИН Александр Леонидович
ДУНАЕВ Михаил Михайлович
ДАНИЛОВА Анна Александровна
ДЖОТТО ди Бондоне
ДИОДОРОВ Борис Аркадьевич
ДЬЯЧКОВ Александр Андреевич
ДЖЕССЕН Джианна
ДЖАБРАИЛОВА Мадлен Расмиевна
ДРОЗДОВ Николай Николаевич
ДАНИЛОВ Дмитрий Алексеевич
ДИМИТРИЙ (иеромонах) [Михаил Сергеевич Першин]
ДИККЕНС Чарльз
ДОРОНИНА Татьяна Васильевна
ДЕНИСОВ Эдисон Васильевич
ДАНИЛОВ Анатолий Евгеньевич
ДАНИЛОВА Юлия
ДОРМАН Елена Юрьевна
ДРАГУНСКИЙ Денис Викторович
ДУДЧЕНКО Андрей (протоиерей)
ДЕГЕН Ион Лазаревич
ЕСАУЛОВ Иван Андреевич
ЕМЕЛЬЯНЕНКО Федор Владимирович
ЕЛЬЧАНИНОВ Александр Викторович (священник)
ЕГЕРШТЕТТЕР Франц
ЖИРМУНСКАЯ Тамара Александровна
ЖУКОВСКИЙ Василий Андреевич
ЖИДКОВ Юрий Борисович
ЖУРИНСКАЯ Марина Андреевна
ЖИЛЬСОН Этьен Анри
ЖИЛЛЕ Лев (архимандрит)
ЖИВОВ Виктор Маркович
ЖАДОВСКАЯ Юлия Валериановна
ЖИГУЛИН Анатолий Владимирович
ЖЕЛЯБИН-НЕЖИНСКИЙ Олег
ЖИРАР Рене
ЗАЛОТУХА Валерий Александрович
ЗОЛОТУССКИЙ Игорь Петрович
ЗУБОВ Андрей Борисович
ЗАНУССИ Кшиштоф
ЗВЯГИНЦЕВ Андрей Петрович
ЗАХАРОВ Марк Анатольевич
ЗОРИН Александр Иванович
ЗАХАРЧЕНКО Виктор Гаврилович
ЗЕЛИНСКАЯ Елена Константиновна
ЗАБОЛОЦКИЙ Николай Алексеевич
ЗОЛОТОВ Андрей
ЗОЛОТОВ Андрей Андреевич
ЗАБЕЖИНСКИЙ Илья Аронович
ЗАЙЦЕВ Андрей
ЗОЛОТУХИН Денис Валерьевич (священник)
ЗАЙЦЕВА Татьяна
ЗОЛЛИ Исраэль
ЗЕЛИНСКИЙ Владимир Корнелиевич (протоиерей)
ЗОБИН Григорий Соломонович
ИВАНОВ Вячеслав Иванович
ИСКАНДЕР Фазиль Абдулович
ИВАНОВ Георгий Владимирович
ИЛЬИН Владимир Адольфович
ИГНАТОВА Елена Алексеевна
ИЛАРИОН (митрополит) [Григорий Валериевич Алфеев]
ИАННУАРИЙ (архимандрит) [Дмитрий Яковлевич Ивлев]
ИЛЬЯШЕНКО Александр Сергеевич (священник)
ИЛЬИН Иван Александрович
ИЛЬКАЕВ Радий Иванович
ИВАНОВ Вячеслав Всеволодович
КОНАЧЕВА Светлана Александровна
КАБАКОВ Александр Абрамович
КАБЫШ Инна Александровна
КАРАХАН Лев Маратович
КИБИРОВ Тимур Юрьевич
КИНЧЕВ Константин Евгеньевич
КОЗЛОВ Иван Иванович
КОЛЛИНЗ Френсис Селлерс
КОНЮХОВ Фёдор Филлипович (диакон)
КОПЕРНИК Николай
КУБЛАНОВСКИЙ Юрий Михайлович
КУРБАТОВ Валентин Яковлевич
КУСТУРИЦА Эмир
КУЧЕРСКАЯ Майя Александровна
КУШНЕР Александр Семенович
КАПЛАН Виталий Маркович
КУРАЕВ Андрей Вячеславович (протодиакон)
КОРМУХИНА Ольга Борисовна
КУХИНКЕ Норберт
КУПЧЕНКО Ирина Петровна
КЛОДЕЛЬ Поль
КОЗЛОВ Максим Евгеньевич (священник)
КАЛИННИКОВ Василий Сергеевич
КОРЕЛЛИ Арканджело
КАРОЛЬСФЕЛЬД Юлиус
КИРИЛЛОВА Ксения
КЕКОВА Светлана Васильевна
КОРЖАВИН Наум Моисеевич
КРЮЧКОВ Павел Михайлович
КРУГЛОВ Сергий Геннадьевич (священник)
КРАВЦОВ Константин Павлович (священник)
КНАЙФЕЛЬ Александр Аронович
КИКТЕНКО Вячеслав Вячеславович
КУРЕНТЗИС Теодор
КЫРЛЕЖЕВ Александр Иванович
КОШЕЛЕВ Николай Андреевич
КЮИ Цезарь Антонович
КОРЧАК Януш
КЛОДТ Евгений Георгиевич
КРАСНИКОВА Ольга Михайловна
КОРОЛЕНКО Псой
КЬЕРКЕГОР Серен
КОВАЛЬДЖИ Владимир
КОВАЛЬДЖИ Кирилл Владимирович
КОРИНФСКИЙ Аполлон Аполлонович
КЮХЕЛЬБЕКЕР Вильгельм Карлович
КОЗЛОВСКИЙ Иван Семёнович
КАРПОВ Сергей Павлович
КАМБУРОВА Елена Антоновна
КРАСИЛЬНИКОВ Сергей Александрович
КОПЕЙКИН Кирилл (протоиерей)
КАЛЕДА Кирилл Глебович (протоиерей)
КРАСНОВА Татьяна Викторовна
КРИВОШЕИНА Ксения Игоревна
КОТОВ Андрей Николаевич
КОРНОУХОВ Александр Давыдович
КЛЮКИНА Ольга Петровна
КАССИЯ
КРАВЕЦ Сергей Леонидович
КАЗАРНОВСКАЯ Любовь Юрьевна
КРАВЕЦКИЙ Александр Геннадьевич
КРИВУЛИН Виктор Борисович
КОСТЮКОВ Леонид Владимирович
КЛЕМАН Оливье
КУКИН Михаил Юрьевич
КОНАНОС Андрей (архимандрит)
КИРИЛЛОВ Игорь Леонидович
КАЛЛИСТ [Тимоти Уэр ] (митрополит)
КРИВОШЕИН Никита Игоревич
КИТНИС Тимофей
КИНДИНОВ Евгений Арсеньевич
КЛИМОВ Дмирий (протоиерей)
КОЗЫРЕВ Алексей Павлович
КУПРИЯНОВ Борис Леонидович (протоиерей)
КОКИН Илья Анатольевич (диакон)
КНЯЗЕВ Евгений Владимирович
КРАПИВИН Владислав Петрович
КЕННЕТ Клаус
КОЛОНИЦКИЙ Борис Иванович
ЛИЕПА Илзе
ЛИПКИН Семён Израилевич
ЛЮБОЕВИЧ Дивна
ЛОПАТКИНА Ульяна Вячеславовна
ЛОШИЦ Юрий Михайлович
ЛЕВИТАНСКИЙ Юрий Давыдович
ЛЕРМОНТОВ Михаил Юрьевич
ЛУНГИН Павел Семенович
ЛЬЮИС Клайв Стейплз
ЛУКЬЯНОВА Ирина Владимировна
ЛИСНЯНСКАЯ Инна Львовна
ЛЕГОЙДА Владимир Романович
ЛЮБИМОВ Илья Петрович
ЛОКАТЕЛЛИ Пьетро
ЛЮБАК Анри де
ЛАЛО Эдуар
ЛЕОНОВ Андрей Евгеньевич
ЛОСЕВА Наталья Геннадьевна
ЛИЕПА Андрис Марисович
ЛЯДОВ Анатолий Константинович
ЛАРШЕ Жан-Клод
ЛОСЕВ Алексей Федорович
ЛИСТ Ференц
ЛЮЛЛИ Жан-Батист
ЛЕГА Виктор Петрович
ЛОБАНОВ Валерий Витальевич
ЛЮБИМОВ Борис Николаевич
ЛЕВШЕНКО Борис Трифонович (священник)
ЛОРГУС Андрей Вадимович (священник)
ЛАССО Орландо
ЛЮБИЧ Кьяра
ЛУЧЕНКО Ксения Валерьевна
ЛЮБШИН Станислав Андреевич
ЛЕОНОВ Евгений Павлович
ЛАВЛЕНЦЕВ Игорь Вячеславович
ЛЮДОГОВСКИЙ Феодор (иерей)
ЛЮБИМОВ Григорий Александрович
ЛАВРОВ Владимир Михайлович
ЛЕОНОВИЧ Владимир Николаевич
ЛОПУШАНСКИЙ Константин Сергеевич
ЛИТВИНОВ Александр Михайлович
ЛУЧКО Клара Степановна
ЛАВДАНСКИЙ Александр Александрович
ЛОБЬЕ де Патрик
ЛАШКОВА Вера Иосифовна
ЛИПОВКИНА Татьяна
ЛОРЕНЦЕТТИ Амброджо
ЛОТТИ Антонио
ЛУКИН Павел Владимирович
ЛАШИН Емилиан Владимирович
МАЙКОВ Апполон Николаевич
МАКДОНАЛЬД Джордж
МАКОВЕЦКИЙ Сергей Васильевич
МАКОВСКИЙ Сергей Константинович
МАКСИМОВ Андрей Маркович
МАМОНОВ Пётр Николаевич
МАНДЕЛЬШТАМ Осип Эмильевич
МИНИН Владимир Николаевич
МИРОНОВ Евгений Витальевич
МОТЫЛЬ Владимир Яковлевич
МУРАВЬЕВА Ирина Вадимовна
МИЛЛИКЕН Роберт Эндрюс
МЮРРЕЙ Джозеф Эдвард
МАРКОНИ Гульельмо
МАТОРИН Владимир Анатольевич
МЕДУШЕВСКИЙ Вячеслав Вячеславович
МОРИАК Франсуа
МАРТЫНОВ Владимир Иванович
МЕНДЕЛЬСОН Феликс
МИРОНОВА Мария Андреевна
МАЛЕР Густав
МУСОРГСКИЙ Модест Петрович
МОЦАРТ Вольфганг Амадей
МАНФРЕДИНИ Франческо Онофрио
МИХАЙЛОВА Марина Валентиновна
МЕНЬ Александр (протоиерей)
МИХАЙЛОВ Александр Николаевич
МЕРЗЛИКИН Андрей Ильич
МАССНЕ Жюль
МАРЧЕЛЛО Алессандро
МАКИН Андрей Сергеевич
МАШО Гийом де
МАХНАЧ Владимир Леонидович
МАШЕГОВ Алексей
МЕРКЕЛЬ Ангела
МЕЛАМЕД Игорь Сунерович
МОНТИ Витторио
МИЛЛЕР Лариса Емельяновна
МОЖЕГОВ Владимир
МАКАРСКИЙ Антон Александрович
МАКАРИЙ (иеромонах) [Марк Симонович Маркиш]
МИТРОФАНОВ Георгий Николаевич (священник)
МОЩЕНКО Владимир Николаевич
МОГУТИН Юрий Николаевич
МИНДАДЗЕ Александр Анатольевич
МЕЛЬНИКОВА Анастасия Рюриковна
МИКИТА Андрей Иштванович
МАТВИЕНКО Игорь Игоревич
МЕЖЕНИНА Лариса Николаевна
МАРИЯ (монахиня) [Елизавета Юрьевна Пиленко]
МИРСКИЙ Георгий Ильич
МАЛАХОВА Лилия
МАРКИНА Надежда Константиновна
МОЛЧАНОВ Владимир Кириллович
МАГГЕРИДЖ Малькольм
МЕЛЛО Альберто
МОРОЗОВ Александр Олегович
МАКНОТОН Джон
МЕЕРСОН Ольга
МЕЕРСОН-АКСЕНОВ Михаил Георгиевич (протоиерей)
МИТРОФАНОВА Алла Сергеевна
МЕНЬШОВА Юлия Владимировна
МАЗЫРИН Александр (иерей)
МУРАВЬЁВ Алексей Владимирович
МАЛЬЦЕВА Надежда Елизаровна
МАГИД Сергей Яковлевич
МАРЕ Марен
МИРОНЕНКО Сергей Владимирович
НАРЕКАЦИ Григор
НЕКРАСОВ Николай Алексеевич
НЕПОМНЯЩИЙ Валентин Семенович
НИКОЛАЕВ Юрий Александрович
НИКОЛАЕВА Олеся Александровна
НЬЮТОН Исаак
НИКОЛАЙ [ Никола Велимирович ] (епископ)
НОРШТЕЙН Юрий Борисович
НЕГАТУРОВ Вадим Витальевич
НЕСТЕРЕНКО Евгений Евгеньевич
НОВИКОВ Денис Геннадьевич
НЕЖДАНОВ Владимир Васильевич (священник)
НЕСТЕРЕНКО Василий Игоревич
НЕКТАРИЙ (игумен) [Родион Сергеевич Морозов]
НАДСОН Семён Яковлевич
НИКИТИН Иван Саввич
НИКОЛАЙ [Николай Хаджиниколау] (митрополит)
НАЗАРОВ Александр Владимирович
НИВА Жорж
НИШНИАНИДЗЕ Шота Георгиевич
НИКУЛИН Николай Николаевич
ОКУДЖАВА Булат Шалвович
ОСИПОВ Алексей Ильич
ОРЕХОВ Дмитрий Сергеевич
ОРЛОВА Василина Александровна
ОСТРОУМОВА Ольга Михайловна
ОЦУП Николай Авдеевич
ОГОРОДНИКОВ Александр Иоильевич
ОБОЛДИНА Инга Петровна
ОХАПКИН Олег Александрович
ОРЕХАНОВ Георгий Леонидович (протоиерей)
ПАНТЕЛЕЕВ Леонид
ПАСКАЛЬ Блез
ПАСТЕР Луи
ПАСТЕРНАК Борис Леонидович
ПИРОГОВ Николай Иванович
ПЛАНК Макс
ПЛЕЩЕЕВ Алексей Николаевич
ПОГУДИН Олег Евгеньевич
ПОЛОНСКИЙ Яков Петрович
ПОЛЯКОВА Надежда Михайловна
ПОЛЯНСКАЯ Екатерина Владимировна
ПРОШКИН Александр Анатольевич
ПУШКИН Александр Сергеевич
ПАВЛОВИЧ Надежда Александровна
ПЕГИ Шарль
ПРОКОФЬЕВА Софья Леонидовна
ПЕТРОВА Татьяна Юрьевна
ПЯРТ Арво
ПОЛЕНОВ Василий Дмитриевич
ПЕРГОЛЕЗИ Джованни
ПЁРСЕЛЛ Генри
ПАЛЕСТРИНА Джованни Пьерлуиджи
ПЕТР (игумен) [Валентин Андреевич Мещеринов]
ПУЩАЕВ Юрий Владимирович
ПУЗАКОВ Алексей Александрович
ПАВЛОВ Олег Олегович
ПРОСКУРИНА Светлана Николаевна
ПАНИЧ Светлана Михайловна
ПЕЛИКАН Ярослав
ПОЛИКАНИНА Валентина Петровна
ПЬЕЦУХ Вячеслав Алексеевич
ПЕТРАРКА Франческо
ПУСТОВАЯ Валерия Ефимовна
ПЕВЦОВ Дмитрий Анатольевич
ПАНЮШКИН Валерий Валерьевич
ПОЗДНЯЕВА Кира
ПИВОВАРОВ Юрий Сергеевич
ПОРОШИНА Мария Михайловна
ПЕТРЕНКО Алексей Васильевич
ПАРРАВИЧИНИ Эльвира
ПРЕЛОВСКИЙ Анатолий Васильевич
ПАНТЕЛЕИМОН [Аркадий Викторович Шатов] (епископ)
ПРЕКУП Игорь (священник)
ПЕТРАНОВСКАЯ Людмила Владимировна
ПОДОБЕДОВА Ольга Ильинична
ПОПОВА Ольга Сигизмундовна
ПАРФЕНОВ Филипп (священник)
ПЛОТКИНА Алла Григорьевна
ПАРХОМЕНКО Сергей Борисович
ПАЗЕНКО Егор Станиславович
ПРОХОРОВА Ирина Дмитриевна
ПАГЫН Сергей Анатольевич
РАСПУТИН Валентин Григорьевич
РОМАНОВ Константин Константинович (КР)
РЫБНИКОВ Алексей Львович
РАТУШИНСКАЯ Ирина Борисовна
РОСС Рональд
РАНЦАНЕ Анна
РАЗУМОВСКИЙ Феликс Вельевич
РАХМАНИНОВ Сергей Васильевич
РАВЕЛЬ Морис
РАУШЕНБАХ Борис Викторович
РУБЛЕВ Андрей
РИМСКИЙ-КОРСАКОВ Николай Андреевич
РЕВИЧ Александр Михайлович
РУБЦОВ Николай Михайлович
РАТНЕР Лилия Николаевна
РОСТРОПОВИЧ Мстислав Леопольдович
РОГИНСКИЙ Арсений Борисович
РОЗЕНБЛЮМ Константин Витольд
РЕШЕТОВ Алексей Леонидович
РОГОВЦЕВА Ада Николаевна
РЫЖЕНКО Павел Викторович
РОДНЯНСКАЯ Ирина Бенционовна
РИЛЬКЕ Райнер Мария
РОШЕ Константин Константинович
РАКИТИН Александр Анатольевич
РОМАНЕНКО Татьяна Анатольевна
РЯШЕНЦЕВ Юрий Евгеньевич
РАЗУМОВ Анатолий Яковлевич
РУЛИНСКИЙ Василий Васильевич
СВИРИДОВ Георгий Васильевич
СЕДАКОВА Ольга Александровна
СЛУЦКИЙ Борис Абрамович
СМОКТУНОВСКИЙ Иннокентий Михайлович
СОЛЖЕНИЦЫН Александрович Исаевич
СОЛОВЬЕВ Владимир Сергеевич
СОЛОДОВНИКОВ Александр Александрович
СТЕБЛОВ Евгений Юрьевич
СТУПКА Богдан Сильвестрович
СОКОЛОВ-МИТРИЧ Дмитрий Владимирович
СМОЛЛИ Ричард
СЭЙЕРС Дороти
СМОЛЬЯНИНОВА Евгения Валерьевна
СТЕПАНОВ Юрий Константинович
СИМОНОВ Константин Михайлович
СМОЛЬЯНИНОВ Артур Сергеевич
СЕДОВ Константин Сергеевич
СОПРОВСКИЙ Александр Александрович
СКАРЛАТТИ Алессандро
САРАСКИНА Людмила Ивановна
САМОЙЛОВ Давид Самуилович
САРАСАТЕ Пабло
СТРАДЕЛЛА Алессандро
СУРОВА Людмила Васильевна
СЛУЧЕВСКИЙ Николай Владимирович
СОКОЛОВ Александр Михайлович
СОЛОУХИН Владимир Алексеевич
СТОГОВ Илья Юрьевич
СЕН-САНС Камиль
СОКУРОВ Александр Николаевич
СТРУВЕ Никита Алексеевич
СОЛЖЕНИЦЫН Игнат Александрович
СИКОРСКИЙ Игорь Иванович
СУИНБЕРН Ричард
САВВА (Мажуко) архимандрит
САНАЕВ Павел Владимирович
СИЛЬВЕСТРОВ Валентин Васильевич
СТЕФАНОВИЧ Николай Владимирович
СОНЬКИНА Анна Александровна
СИНЯЕВА Ольга
СОЛОНИЦЫН Алексей Алексеевич
САЛИМОН Владимир Иванович
СВЕТОЗАРСКИЙ Алексей Константинович
СКУРАТ Константин Ефимович
СВЕШНИКОВА Мария Владиславовна
СЕНЬЧУКОВА Мария Сергеевна [ инокиня Евгения ]
СЕЛЕЗНЁВ Михаил Георгиевич
САВЧЕНКО Николай (священник)
СПИВАКОВСКИЙ Павел Евсеевич
САДОВНИКОВА Елена Юрьевна
СЕН-ЖОРЖ Жозеф
СУДАРИКОВ Виктор Андреевич
САММАРТИНИ Джованни Баттиста
САНДЕРС Скип и Гвен
СКВОРЦОВ Ярослав Львович
СТЕПАНОВА Мария Михайловна
САРАБЬЯНОВ Владимир Дмитриевич
СЛАДКОВ Дмитрий Владимирович
СТОРОЖЕВА Вера Михайловна
СИГОВ Константин Борисович
СТЕПУН Фёдор Августович
СЕНДЕРОВ Валерий Анатольевич
СВЕЛИНК Ян
СТЕРЖАКОВ Владимир Александрович
СТРУКОВА Алиса
СУХИХ Игорь Николаевич
ТЮТЧЕВ Фёдор Иванович
ТУРОВЕРОВ Николай Николаевич
ТАРКОВСКИЙ Михаил Александрович
ТЕРАПИАНО Юрий Константинович
ТОНУНЦ Елена Константиновна
ТРАУБЕРГ Наталья Леонидовна
ТАУНС Чарльз
ТОКМАКОВ Лев Алексеевич
ТКАЧЕНКО Александр
ТЕУНИКОВА Юлия Александровна
ТАРТИНИ Джузеппе
ТИССО Джеймс
ТРОШИН Валерий Владимирович
ТАХО-ГОДИ Аза (Наталья) Алибековна
ТАВЕНЕР Джон
ТОЛКИН Джон Рональд Руэл
ТРАНСТРЁМЕР Тумас
ТАРИВЕРДИЕВ Микаэл Леонович
ТЕПЛИЦКИЙ Виктор (протоиерей)
ТРОСТНИКОВА Елена Викторовна
ТОЛСТОЙ Алексей Константинович
ТУРГЕНЕВ Иван Сергеевич
ТЕПЛЯКОВ Виктор Григорьевич
ТИМОФЕЕВ Александр (священник)
ТИРИ Жан-Франсуа
ТАРКОВСКИЙ Арсений Александрович
ТЕЙЛОР Чарльз
ТАРАСОВ Аркадий Евгеньевич
ТЕРСТЕГЕН Герхард
ТАЛАШКО Владимир Дмитриевич
ТУРОВА Варвара
УЖАНКОВ Александр Николаевич
УОЛД Джордж
УМИНСКИЙ Алексей (священник)
УСПЕНСКИЙ Михаил Глебович
УЗЛАНЕР Дмитрий
УГЛОВ Николай Владимирович
УСПЕНСКИЙ Федор Борисович
УЛИЦКАЯ Людмила Евгеньевна
ФУДЕЛЬ Сергей Иосифович
ФЕТ Афанасий Афанасьевич
ФЕДОСЕЕВ Владимир Иванович
ФИЛЛИПС Уильям
ФРА БЕАТО АНДЖЕЛИКО
ФРАНК Семён Людвигович
ФИРСОВ Сергей Львович
ФЕСТЮЖЬЕР Андре-Жан
ФАСТ Геннадий (священник)
ФОРЕСТ Джим
ФЕОДОРИТ (иеродиакон) [Сергей Валентинович Сеньчуков]
ФОФАНОВ Константин Михайлович
ФЕДОТОВ Георгий Петрович
ФРАНКЛ Виктор
ФЛАМ Людмила Сергеевна
ФЛОРОВСКИЙ Георгий Васильевич (протоиерей)
ФОМИН Игорь (протоиерей)
ФИЛАТОВ Леонид Алексеевич
ФЕДЕРМЕССЕР Анна Константиновна
ХОТИНЕНКО Владимир Иванович
ХОМЯКОВ Алексей Степанович
ХОДАСЕВИЧ Владислав Фелицианович
ХАМАТОВА Чулпан Наилевна
ХАБЬЯНОВИЧ-ДЖУРОВИЧ Лиляна
ХУДИЕВ Сергей Львович
ХЕРСОНСКИЙ Борис Григорьевич
ХИЛЬДЕГАРДА Бингенская
ХОРУЖИЙ Сергей Сергеевич
ХЛЕБНИКОВ Олег Никитьевич
ХЕТАГУРОВ Коста Леванович
ХОРИНЯК Алевтина Петровна
ХЛЕВНЮК Олег Витальевич
ХИЛЛМАН Кристофер
ХОПКО Фома Иванович (протопресвитер)
ЦИПКО Александр Сергеевич
ЦВЕТАЕВА Анастасия Ивановна
ЦФАСМАН Михаил Анатольевич
ЦВЕЛИК Алексей Михайлович
ЦЫПИН Владислав Александрович (протоиерей)
ЧАЛИКОВА Галина Владленовна
ЧУРИКОВА Инна Михайловна
ЧЕРЕНКОВ Федор Федорович
ЧЕЙН Эрнст
ЧАЙКОВСКАЯ Елена Анатольевна
ЧЕХОВ Антон Павлович
ЧЕСТЕРТОН Гилберт
ЧЕРНЯК Андрей Иосифович
ЧЕРНИКОВА Татьяна Васильевна
ЧИЧИБАБИН Борис Алексеевич
ЧИСТЯКОВ Георгий Петрович (священник)
ЧЕРКАСОВА Елена Игоревна
ЧАВЧАВАДЗЕ Елена Николаевна
ЧУХОНЦЕВ Олег Григорьевич
ЧАВЧАВАДЗЕ Зураб Михайлович
ЧАПНИН Сергей Валерьевич
ЧАРСКАЯ Лидия Алексеевна
ЧЕРНЫХ Наталия Борисовна
ЧИМАБУЭ Ченни ди Пепо
ЧУКОВСКАЯ Елена Цезаревна
ЧЕЙГИН Петр Николаевич
ШЕМЯКИН Михаил Михайлович
ШЕВЧУК Юрий Юлианович
ШАНГИН Никита Генович
ШИРАЛИ Виктор Гейдарович
ШАВЛОВ Артур
ШЕВАРОВ Дмитрий Геннадьевич
ШУБЕРТ Франц
ШУМАН Роберт
ШМЕМАН Александр Дмитриевич (священник)
ШНИТКЕ Альфред Гарриевич
ШМИТТ Эрик-Эммануэль
ШАТАЛОВА Соня
ШАГИН Дмитрий Владимирович
ШУЛЬЧЕВА-ДЖАРМАН Ольга Александровна
ШТЕЙН Ася Владимировна
ШМЕЛЕВ Иван Сергеевич
ШНОЛЬ Дмитрий Эммануилович
ШАЦКОВ Андрей Владиславович
ШЕСТИНСКИЙ Олег Николаевич
ШВАРЦ Елена Андреевна
ШИК Елизавета Михайловна
ШИЛОВА Ольга
ШПОЛЯНСКИЙ Михаил (протоиерей)
ШМАИНА-ВЕЛИКАНОВА Анна Ильинична
ШВЕД Дмитрий Иванович
ШЛЯХТИН Роман
ШМИДТ Вильям Владимирович
ШТАЙН Эдит
ШОСТАКОВИЧ Дмитрий Дмитриевич
ШМЕЛЁВ Алексей Дмитриевич
ШНУРОВ Константин Сергеевич
ШОРОХОВА Татьяна Сергеевна
ШАУБ Игорь Юрьевич
ЩЕПЕНКО Михаил Григорьевич
ЭЛИОТ Томас Стернз
ЭКЛС Джон
ЭЛГАР Эдуард
ЭЛИТИС Одиссеас
ЭППЛЕ Николай Владимирович
ЭПШТЕЙН Михаил Наумович
ЭГГЕРТ Константин Петрович
ЭЛЬ ГРЕКО
ЭДЕЛЬШТЕЙН Георгий (протоиерей)
ЮРСКИЙ Сергей Юрьевич
ЮРЧИХИН Фёдор Николаевич
ЮДИНА Мария Вениаминовна
ЮРЕВИЧ Андрей (протоиерей)
ЮРЕВИЧ Ольга
ЯМЩИКОВ Савва Васильевич
ЯЗЫКОВА Ирина Константиновна
ЯКОВЛЕВ Антон Юрьевич
ЯМБУРГ Евгений Александрович
ЯННАРАС Христос
ЯРОВ Сергей Викторович

Рекомендуем

Абсолютная жертва Голгофы "Даже если Нарнии нет..." Вера без привилегий С любимыми не разводитесь Двери ада заперты изнутри Расцерковление Технический христианин Мифы сексуального просвещения Последие Времена Нисхождение во ад Христианство и культура Что делать с духом уныния? Что такое вера? Цена Победы Сироты напоказ Ты не один! Про ад и смерть Основная форма человечности Сложный человек как цель Оправдание веры Истина православия Зачем постился Христос? Жизнь за гробом Моя судьба Родина там, где тебя любят Не подавляйте боли разлуки Дом нетерпимости Сучок в чужом глазу Необразцовая семья Демонская твердыня Русский грех и русское спасение Кто мы? История моего заключения Мученик - означает "свидетель" Почему я перешла в православие Всех ли вывел из ада Христос? Что дало России православное христианство Право на мракобесие Если тебя обидели, бросили, предали В больничной палате Мадонна из метро Болезнь и религия Страна не упырей "Я был болен..." Совесть От виртуального христианства к реальному Картина мира Почему мои дети ходят в Церковь Божья любовь в псалмах Благая Весть Серебро Господа моего Каждый человек незаменим О судьбах человеческих "Вера - дело сердца" Антирелигиозная религия Пятнадцать вопросов атеистов Христианская жизнь как сверхприродная Можно и нужно об этом говорить Логика троичности "Душа разорвана..." Ecce Homo "Я дитя неверия и сомнения..." Мир, полный добра Крестик в пыли Все впереди Пасхальные письма Как жить с диагнозом Слишком поздно О страхе исповедания веры Единство несоединимого Убитая совесть Об антихристовом добре Чему учит смерть? Из истории русского сопротивления Религиозность Пушкина Тем, кто потерял смысл жизни Свет Церкви Рай и ад О Чудесах Книга Иова Светлой памяти Кровь мучеников есть семя Церкви Теология от первого лица Смысл удивления Начало света Как рассказать о вере? Право на красоту Любовь и пустота Осень жизни



Версия для печати

МИХАЙЛОВА Марина Валентиновна ( род. 1963)

Статьи   |   Интервью    |   Аудио
МИХАЙЛОВА Марина Валентиновна

Марина Валентиновна МИХАЙЛОВА (род. 1963) - философ, филолог, переводчик:  Основы Вероучения | Статьи | Интервью | Аудио.

Марина Валентиновна закончила русское отделение филологического факультета ЛГУ (1984, дипломная работа «А. А. Блок и В. И. Иванов (1907–1914)», научный руководитель Людмила Александровна Иезуитова). В РГПУ им. А. И. Герцена под руководством Константина Семеновича Пигрова защитила кандидатскую (1999, «Молчание как форма духовного опыта: эстетико-культурологический аспект») и докторскую (2012, «Эстетика классического текста») диссертации по эстетике. Преподавала в Санкт-Петербургском государственном университете кино и телевидения (1999–2012), с 2013 профессор Русской христианской гуманитарной академии.

С 1997 года работает в православном приходе церкви Рождества св. Иоанна Предтечи (Чесменской, настоятель прот. Алексей Крылов), читает курс введения в богословие для взрослых, ведет занятия с детьми.

С 2002 года работает на радио Санкт-Петербургской метрополии «Град Петров» (73,1 FM, www.grad-petrov.ru, главный редактор прот. Александр Степанов) в качестве автора и ведущей программ «Беседы о Символе веры», «Бог и человек в мировой литературе», «Словарь» и «Культурная реакция».

Автор более 70 научных публикаций, в том числе монографий «Эстетика молчания» (1-е изд. – СПб., 2009, 2-е изд – М., 2011) и «Эстетика классического текста» (СПб., 2012). Перевела с французского монографию А. Руйе «Фотография: Между документом и современным искусством» (СПб., 2014).


Марина Валентиновна МИХАЙЛОВА: статьи

Марина Валентиновна МИХАЙЛОВА (род. 1963) - философ, филолог, переводчик:  Основы Вероучения | Статьи | Интервью | Аудио.

КОРАБЛЬ ЭНЕЯ: Классика в современной культуре

Для развертывания проблематики текста и традиции представляется продуктивным рассмотрение классического текста и литературного канона в современной культуре. С одной стороны, канон – вербальная репрезентация традиции. С другой стороны, поскольку классические тексты пребывают в горизонте чтения, перевода, изучения, комментирования, они являются составляющей актуального литературного процесса.
К настоящему времени в гуманитаристике сложилось три основных подхода к классике: герменевтический, рецептивный и релятивистский.

Герменевтический подход опирается прежде всего на работы М. Хайдеггера, Г.–Г. Гадамера и П. Рикера. Он различает в эстетическом событии классического текста присутствие невыразимой полноты бытия, благодаря чему «произведение искусства и является одним и тем же всюду, где такое настоящее представлено» . Именно поэтому классическая литература, сохраняемая «живой традицией образования», и является эталоном и образцом: она «находит свое место в сознании каждого» . Классический текст несет в себе след «абсолютного настоящего», способом его исторического бытия является вневременность: «Мы называем нечто классическим, сознавая его прочность и постоянство, его неотчуждаемое, независимое от временных обстоятельств значение, – нечто вроде вневременного настоящего, современного любой эпохе. <…> То, что называется “классическим”, прежде всего не нуждается в преодолении исторической дистанции – оно само, в постоянном опосредовании, осуществляет это преодоление» .
Классика осознается как инструмент сохранения в культуре основных эстетических, нравственных и интеллектуальных констант. Я. Ассман рассматривает канон как «оценочное мерило, критерий как для самой деятельности, так и, прежде всего, для оценки результатов деятельности художника» . Классический канон – «такая форма традиции, в которой она достигает высшей внутренней обязательности и крайней формальной устойчивости» , а «канонизация – это не каприз истории рецепции, а исполнение или осуществление потенции, заключенной в самом произведении благодаря строгости его формы и подчинению правилам» . Именно потому, что в классических текстах вневременные эстетические ценности нашли свое образцовое воплощение, канон действует как культурная память и становится ресурсом для нового творчества. Классика – убедительная манифестация автономности формы и рефлексия о форме, поэтому понятие классики задает ориентиры творчества и раскрывает «горизонт возможностей законного продолжения» . Ассман подчеркивает ценностный аспект канона и классики: «Всякое обращение к традиции с целью отбора, то есть всякий акт рецепции, является одновременно признанием специфической системы ценностей. Рецепция и утверждение ценностей взаимообусловлены» . При этом классика, по мнению исследователя, ненасильственна: «Не признанное классикой не получает тем самым клейма “малоценного” или даже “вредного”, “еретического”. Цензура, руководствующаяся понятием классики, касается лишь вопроса авторитета, способности служить образцом для подражания и мерилом. А самое главное, классицистическая селекция никогда не считает себя абсолютно обязательной. <…> Всякая эпоха создает свой собственный канон. Эта изменчивость возможна лишь при условии, что не включенное в канон тоже сохраняется в культурной памяти и никогда не попадает под вердикт абсолютно исключающей цензуры» .

Герменевтический подход утверждает онтологичность классики (в самом тексте предполагается нечто позволяющее ему сохраняться во времени и быть интересным) и обнаруживает ее творческий потенциал: она дает прочную эстетическую и аксиологическую основу в те времена, когда расширяются технические и/или семантические возможности искусства и возникает опасность утраты границ. Канон не только не фиксирует художника в рамках традиции, но и стимулирует создание новых форм и направлений.

В основании рецептивного подхода лежат труды В. Изера, Р. Ингардена, Х.–Р. Яусса. Рецептивная эстетика работает с произведением – актуализированным текстом, которое понимается принципиально диалогично: «Опыт искусства представляет собой превосходный путь узнать чужое Ты в его Другости и, с другой стороны, в нем – собственное Я» . Поскольку смысл произведения рождается как результат читательской эмпатии и ее последующей рефлексии, он всегда историчен. Первоначальное понимание (эстетическая импликация) со временем уточняется со временем, и текст может приобрести статус классического: «Историческая импликация состоит в том, что понимание первых читателей может продолжиться и обогатиться в цепи рецепций, соединяющих поколение с поколением, предрешая тем самым историческое значение произведения, выявляя его эстетический ранг» . Х.–Р. Яусс понимает классичность скорее конвенционально: классика – результат оформления нового опыта, который с временной дистанции позволяет увидеть в тексте некую вневременную истину.
Сегодня распространен релятивистский подход, основанный на работах социолога П. Бурдье, который рассматривает классику как один из репрессивных социально-политических институтов, а классический текст – как «продукт грандиозного предприятия символической алхимии, в котором сотрудничают – с равной убежденностью и весьма неравной прибылью – все агенты, действующие в поле производства» . Релятивисты понимают литературу как культурную форму, опосредующую и конституирующую общественные взаимодействия. В их трактовке классика предстает как жесткая манипулятивная стратегия, с помощью которой «буржуазия образования» осуществляет свою власть: «Отраженные в теориях и концепциях литературы идеологические претензии литературных групп на культурное господство предопределили системы отбора писателей определенного типа, т. е. содержательный состав “настоящей” литературы, устанавливая таким образом “традицию” и содержание “подлинной культуры”» . Канон понимается как результат гетерономных отношений: классика «назначается» властью и «навязывается» системой образования, которая генерирует «литературоцентристскую дидактику, диктующую жесткие нормы оценки и интерпретации высокой литературы».

Таким образом, сегодня в философском осмыслении феномена литературной классики очевиден конфликт теоретических подходов: классика рассматривается либо как ценность, либо как продукт политтехнологических манипуляций. Этот конфликт – частный случай более существенного противостояния двух картин мира: мир как пир (дарение и благодарение) или мир как рынок (более-менее эквивалентный обмен). Исследовательская позиция по отношению к классике – индикатор выбора между этими типами мироотношения.

Мне представляется, что релятивистская концепция классики – проявление общей тенденции «на понижение» . В данной работе классика рассматривается с позиций онтологической эстетики и евхаристической герменевтики. Под классическим понимается текст, чье совершенство подтверждено культурным осознанием и устойчивым читательским интересом в течение достаточно длительного времени . Классический канон интерпретируется как результатом культурного отбора, совершаемого временем, о чем мы поговорим особо, и авторитетом знатоков.

Культурный механизм признания описывает краткая заметка Пушкина: «В других землях писатели пишут или для толпы, или для малого числа. Сии, с любовию изучив новое творение, изрекают ему суд, и таким образом творение, не подлежащее суду публики, получает в ее мнении цену и место, ему принадлежащие. У нас последнее невозможно, должно писать для самого себя» . Пушкин проводит различение массовой литературы и текстов, предназначенных для «малого числа», чье суждение основывается на любви и понимании. Речь идет по преимуществу о филологах и философах, по определению причастных состоянию любви и призванных изучать словесность. Оценка знающих людей принимается публикой. Это предполагает в последней смирение и признание ценностных иерархий: классика возможна в тех культурах, которые утверждают способность слушать другого, признавать существование того, у кого можно учиться .
Канон изначально определялся при участии профессионалов. Идея утвердить корпус образцовых текстов возникла в Афинах в IV в. до Р. Х., когда по предложению Ликурга Афинского был принят закон «о сооружении бронзовых статуй Эсхила, Софокла и Еврипида, о хранении их списков в государственном архиве и о том, чтобы городской писец сличал их с текстом, использованным актерами, которым воспрещалось произносить другой текст»  (т. е. вносить туда изменения). Аристотель формировал канон не только символически, определяя в «Поэтике» и «Риторике» круг образцовых авторов, но и физически: он вошел в историю еще и как владелец первой значительной частной библиотеки . Завершили оформление идеи классического филологи Александрийской библиотеки, в особенности Каллимах и Аристофан Византийский, которые составляли «каноны» – списки образцовых текстов.

То обстоятельство, что канон формировался поэтами и философами, указывает на эстетические и нравственные приоритеты в его создании. Действительно, государство инициирует создание канона, но в данном случае трудно усмотреть в его действиях манипулятивные или репрессивные тенденции. Сохраняя для полиса тексты трагедий, Ликург Афинский скорее доказал, что власть может быть инстанцией заботы о духовном состоянии народа. Трудно считать трагедию с ее освобождающим потенциалом инструментом конформирования сознания, а потому логичнее предположить, что Ликург сознавал ценность метафизического, эстетического и нравственного опыта трагедии и хотел сделать его общим достоянием.

Классика – радость знатоков, освященная временем. Она являет собой механизм культуры, гарантирующий одновременно и непрерывность традиции, и постоянное возобновление стремления к совершенству, которое всякий раз достигается новыми художественными средствами.

Тем не менее, невозможно игнорировать тот факт, что понятие классического сегодня девальвируется (пример тому – востребованность его рекламным дискурсом), а интерес к классической литературе в обществе падает. Убедительное объяснение механизмов этого процесса дал М. Л. Гаспаров, различив два способа чтения, сукцессивный (первочтение) и симультанный (перечтение), которые соотносятся как установка на текст как процесс, динамичную смену элементов, и на текст как результат, завершенное целое: «Культура перечтения – это та, которая пользуется набором традиционных, устойчивых и осознанных приемов, выделяет пантеон канонизированных перечитываемых классиков, чьи тексты в идеале постоянно присутствуют в памяти, так что ни о какой напряженной непредсказуемости не может быть и речи. Культура первочтения – это та, которая провозглашает культ оригинальности, декларирует независимость от любых заданных условностей, а вместо канонизированных классиков поднимает на щит опередивших свой век непризнанных гениев. <…> Традиционалистическая культура <…> учит чтению по опорным сильным местам, учит ритму чтения; новая культура оставляет читателю лишь недоуменное чтение по складам» . Тогда «классика – это тексты, рассчитанные на перечтение, беллетристика – на однократное первочтение» . Поскольку в обществе господствует установка на первочтение, классический канон становится неактуальным, а взамен ему возникает «с одной стороны, представление об историческом пантеоне, где рябят памятники всех времен и народов, не сводясь ни к какому общему знаменателю, а с другой стороны – представление о том, что все времена только и делали, что приуготовляли нас и жили нашими заботами; соответственно, из классических памятников извлекаются только те элементы, которые кажутся созвучными нашему времени».

По существу речь идет об утрате иерархического принципа, что приводит к реструктурированию культурного пространства по типу супермаркета, где рябит всевозможная продукция, отбираемая исключительно по принципу ее сиюминутной ценности для потребителя. Поэтому классическому канону, обладающему выраженной ценностной вертикалью, многие наши современники сегодня очевидно предпочитают гипертекст – расположенный в горизонтальной плоскости лабиринт, где все элементы равноправны и маршрут выстраивается вне всяких предписаний какого бы то ни было авторитета, исключительно по персональному предпочтению. Хорошо только при этом помнить, что лабиринты стихийно не возникают, в глубине коридоров любого из них маячит фигура Дедала, строителя чудотворного (не говоря уж о Минотавре, без которого не обходится ни один лабиринт не обойдется – хотя бы потому, что мы знаем, что он там может быть). В этом смысле я предпочитаю открытую отчетливость классического канона – но о вкусах не спорят.

Обозначив таким образом общую расстановку сил в современном рассмотрении классики и собственную позицию на карте мыслительных действий, хочу предложить некоторые соображения о классике в ее соотношении с бытием, молчанием, временем и современностью.

Золотой след трансцендентного: классика и бытие

Классический канон, равно как и отдельно взятые тексты, его составляющие, хорошо исследованы в парадигме эстетики значения  с использованием семиотических, структуралистских и постструктуралистских стратегий, которые актуализируют знаковый аспект художественного текста. Это позволило значительно продвинуться в понимании классичности, но более адекватное раскрытие тех структурных и коммуникативных свойств текста, которые делают его совершенным, а значит, и потенциально классическим, возможно с позиций эстетики присутствия, позволяющей провести репрезентацию онтологических оснований литературного совершенства. Таким основанием представляется событийность – особое эстетическое качество совершенного текста, который возобновляет в человеке, будь он автором или читателем, жизненную силу как диалогическую обращенность к другому и метафизическую открытость Другому.
Стратегии присутствия представляют собой аналитику эстетического переживания, понимаемого как момент особой интенсивности, изъятости человека из привычного порядка обыденности, его открытости бытию. Оборотная сторона незаинтересованности эстетического опыта – его онтологическая насыщенность: эстетическое событие, исключенное из рациональных и практических связей повседневности, освобождает энергию метафизического желания, которое, не будучи ни воспоминанием, ни предвкушением, направлено на Другое: «Метафизическое желание не стремится к возвращению, потому что это тоска по стране, в которой мы не рождались. Тоска по стране, чуждой всей нашей природе, которая не была нашей родиной и в которую мы никогда не попадем. <…> Это желание, которое не знает удовлетворения. <…> Желание является абсолютным, если существо желающее смертно, а Желанное невидимо» .
В отличие от текстов массовой литературы, которые воспроизводят литературные клише и удваивают риторику повседневности, совершенный текст помимо внешнего содержания, апеллирующего к возможному опыту (психологическому, историческому, социальному и проч.), обладает и другими структурными уровнями, которые позволяют ему «производить присутствие» (Х.–У. Гумбрехт). В процессе чтения не только складывается смысл, но и выстраивается состояние невероятной интенсивности переживания и в то же время глубокого покоя, сосредоточенности, которая открывает доступ к «истинному настоящему» (Г. Зедльмайр), «абсолютному настоящему» (Гадамер), «истине сущего» (Хайдеггер). Текст способен возводить воспринимающего человека к присутствию – пробужденному существованию, чистому бытийствованию.

Важным для выстраивания онтологической эстетики становится понятие настроения : текст хранит и позволяет нам возобновлять в себе особый настрой, который меняет наше внутреннее состояние в сторону наполненного и интенсивного проживания. Заметим попутно, что в этом и состоит сущность феномена перечитывания, сопровождающего классику: обращаясь к любимому роману или стихотворению, мы ищем и ждем не новых смыслов или эмоций, а повторения драгоценного состояния, которое ценно для нас вне какой бы то ни было познавательности или назидательности – состояния подлинного пребывания в мире, не связанного с осуществлением каких бы то ни было конкретных задач и функций. Это одна из причин антропологической необходимости классики: как ни странно, текст, заведомо умышленный, символический и изъятый из порядка повседневности, способен возвратить контакт с реальностью, который у многих из нас изрядно ослаблен вследствие нашей погруженности в виртуальные среды.

Совершенный текст способен являть бытие, делать его доступным нашему восприятию. Структура текста овеществляет устроенность мира. С этой точки зрения ценность классики определяется тем, что она не столько сочиняется креативной персоной, сколько извлекается из порядка мира и строя языка внимательным автором (в изначальном смысле слова, auctor от augere – укреплять, усиливaть). Автор – тот, кто способен усилить и проявить в конкретной форме «всеобщую сущность вещей» , а текст становится неким кристаллом или экраном, который делает видимым невидимое всеприсутствие бытия. Об этом свойстве совершенной литературной формы убедительно сказал С. С. Аверинцев в короткой статье «Ритм как теодицея». С его точки зрения, фундаментальное онтологическое (и более того – существующее в ранге теодицеи) свойство классического текста состоит в его формальной выстроенности, упорядоченности, которая отсылает к целому мира, позволяет слышать человеческий голос в сопровождении «органного фона для этого голоса, “музыки сфер”», включает читателя в те порядки бытия, где преодолевается бессмысленность и тоска: «Классическая форма – это как небо, которое Андрей Болконский видит над полем сражения при Аустерлице. Она не то чтобы утешает, по крайней мере, в тривиальном, переслащенном смысле; пожалуй, воздержимся даже и от слова “катарсис”, как чересчур заезженного; она задает свою меру всеобщего, его контекст, – и тем выводит из тупика частного».

Балансируя между видимым и невидимым, между очарованием простых вещей и красотой метафизического горизонта, классический текст обращает к «реальности освященной жизни мира» . Онтологический опыт проявляется внутри повседневности. Пробуждение разума, перенастройка восприятия, инициируемая совершенным текстом, позволяет увидеть в течении жизни не вязкую рутину, погружающую в гипнотический сон, а напротив, некую лестницу Иакова, пронизанную многообразными смысловыми потоками и силовыми линиями и возводящую к истинному бытию. Если и усматривать в искусстве какой-то сакральный смысл, то он состоит именно и только в этом, а не в морализаторстве или трансляции религиозной идеологии.

Природа совершенного текста такова, что он не служит вместилищем истины, но есть сама эта сложно выраженная истина, которая несет в себе и онтологическую составляющую. Текст выступает как машина удержания переживания, как единство мысли и события, что позволяет ему осуществлять метафизический переход – производить обнаружение бытия. Текст открыто свидетельствует (не поучает, а именно свидетельствует) об ином, литература обнаруживает опыт мира в языке, а читатель обнаруживает себя в присутствии, переживает опыт высокой интенсивности. Совершенный текст, обновляя чувство жизни, позволяет испытывать опыт подлинности, что дает радость и импульс к изменению жизни. Выявляя порядок мира, классическая форма вносит в жизнь человека духовный порядок, не имеющий ничего общего с насилием, но проистекающий из гармонии.

Один из аспектов событийности совершенного текста – его диалогичность. Его возможно рассматривать как встречу, поскольку текст всегда раскрыт в двух направлениях: к авторскому экзистенциальному опыту, который инициировал событие письма, и к читательскому следованию за автором в событии чтения, когда послание одного человека становится фактом внутренней жизни другого. Поскольку читатель необходим для осуществления текста, адекватное рассмотрение текста требует признания в нем диалогического события. Классический текст преодолевает субъект-объектные отношения и предстает как некое неделимое око: глаз, которым автор взирает на читателя, есть тот же глаз, которым читатель смотрит на автора. В эпоху «неспособности к разговору» (Гадамер) опыт классического текста выступает как школа диалога. Несмотря на принципиальную неисчерпаемость смысла классического текста, интерпретирование не может быть безграничным, его предел задан конституирующей понимание необходимостью слушания и слышания.

В совершенном тексте усматриваются три аспекта диалога: внимание, ответственность, послушание. Эти свойства равно необходимы как автору для того, чтобы выразить в тексте экзистенциальный и онтологический опыт, так и читателю для того, чтобы усвоить опыт, хранимый текстом. Подчеркнем важность самой ткани текста в ее предметной определенности: именно и только в тексте происходит общение двух сознаний, именно через него формируется позиция автора и внутренний мир читателя, когда увидеть опыт другого означает познать себя. Потребность в другом имеет эстетическую природу: личности не будет, если отношение другого ее не создаст. Таким образом, событийность литературы означает не только то, что для жизни текста необходимо бытие и автора, и читателя. Не менее справедливо и обратное: текст необходим для диалогического бытия двух последних.

Поскольку в диалоге по определению не может быть ничего безличного, инструментального, присутствие языка как полноправного участника эстетического события делает диалог триалогом . Автор выступает не только как творец, но и как свидетель, инициируя собранность при существе языка и при существе мира. Судьба классического текста, открытого множественным интерпретациям в разных эпохах и культурах, создает ситуацию полилога – длящегося и постоянно обновляющегося события общения.

Ситуация встречи позволяет обнаружить себя не только в присутствии (заново прочувствовать и осознать себя живым), но и в Присутствии (пережить свою принадлежность осмысленному бытию). Совершенный текст хранит «золотой след божественного» (Гессе), а потому следование его интенциям позволяет перейти от вызова к зову, пережить катарсис, переоткрывая мир в модальностях уже не завоевания и присвоения, но благодати и дара.

Сильной составляющей события совершенного текста является его евхаристическое устроение , позволяющее заново пережить мир как данность и дар. Такое отношение к миру, присущее ребенку, действием конкурентных и селективных механизмов обыденности изглаживается в человеке и может быть возвращено только культурным усилием. Классическая форма раскрывает способность к чистому созерцанию мира как данности и производит работу благодарения, обнаруживающую в мире красоту и благость дара. Классика не только вводит в евхаристическое измерение жизни, открывая дар бытия и тем самым раскрывая возможность счастья как участия, причастности событию мира. Сам классический текст тоже является даром и предложением, в нем реализуется энергия отдачи, благодеяния. Культивируя желание даровать и благодарить, классика создает – или, если угодно, обновляет – в нас человека благодарящего, способного строить личные связи с миром. В истоке благодарения лежит переживание интенсивности, наполненности и открытости бытия, которое являет абсолютное настоящее. Совершенный текст позволяет длить это переживание, возвращаться к нему, заново его актуализировать.

Благодарственная энергия литературы, порождаемая совершенным текстом, возводит ее в статус гимна. Слово классической литературы не имеет иного предназначения, кроме гимнического. Подчеркнем, что классика как гимн творению остается свободной от любых идеологических и конфессиональных обязательств: речь идет исключительно о том, что мир имеет смысл, обладает ценностью и движется любовью. Логика гимна при этом вовсе не обязательно предполагает эйфорическое предпочтение красивого и гармоничного в качестве темы, сюжета, персонажа и проч. Внутренняя гармонизирующая энергия текстовой структуры позволяет преодолевать пошлость и ужас обыденности и делать их предметом литературной речи. Это преодоление совершается в модусе благодарения за дар жизни. Даже когда Пушкин пишет «Дар напрасный, дар случайный» или Лермонтов – «За все, за все тебя благодарю я», речь идет, тем не менее, о переживании мира и собственного присутствия в нем как тайны, как события, которое может быть бесконечно трагичным, но от этого лишь возрастает его значимость.
Энергия гимна, присущая совершенному тексту, приводит от созерцания через хвалу (или отвержение, что, как мы сказали, с противоположным знаком актуализирует ту же интенсивность присутствия в бытии) к изумлению – состоянию глубокого и наполненного невербализуемого переживания. Таким образом, пределом литературного слова становится безмолвие.

Черным огнем по белому пламени: классика и молчание

Работа с глубокими уровнями смысла позволяет увидеть в тексте не только яркую манифестацию языка, но и «чувственно протяженный аналог безмолвия» (Р. Барт), указание на невозможный опыт . С этой точки зрения совершенный текст, в особенности классический, проверенный поколениями и обладающий насыщенной культурной аурой, является инструментом синхронизации видимого и невидимого, обнаружения в ткани повседневности тех золотых следов Другого, которые только и дают ей смысл и ценность.
Совершенный текст возможен при условии, что автор способен узреть вещь как она «существует в собственной вечности». Это слова из рассказа Борхеса «Желтая роза». Его герой, знаменитый поэт итальянского барокко Джамбаттиста Марино, стареющий мастер, прославляемый как новый Гомер и новый Данте, в комнате, полной прекрасных книг, с балконом, раскрытым в закатный сад, смотрит, как женщина ставит в воду желтую розу, и привычно слагает стихи. «И вдруг наступило прозрение. Марине увидел розу такою, какой ее видел, наверно, Адам в райских кущах, и понял: она существует в собственной вечности, а не в строках поэта. <…> Стройные чванные книги, льющие золото в сумрачном зале, – не зеркало мира (как тешил он себя тщеславно), а нечто такое, что придано миру, и только. Мысль эта озарила Марине в канун его смерти, быть может, она озарила и Данте и Гомера тоже» . Мысль Борхеса, как всегда, многомерна. Марино видит вещь, осиянную вечностью (заметим, что вещь эта – срезанный цветок – как нельзя более эфемерна и как нельзя более поэтична: что может быть более надежным символом быстротекущего губительного времени, чем скоро увядающая сорванная роза?), и понимает, что слова рядом с этим чудом – прах и пепел. Но это именно тот пепел, из которого восстает поэтическое слово. Осознание глубокого бессилия перед «невыразимым», перед самоочевидной и ускользающей красотой, и заставляет нанизывать жемчужины слов, приводит в жизнь текст, даже если этот текст и завершается парадоксальным «И лишь молчание понятно говорит». Если мы прошли путем этого стихотворения и пережили состояние священного бессилия, то столь энергично отрицающее себя слово достигло цели. И затем, не потому ли Джамбаттиста Марино способен к такому интенсивному безмолвному видению, что душа его настроена многолетними поэтическими трудами? И не потому ли Гомер, Данте, герой рассказа и его автор причастны к лику бессмертных, что они со смирением служили слову, пытаясь уловить в вещах мира сияние Другого, найти слова, ведущие в пространство невыразимого? И не открывает ли перед нами поэзия, рожденная из внимания к бытию в его прекрасной тяжести, новых горизонтов, даже если мы признаем, что никакие слова не равны истинной жизни?

Слово классического текста – тяжелое слово, «бронзы литой прочней», потому оно столь желанно в наше время, когда логоцентрическая культура утратила свое достоинство царства глагола и превратилась в империю болтовни, забывшую не только о служении Логосу, но и о правилах ответственной вербализации. Фельетонная эпоха, о которой пророчески написал Гессе, обрела мощную техническую поддержку, и процесс инфляции слова идет с невероятной быстротой, сопровождаясь игрой на понижение, разрушением всех ценностных иерархий и опустошением понятий. Человек, оглушенный и ослепленный потоком вербального и визуального пустословия, бессилен внимать бытию.
Закономерно, что молчание внутри болтающей цивилизации чаще всего понимается как умолчание, минус-текст, за которым скрывается нечто выразимое средствами общего языка. Однако умолчание – лишь один из возможных вариантов актуализации молчания в повседневности. В настоящей работе молчание рассматривается как невербальная, незнаковая форма существования смысла. Молчание соотносится не с умалчиваемым текстом, а со всей полнотой языка, с языком как целым, которое соответствует миру в его живом динамическом единстве и никогда не дано индивиду вполне.

Молчание – главное условие созерцания. Языковая практика предполагает наложение на живую реальность слов, знаков опыта (что немаловажно – всегда чужого: все слова уже сказаны до нас и, произнося их, мы рискуем стать легкомысленными, неоправданно просто именуя то, что всерьез не пережили). Именно в молчании обретается возможность прямого, не отформатированного видения «вещи в ее собственной вечности», которое необходимо как для художественного творчества, так и для восприятия.

В истоке художества лежит молчание, которое позволяет пережить присутствие. Автора конституирует не только опыт письма, но и онтологический опыт. При всей открытости классического текста пространству культуры в основании его неизменно лежит сила прямого, первого слова, обращенного к переживанию, а не к его литературным репрезентациям. Подчеркнем, что опыт вещи в данном случае становится опытом мира: за созерцанием предмета открывается порядок бытия, который и сообщает вещи подлинность и глубину.

Опыт мира – источник текста. По свидетельству Мандельштама, поэт «опыт из лепета лепит и лепет из опыта пьет»: трепетный лепет детского, до-аналитического, невербального проживания заключается, как в сосуд, в опыт – текстовую форму, откуда потом это состояние непосредственного проживания может быть извлечено и присвоено. Совершенный текст справляется с литературной сверхзадачей – сказать несказанное, создать форму, которая не только воспроизводит отражения вещей и действий, но дает место цветению бытия. В литературе мы имеем дело с предельной выразительностью, которая предлагает нам сосредоточиться на невыразимом. Классический текст именно своей формальной напряженностью предлагает пройти сквозь форму, которая ведет за свои пределы, указывая на тот сложный опыт целостного предстояния миру, ради которого она и существует.

Молчание автора предстает как смирение, творческая аскеза, необходимая для того, чтобы в его тексте совершилась несокрытость бытия. С этой точки зрения автор классического текста выступает не как демиург, вполне определяющий художественный мир текста, но именно как скриптор в средневековом смысле слова – переписчик, высшей добродетелью которого является внимательная точность, необходимая для того, чтобы через него без пропусков и искажений сказался совершенный текст.

Хранение внутреннего молчания позволяет автору выстроить верные отношения с языком. Сложность здесь состоит в том, что необходимо и довериться языку, и властвовать над ним: довериться полноте языка, содержащего в себе образ мира и одновременно занять позицию вненаходимости по отношению к лукавству множественных дискурсов.
С древнейших времен язык понимали как энергию, творящую силу. В отличие от утилитарной словесности, где язык может использоваться как инструмент достижения внешних целей, в самоценном слове литературы происходит раскрытие его собственных творческих потенций. Свидетельства авторов говорят о том, что тексты не столько сочиняются, сколько извлекаются из онтологического ресурса языка, вплоть до того, что Бродский определяет поэта как средство существования языка. Если вслед за Хайдеггером мы признаем, что язык – это дом бытия, то философы и поэты – хранители этого обиталища. Тем самым выстраивается иерархия: язык принадлежит миру, человек служит языку. Процедура извлечения совершенного текста из языковой стихии предполагает особые отношения с языком, и сохраняющие эту иерархию, и преодолевающие ее: необходимо и вполне отдаться языку, и сохраниться как личность, смыслообразующий кристалл.

Классический текст предстает как игра языка и молчания: могущественные слова выявляют бытие того, что собой огораживают, вершат священный танец вокруг невыразимого, чтобы оно стало внятно, оставшись неназванным, не разменянным на медную монету прямолинейных именований. Стратегия письма, порождаемая молчанием, подобна структуре иерусалимского храма, в центре которого было пустое пространство Святого Святых, где пребывала шхина – божественное Присутствие, но вокруг этой значимой пустоты было выстроено несколько рядов искусно украшенных стен, дворов, оград. Виртуозная форма совершенного текста – результат не только работы ума, но и захваченности языком, позволяющей поэту быть с ним в согласии. Заметим попутно, что именно такова порождающая модель священного текста: «Язык мой – трость скорописца» (Пс. 44, 2), – свидетельствует псалмопевец. Молчание и слушание необходимы для того, чтобы онтологические энергии языка сказались в тексте.

С другой стороны, оформление опыта требует отстраненности и вненаходимости, доставляемых автору практикой молчания. Совершенный текст – не только манифестация, но и преодоление языка. Когда философы постмодернизма говорят о репрессивности языка, мы имеем дело вовсе не с лингвофобией, но с констатацией существующего положения вещей. Только литература и философия в своих совершенных проявлениях дают нам доступ к языку как великому целому, все прочие практики вводят в игру множество ограниченных дискурсов. В этом случае язык становится уже не голосом бытия, но той силой, что формирует стереотипы сознания помимо и вопреки опыту. Он заряжается энергией конформирования и униформирования, магически погружает человека в сон безответственности и необязательности.

Язык тогда властвует нами, форматирует сознание и моделирует образ реальности. Целью речевого акта становится не столько коммуникация, сколько осуществление власти. Социум вырабатывает механизмы распределения языка, ориентированные на ту систему ценностей, которая главенствует в обществе. В результате место экзистенции, уникальной личности занимает удобная обществу функция, элемент машины.
Через классический текст язык возвращается к самому себе, очищаясь от неистинных словоупотреблений. Автор борется с манипулятивными дискурсами власти и завораживающими дискурсами посредственности за освобождение языка. Литература способна решить эту задачу именно потому, что в ней присутствует опыт молчания. Автор стремится выразить событие мира, невыразимое в системе расхожих дискурсов, перевести уникальный опыт на общий язык. Напряженная несовместимость этого опыта с обиходной речью и вызывает к жизни совершенный текст как стратегию смысловых сдвигов, всякий раз творящую новый язык, чтобы войти в молчание и открываемую им полноту реального.

Читателю необходимо практиковать молчание, так как иначе не состоится акт понимания. Чтение – сложное соотношение активности и пассивности. Осознать меру актуализации действия и недеяния, свободы и принудительности, молчания и языка в читательской рецепции – значит понять, что такое чтение.

С одной стороны, всякое чтение и понимание принудительно в том смысле, что оно в значительном смысле обусловлено предпониманием. Каждый читатель приступает к тексту со своим «горизонтом ожиданий», а потому абсолютно прозрачного чтения не бывает, каждый видит в тексте то, что способен увидеть. С этим отчасти связан феномен перечитывания: когда люди меняются с возрастом и опытом, знакомые тексты открываются по-другому, что позволяет им почувствовать протекшее время и увидеть, что с ними за это время произошло.

С другой стороны, чтение всегда предполагает сотворчество, а значит, и свободу. Чтение требует мастерства, умения понимать язык и следовать его законам в том виде, в каком они проявились в данном тексте. Читатель, как и автор, работает со смыслами реальности, которая раскрывается через язык и за языком, в той зоне безмолвия, ради которой и существует литература. Предпринимая путешествие сквозь письмо, читатель вступает в сферу внутреннего опыта.

Описать соотношение свободы и предопределенности в акте чтения возможно через обращение к феномену перевода, который выступает как универсальная метафора интеллектуальной и эстетической деятельности. Перевод – модель того, что происходит с нами в чтении. Мы приобщаемся к традиции, усваиваем язык, уже выстроенный кем-то до нас, и для этого нам требуется молчание и смирение. В то же время следовать автору означает сделать живым и действующим то, что собрано и заключено в тексте, для чего нам необходимо дерзновение и творческая сила.

Если равновесие слова и молчания в чтении нарушается, возникает нечистое чтение – в том смысле, в каком мы говорим о нечистом, фальшивом музыкальном исполнении: читательская рецепция не строит с текстом, не обогащает, а искажает, уничтожает его гармонию. Чистое чтение строится в молчании: читатель свободно, дружелюбно и непредвзято внимает тексту, что и позволяет знакам авторского опыта развернуться во внутреннем мире читателя, рождая новые смыслы. Молчание предполагает принципиальный отказ от языков, известных и привычных читателю, от внесения из пространства читательского опыта в текст произвольных и случайных смыслов. Опыт чтения с этой точки зрения является своего рода аскезой, упражнением в смирении, слушании и послушании, но это радостная аскеза, поскольку она не ограничивает жизненную и когнитивную силу читателя, но напротив, пробуждает и освобождает их.
В одном из мидрашей сказано, что Завет, данный Моисею, «был начертан черным огнем по белому пламени» . На той же границе языка и молчания существует и литература – темное пламя слов на светлом огне безмолвия.

Немного бессмертия в чистом виде: классика и время

Темпоральность классики предполагает два аспекта: как совершенный текст работает с временем и как время работает с литературой.

Общий механизм работы классического текста с временем являет Пруст. «Un peu de temps à l'état pur» , «немного времени в чистом виде» – так он определяет переживание глубокой радости, покоя и свободы, которое находится в центре романа, является и его источником, и главным результатом. Извлечение чистого времени возможно, когда простое телесное ощущение (вкус мадлен, звяканье ложки, осязаемая неровность плит мостовой), некогда испытанное в прошлом, происходит в настоящем. Интенсивность и полнота этого чувства в настоящем и убедительность, с какой оно возвращает прошедшее, таковы, что герой уже и не знает, в которой из двух временных точек он находится. Он исторгнут из порядка времени и может «обнаружить себя в единственной среде, где он способен жить и радоваться сути вещей, то есть вне времени» («se trouver dans le seul milieu où il pût vivre, jouir de l'essence des choses, c'est-à-dire en dehors du temps»). Пруст подчеркивает, что в силу своей принадлежности прошлому это переживание обращено к воображению, его единственному органу наслаждения красотой («mon seul organe pour jouir de la beauté»), но равным образом оно обращено и к непосредственному чувству жизни, поскольку происиходит в настоящем. Это мерцание между прошлым и настоящим Пруст обозначает глаголом «miroiter» – отсвечивать, отражаться (того же корня «miroir» – зеркало). Обращенные друг к другу зеркала отражают конкретное переживание и, что много важнее, становятся способными уловить сияние третьего, «получить, выделить и удержать, пусть и на длительность вспышки, то, что никогда не воспринимается: немного времени в чистом виде» («d'obtenir, d'isoler, d'immobiliser – la durée d'un éclair – ce qu'il n'appréhende jamais : un peu de temps à l'état pur»).

Чистое время (оно же вневременность, «extra-temporel») освобождает от страха смерти: «Минута, освобожденная от порядка времени, заново творит в нас, чтоб ее восчувствовать, человека, освобожденного от порядка времени. И он – ясно, что он будет верен своей радости, даже если простой вкус мадлен с точки зрения логики не представляется способным содержать в себе причин такой радости; ясно, что слово “смерть” не будет для него иметь смысла: чего бояться в будущем ему, пребывающему вне времени?»

Обретение утраченного времени выводит к познанию «истинного времени» (Г. Зедльмайр). Этот опыт возможен в любых сферах жизни, но чаще всего он происходит в искусстве, где всегда в той или иной мере совершается описанное Прустом. Апеллируя к памяти, воображению и уму, текст в то же время обращен к непосредственной чувственности. Классический текст порождает мерцание, необходимое для освобождения от порядка кажущегося времени, еще и потому, что он по определению сводит в одной точке прошлое и настоящее. Совершенство классики не в последнюю очередь проистекает от завершенности, удаленности во времени. Классика – всегда знак ушедшего времени, завершившейся эпохи. При этом классический текст, перечитываемый, комментируемый и переводимый, является инструментом самоидентификации современности. Будучи совершенным и завершенным, он в то же время незавершен, открыт, развертывается на наших глазах. Та минута, когда написана строка, и та, когда она читается, синхронизируются, мощно проникают на территорию друг друга и становятся одним мгновением, принадлежащим той вневременности, которая, по слову Блаженного Августина, «сияет и горит, словно вечный полдень» . Временное, обращенное к полноте текущего мгновения в культурной ауре классического текста соединяется с вечным, с тем онтологическим пространством в себе покоящегося и себя излучающего бытия, которое и являет себя через совершенную литературу.
Время работает с литературой как разрушитель, оценщик и творец. В русской культуре ключевым текстом о разрушительном действии времени стали стихи «Река времен в своем стремленьи…», написанные Державиным через три дня после его семьдесят четвертого дня рождения и за два дня до смерти. Неизвестно, является ли этот текст завершенным или это начало большой оды. Некоторые видят в нем акростих РУИНА ЧТИ, где первое слово прозрачно, а второе допускает разные истолкования. Образ реки времен одни возводят к размышлению о потоке времени в начале «Алексиады» Анны Комнины, другие отмечают, что это общий мотив литературы и философии, а третьи вспоминают, что в званском кабинете Державина находилась «Река времен» – хронологическая карта мировой истории. Соответственно и понимание этих стихов весьма разнообразно.

Определенно не стоит сводить смысл текста к банальной ламентации на тему «Все проходит»: христианину Державину была чужда мысль о безвозвратной гибели всего земного. Вероятно, картина уничтожающего времени создана затем, чтобы ее опровергнуть и выйти к новому горизонту видения. Какому именно? Два текста, откликающиеся на державинский, могут выстроить поле возможного понимания.
Первый – стихи Мандельштама «Отравлен хлеб и воздух выпит». Связь их с «Рекой времен» очевидна: они написаны тем же размером и на ту же тему. В статье «Девятнадцатый век» Мандельштам цитирует вещь Державина, называя ее «лейтмотивом всего грядущего столетия»  и подчеркивая в ней переживание пустоты любого усилия в перспективе забвения. Если это единственная истина о мире, тогда действительно «отравлен хлеб и воздух выпит». Но если существует и другой модус реальности, свободный от жестких структур повседневности, тогда после рассеивания «тумана событий» остается «пространство, звезды и певец»: человек, открытый бытию (пространству) в его осмысленности (звезды после Данте, Канта и Вячеслава Иванова уже не могут не быть кормчими). Цитируя державинский тезис («все исчезает»), Мандельштам развивает мысль: остается событие мира, постигаемое и хранимое человеком в поэтическом слове. Та же логика в оде Державина «Бог», где человек предстает одновременно как существо смертное и причастное божественной жизни, а смерть представлена как необходимый шаг к бессмертию.

Второй текст известен благодаря М. Л. Гаспарову. Т. В. Васильева перевела Державина латинскими стихами и показала ему перевод. Он был поражен. «Потом осторожно спросил: “А не можете ли вы переделать последние две строчки так, чтобы вот эта начиналась не с F, а с Т?” Она быстро заменила flumine на turbine. “Знаете ли вы, что у Державина здесь акростих?” Нет, конечно, не знала. “Тогда посмотрите ваш перевод”. Начальные буквы в нем твердо складывались в слова AMOR STAT, любовь переживает руину. Случайным совпадением это быть не могло ни по какой теории вероятностей. Скрытым умыслом тоже быть не могло: тогда не пришлось бы исправлять staf на stat. “Чудо” – слово не из моего словаря, но иначе назвать это я не могу» . Возникает другой смысловой горизонт: что способно к любви, то и устоит в потоке времени.

Классика существует на фоне всеобщей предназначенности к исчезновению. Разрушающая сила времени освобождает от лишнего, выявляя необходимое. Можно возблагодарить время, которое наводит порядок в культурном доме.

Освободительное разрушение проявляется и в судьбе отдельного текста. С течением времени в нем хуже различаются бытовые и социальные подробности, но за счет этого виднее онтологические и антропологические структуры. Так, мы уже не в состоянии оценить топологическую достоверность «Улисса» и наличие среди его персонажей реальных дублинцев, зато ничто не отвлекает нас от созерцания отношений героев Джойса в их человеческой подлинности.

Вторая функция времени – оценка. Именно время и смерть делают автора классиком: «Лишь задним числом и в исторической перспективе классик может быть признан таковым» . Не автор создает классический текст, а текст становится классическим и осеняет автора своей славой.

Хотя дискурс литературной индустрии охотно провозглашает «живых классиков», такое определение в отношении здравствующего персонажа представляется весьма рискованным. Когда речь идет о «живых классиках», хочется задать вопрос, сформулированный Бродским в «Мраморе»: «Из мрамора, потому что классики? Или классики, потому что из мрамора?» «Мраморизация» актуального автора всегда вызывает сомнение. Еще Сент-Бев заметил: «Не рекомендуется слишком быстро, одним махом, оказываться в классиках перед современниками; тогда, того и гляди, не останешься классиком для потомков».

Бывают исключения: Гете и Толстой считались классиками при жизни, и вердикт современников закрепился в традиции, но не случайны ни литературные анекдоты в духе Хармса, ни иронические пассажи Кундеры в «Бессмертии», фиксирующие комизм ситуации «живого классика», и во всяком случае «мраморизация» автора не гарантирует вхождения его текстов в канон.

Разумно предположить, тем не менее, что классическим авторам присущи общие личностные особенности, позволяющие им создавать тексты высокой интенсивности и смысловой насыщенности. Некоторые соображения по этому вопросу возникают при обращении к образу Моцарта в «Моцарте и Сальери» Пушкина и «Степном волке» Гессе. При всем различии этих вещей они имеют важную точку пересечения: классик изображается принципиально неклассично. У Пушкина, слушая убогую игру слепого уличного скрипача, Моцарт веселится, а Сальери злится, так как усматривает в безыскусном исполнении глумление над святыней. Похожая ситуация есть в «Степном волке». В магическом театре Моцарт налаживает радиоприемник и предлагает Гарри Галлеру послушать Генделя. Герой ужасается насилию над музыкой в несовершенной трансляции, на что Моцарт отвечает: «Не надо пафоса, соседушка!» и объясняет, что радио – символ мироустройства: как техника неспособна передать красоту музыки, так и в жизни происходит «вечная борьба между идеей и ее проявленьем, между вечностью и временем, между Божественным и человеческим» , поэтому надо научиться слушать: «Вы должны жить и должны научиться смеяться. Вы должны научиться слушать проклятую радиомузыку жизни, должны чтить скрытый за нею дух, должны научиться смеяться над ее суматошностью. Вот и все, большего от вас не требуют».

Моцарт смиренный, потому что ему внятна гармония жизни, в сравнении с которой даже его музыка – беспомощное пиликанье уличного музыканта. Моцарт веселый, потому что он просто принимает и свою силу, и свою ограниченность . Моцарт свободен от самого себя, что и позволяет ему писать великую музыку. Ту же связь между непритязательностью жизненного поведения классика и грандиозностью его текстов подчеркивает Х. Блум в своей работе о Шекспире: «Кажется, будто создатель десятков исполинских характеров и сотен замечательно живых персонажей помельче совершенно по-борхесовски не пожелал тратить свою творческую силу на роль для собственной персоны. В самом центре канона располагается наименее агрессивный, наименее самоуглубленный из всех великих писателей».

Похоже, что базовое свойство личности классика – живость и жизненность. Не обязательно она выражается в жизнерадостности, Кафку и Достоевского веселыми никак не назовешь. Тем не менее, в интенсивной радости или подлинном страдании классик открыт миру, что и позволяет ему создавать тексты, резонирующие бытию.
Наконец, время – творец. Тема приносящего времени точно звучит в размышлениях О. А. Седаковой: «В детстве, когда мы ждем будущего и любим ход времени, его дарящий, приходящий к нам как бы из ничего характер очевиден. Но ведь время не перестает приходить и приносить жизнь и потом: просто мы почему-то склонны замечать только то, что от нас уносится» . С этой точки зрения классический текст, пребывающий неизменным и непрестанно отвечающий каждому новому читателю, приоткрывает общую судьбу вещей: все, что приносит нам время, приносится навсегда.

Время наращивает культурную ауру текста: по мере появления литературных и жизненных событий расширяется поле возможных интерпретаций. Устойчивость канона делает его актуальным прошлым, неустранимым фундаментом литературы. Вместе с тем классический текст завершает и выявляет дух своего времени, делает его эстетическим предметом, сохраняя его для будущего.

Классический текст одновременно подобен монументу, знаменующему вечность, и музыкальной партитуре, постоянно исполняемой читателями. Он предстает как великая одновременность, чистый знак антропологических инвариантов. При этом он насыщен деталями, в нем дышит историческое время. В нем парадоксально сходятся, как говорил А. Компаньон, «монумент и документ»: будучи свободным от времени, он его запечатлевает и сохраняет. Вневременность классики, созвучной любой эпохе и дружественной каждому читателю, содержит в себе момент глубокого покоя, не подверженного скуке – покоя освобождения.

Братство Книги: классика и современность

Современность характеризуется сочетанием необязательности и репрессивности. С одной стороны, все ценностные иерархии отменены, авторитеты подвергнуты отрицанию и осмеянию, традиции разрушены, наступила дотоле невиданная свобода. Однако отсутствие ценностных ориентиров сделало человека как никогда прежде уязвимым перед анонимными манипуляциями. Сегодня классическая традиция жизненно важна потому, что она, свободная от идеологических ограничений, продолжает быть школой, в которой совершается формирование и культивирование человека. Ее присутствие в культуре, по выражению О. А. Баллы-Гертман, «антропоургично»: онтологическая полноценность классики делает ее «реальным, а нимало не метафорическим, средством противостояния энтропии».

Классика сущностно связана со школой. Народная этимология «классика – то, что изучают в классе» неверна исторически, но в ней есть большая правда. С. С. Аверинцев заметил, что «ценностям высокой классики очень идет быть школьными ценностями», и пояснил, почему: «Для чего хороша непреложность, отчетливая данность отношения к авторитету, заставляющему себя слушаться одним своим присутствием, так это, конечно, для школы» . Сегодня отношение к авторитетам скорее негативное, но когда говорят, что авторитеты угрожают свободе, забывают о том, что они свободно избираются.
Благодарность основателям того, что нам лично дорого, выражается в том, что мы признаем их авторитет. Это вопрос благородства: признание авторитетов означает, что мы относим себя к традиции, которую считаем доброй. Напротив, отрицающий авторитеты человек обрекает себя на ничтожество, поскольку принужден в одиночку все создавать с нуля.

Классическое представление о совершенстве, ценности, авторитете строит школу. Смысл, ради которого существует школа, обыкновенно называется образованием. Задача образования заключается не только в том, чтобы дать человеку профессию, которая позволит зарабатывать на хлеб, но и в том, чтобы инициировать его вхождение в культурное сообщество, приобщить к традиции, что создаст у него ощущение причастности и достоинства. Уникальным инструментом культурной инициации является классический текст. Образование изначально ориентировано на изучение высоких образцов мысли и языка.

Классика – место непрерывного удержания, передачи, хранения традиции и в то же время место непрерывного творения нового, причем отказ от традиционных ходов обеспечивает сохранение традиции в не меньшей степени, чем ее изучение и передача. Классик в своем творчестве преодолевает традицию, но для этого надо ее знать так же хорошо, как знали ее Данте или Пушкин. Школа повторения, прислушивания, внимательного взгляда необходима, чтобы приобрести мастерство, которое позволит не задумываться о технике, быть совершенно свободным в тот момент, когда нужно будет выразить неповторимое.

Классика – повторение неповторимого. Борхес утверждал, что историй всего четыре. Литература обречена на повторение, но вечный предмет классики – та неуловимая полнота бытия, которая достаточно легко дается переживанию и трудно закрепляется знаками. Дисциплина классики направлена к свободе, ее регламентированность – верный путь к неизведанному. Классическая школа помогает усвоить язык, пригодный для обличения вещей невидимых.

Пройдя классическую школу, мы возвращаемся в обыденность, но вовсе не для того, чтобы ей принадлежать, а для того, чтобы внести классический порядок в мир. Классика выступает как жизнеустроение, ее предназначение в очищении. Если в классический текст и растет из всякого сора, если в него и входит грязь, так только потому, что она подлежит преобразованию в стих, звучащий «на радость вам и мне».

Делание классики обращено к устранению помех, препятствующих слышать музыку сфер, к выявлению порядка, внесению гармонии в мир. «Поэт – сын гармонии», – так говорил Александр Блок, который считал, что дело литературы состоит в том, чтобы музыкальные волны, что катятся в глубине мироздания, явить людям. Раскрывая порядок и устроенность мира, встраивая частную жизнь через эстетическое переживание в мировое целое, текст устраивает человеческую душу. Классическая мера – отнесенность к миру как целому, в тексте «просвечивает и говорит о себе порядок в целом, <…> постоянно обновляющееся и действенное присутствие упорядочивающих духовных энергий» . Поэтому классика задает истинный масштаб внутренней жизни в перспективе «вечного настоящего», преодолевая ту мелочность восприятия, что Элиот называл провинциализмом. Классическая форма каждый раз напоминает о космосе, упорядочивая и объединяя материал, и в этом, по Гадамеру, совершается предназначение человека, которое выражается в «засвидетельствовании порядка», «постоянном возвещении мира»: «Художественное произведение стоит посреди распадающегося мира привычных и близких вещей как залог порядка, и, может быть, все силы сбережения и поддержания, несущие на себе человеческую культуру, имеют своим основанием то, что архетипически предстает нам в работе художников и в опыте искусства: что мы всегда снова упорядочиваем то, что у нас распадается» . С этой точки зрения классический текст – оправдание и автора, и читателя, и своего времени, и других эпох: тот, кто дал место классике в своей жизни, присоединил свое усилие к делу хранения, удержания мира.
Классический текст являет подлинные вещи. Апостол Павел говорит о вере как обличении вещей невидимых. То же самое происходит и в литературе: логика текста представляет нам жизнь в ее весомости и достоверности, невозможной для текучей и колеблющейся повседневности. Классика не столько творит новый небывалый мир, сколько повторяет то, что уже ежедневно есть: солнце, луна, звезда, – но мы этого не видим и не слышим. Чтобы это открылось, надо поставить восприятие, как детям ставят слух в музыкальной школе или глаз – в художественной. Нам только кажется, что возможность видеть и слышать, понимать и помнить, радоваться и горевать предоставляется нам по умолчанию: если я родился человеком, все это мне и дано. Напротив, слух, взгляд, чувство надо ставить, для чего классика и нужна. Когда мы имеем дело с классическими текстами, выстраивается, выправляется наше восприятие. Без этого невозможно ни творчество, ни созерцание. Плод верного, поставленного взгляда – возможность увидеть вещи мира, как впервые.

Постоянно возобновляя и поддерживая открытость к миру, классическая литература одновременно культивирует открытость к человеку, предстает как своего рода «гостеприимство», по выражению Левинаса: только в перспективе принадлежности миру другой предстает не как тот, кто грозит мне, но как тот, кто обращает ко мне свое лицо.
Поскольку классика возделывает человеческое в человеке, в высшей степени опасно исключение литературы из школьных программ. В работах релятивистов звучит дискредитация школы: «Собственно, и сама секулярная литературоцентристская школа в ее претензиях на роль единственного института, способного в универсальной, письменно-печатной форме представлять и воспроизводить все общество в разнообразии его укладов и групп, ценностей и традиций, существует и пользуется влиянием лишь в данных социальных и хронологических пределах. За их границами значительную роль ее функций принимают на себя в новейшее время другие институты и механизмы – группы сверстников, молодежная субкультура, “улица” и “двор”, но особенно масс-медиа, а среди них – кино, рок-музыка, реклама» . Действительно, «секулярная литературоцентристская школа» в известном нам виде существует на протяжении последних трехсот лет, но сама идея образования как введения с помощью текстов в полноту культурных и социальных отношений родилась еще в античности и успешно существует до наших дней. Попытка представить школьное образование, основанное на работе с текстами, как локальную историческую форму некорректна. Опыт письма и чтения – фундаментальных практик, необходимых для формирования свободно мыслящей личности, – всегда занимал центральное место в образовании.

Момент игры на мотивах свободы, когда классический авторитет и интеллектуальная дисциплина ставятся под сомнение, не только сомнителен, но и прямо опасен, поскольку открывает путь новому тоталитаризму. Об этом убедительно писал С. С. Аверинцев: «У каждого тоталитаризма с ходом времени обнаруживаются <…> две личины. <…> Для самой сущности тоталитаризма характерен путь от стратегии заигрывания с отменой всех традиционных моральных табу – к стратегии их ужесточения. <…> Но важно, что смысл и той и другой тактики – один и тот же: стремление тоталитаризма систематически вытеснить все человеческие отношения и подменить их собой».

Критически отозвавшись о необоснованных притязаниях литературоцентристской школы, релятивисты одобряют переход ее функций к таким социальным формам, как двор, улица, масс-медиа и реклама. Очевидно, что нельзя поставить в один ряд класс, который предполагает постоянную активность, и масс-медиа, действующие гипнотически. Образование, которое, даже при всей обоснованности подозрений в его политической ангажированности, все же передает освобождающие ценности и традиции культуры, нельзя заменить воздействием рекламы, прямо ориентированной на приобретение продукта, а вместе и ним и идеологических стереотипов, которые надежно включают потребителя в экономический цикл. Предлагаемое освобождение от насилия литературоцентристской школы оборачивается жестким включением индивида, сформированного манипулятивными стратегиями масс-медиа, в систему подчинения власти. По существу действие социологии литературы оказывается ровно тем самым, в чем она обвиняет литературную классику, а именно исполнением заказа власти на формирование удобного ей субъекта. В данном контексте важно профетическое утверждение Аверинцева: «Никто не обещал нам, что тоталитаризм не вернется, – а если он все-таки вернется, он заведомо придет в совсем иных формах, под другими лозунгами. Человеческий материал, который ему нужен, – это люди, готовые бодро подхватывать и хором повторять готовые слова; какие это слова – не так важно, они могут быть взяты из безупречно либерального набора. <…> Если я в чем вижу опасность нового, “ползучего” и поначалу, может быть, совсем бескровного тоталитаризма, так в этом настроении. Их выучили не слушаться старших – но тем более некритически слушаться поколенческой моды, которой уже никто не смеет возразить».

В заключение отвечу на вопрос, который неизбежно возникнет: насколько актуальны рассуждения о классическом тексте в мире, который перестает читать? Не выглядят ли они пустыми на фоне разрушения старой Европы?

Тезис о гибели европейской культуры столь же верен, сколь не обязывает к унынию. Даже если допустить наихудшую возможность: мутация человеческого рода уже случилась, и ее глобальное проявление – лишь вопрос времени, это не означает, что все потеряно. Довольно малого остатка, чтобы культура возобновилась. Правда, что лицо земли скрыли воды информационного потопа, и наша Троя в огне. Но верно и то, что Братство Книги – это новый ковчег, корабль Энея, на котором жизнеспособный остаток европейской культуры отбывает к новым берегам.

Источник: (Текст и традиция: альманах, 1 / Ин-т рус. лит. (Пушкинский Дом) Рос. акад. наук, Музей-усадьба Л. Н. Толстого «Ясная Поляна». СПб.: Росток, 2013).

МОЛЧАНИЕ И СЛОВО
(таинство покаяния и литературная исповедь)

Метафизика исповеди. Пространство и время исповедального слова. Материалы международной конференции (Санкт-Петербург, 26-27 мая 1997 г.) СПб.: Изд-во Института Человека РАН (СПб Отделение), 1997

Слово «исповедь» сегодня обозначает две разные вещи: 1) событийное оформление таинства покаяния; 2) литературный жанр.

Использование этого слова в разных значениях обусловлено его изначальным корневым смыслом: исповедь — рассказ, высказывание, признание, свидетельство, когда человек может поведать нечто другому, разделить с ним свое знание, ведение [1]. В таинстве покаяния христианин свидетельствует словом о своей умопремене, обращении, признает свою греховность. Автор литературной исповеди также свидетельствует словом о своем пути, опыте и состоянии души. Но, несмотря на это сходство, исповедь церковная и литературная противоположны по своему внутреннему смыслу. Можно обозначить это противостояние как стремление к двум пределам речи: полноте слова (в литературной исповеди) и полноте молчания (в таинстве покаяния) [2].

Исповедь как таинство есть нравственное событие, напряженно направленное вовне личности. Кающийся человек сознает себя как становящегося, нуждающегося в переустройстве, смысловом сдвиге, очищении, перемене, необходимых для обретения полноты и цельности. Достичь этого своими силами невозможно: прощение и обновление приходят как милость, как благодать от Бога. Пафос церковной исповеди — в интенсивном переживании собственной неполноты, поврежденности грехом как состояния 1) недолжного, 2) за которое я лично ответствен, 3) которое я не в силах изменить, отчего я и прибегаю к всемогущему и всемилостивому Богу.

Исповедь как ценностно-смысловую позицию подробно рассмотрел М.М. Бахтин в работе «Автор и герой в эстетической деятельности». Бахтин настаивает на внеэстетичности самоотчета-исповеди как «акта принципиального и актуального несовпадения с самим собой (нет вненаходящейся силы, могущей осуществить это совпадение — ценностной позиции другого), чистого ценностного прехождения себя, изнутри себя самого чуждого оправданного конца» [3], противящегося эстетическому завершению.

Следствием этой принципиальной внеэстетичности исповеди является то, что текст исповеди может сводиться к простому перечислению, называнию грехов, не отягощенному какими бы то ни было комментариями. Процесс самопознания, оценки поступков, мыслей и чувств, сопутствующий покаянию, в этом случае остается за пределами произносимого текста. Не случайно некоторые опытные священники разделяют исповедь и духовную беседу,которые в практике исповеди часто сосуществуют: во время любой «исповеди-перечисления» священник должен помочь кающемуся проанализировать причины греха и т.д. Тем не менее, подробности, анализ, раскрытие внутреннего мира в слове являются скорее достоянием духовной беседы, тогда как на исповедь выносятся простые и твердые, подобные терминам формулы. Из сложного сплетения внешних обстоятельств и внутренних импульсов, составляющего всякое событие человеческой жизни, выделяется его основа, а она проста. Именно поэтому духовно полноценна общая исповедь.

Церковную исповедь можно вынести за пределы не только эстетической деятельности, но и речи вообще. Никакие слова не нужны Богу, Который Один всеведущ и читает в сердцах. Сам приход на исповедь, молчаливое предстояние, молитва, моление, предъявление себя как кающегося, внутреннее усилие открытия своей души Богу, безмолвное «Да» перед лицом Того, Кто «пришел в мир грешных спасти», — уже является исповедью, так как свидетельствует о свободном признании себя кающимся грешником, ничего своими силами не способным поправить и молящим о милости прощения и спасения.

В таинстве покаяния прощаются и забытые, и совершенные в неведении, в неразумии, и невольные грехи. Это значит, что последний смысл таинства несводим к словесному выражению, исповеданию в буквальном смысле, но находится в молчаливом внутреннем усилии покаяния, в стремлении за границы себя сегодняшнего к полноте своей личности. Милость прощения объемлет не только то, что удалось назвать, связать словом, но и ускользающую от определений внутреннюю тьму.

Исповедь не просто может быть безмолвна, но принципиально является молчаливым, превосходящим возможности слова усилием смиренного самораскрытия и предстояния. Конечно, исповедь всегда есть открытый разговор пред Богом со священником, в котором кающийся называет открыто свои грехи и тем от них отдаляется, отказывается. Но слова — лишь тонкий верхний слой, не выражающий таинство в полноте его смысла, но только указующий на него. По слову Бахтина, «несказанное ядро души может быть отражено только в зеркале абсолютного сочувствия» [4], а это абсолютное сочувствие может исходить только от абсолютной Любви. В молчании совершается превысший всякого слова диалог покаяния, прощения и любви.

При этом на исповеди обязательно присутствие священника (или брата по вере, в практике древней Церкви). Но смысл его присутствия исчерпывается ролью свидетеля, что явствует из современного чина исповеди: «Вот, чадо, Христос невидимо стоит, принимая исповедание твое, не устыдись, не убойся… Я же только свидетель…» Священник не является ни действующим лицом, ни судьею, ни зрителем. Он свидетельствует, означает Богу совершившееся усилие покаяния, кающемуся — событие помилования и прощения.

Придерживаясь такого понимания таинства исповеди, я ставлю под сомнение возможность существования исповеди в письменной, литературной форме [5]. Сам факт записи, фиксации, устойчивого словесного оформления предполагает читателя, другого, пусть это даже я сам, дистанцированный во времени (в случае дневника с исповедальной направленностью). А присутствие другого с его неотъемлемой познавательной, этической и эстетической активностью неизбежно разрушает исповедь как событие тайного, уединенного предстояния Богу.

Произведения, относимые обычно к жанру исповеди, могут быть классифицированы как автобиографии [6], в которых исповедальное начало присутствует как момент построения целого, как литературный прием, как особая интонация. Здесь отсутствует экзистенциальная напряженность открытости, незавершенности исповеди, где человек оказывается на острие бытия лицом к лицу с Богом. Литературной исповеди свойственна завершенность, она покоится как вещь, как художественный текст.

Считая существование литературного жанра исповеди сомнительным, я предлагаю пересмотреть жанровое определение произведений, традиционно называемых исповедью. Думаю, что «Исповедь» бл. Августина — это скорее проповедь, где искренне поведанная история обращения служит примером, имеет целью подвигнуть к покаянию сердце другого, преодолеть аргументы противящихся души и разума. Августинова «Исповедь» полна драматизма, проистекающего из учета сознания другого, его возможных возражений, вопросов, реакций. Столь же сильно присутствие другого и в таких книгах, как «История моих бедствий» Абеляра и «Выбранные места…» Гоголя. К жанру проповеди тяготеет и «Исповедь» Толстого с ее пафосом убеждения в значимости собственного пути для другого.

«Утешение философией» Боэция, часто определяемое как исповедь, Бахтин в числе других произведений, написанных в жанре консолации, относит к «стоическому типу автобиографии». [7]

У Петрарки «биографическая ценностная установка по отношению к своей жизни побеждает исповедальную…, хотя не без борьбы» [8]. От Петрарки можно отсчитывать ряд литературных исповедальных автобиографий, внутренний смысл которых противоположен таинству покаяния. Сюда могут быть отнесены, например, «Исповедь» Руссо и «Самопознание» Бердяева.

Если смысл церковной исповеди в преодолении предела, прорыве за границы своей человеческой данности к Богу, размыкании кажущегося единства, то литературная исповедь, напротив, овеществляет, уплотняет личность до завершенности героя эстетической деятельности.

Если слово в церковной исповеди истончается до термина и стремится раствориться в молчании, то литературная исповедь стремится к подробному, детальному, психологизированному описанию всех событий и движений души. Любой факт внутренней и внешней биографии получает всестороннюю мотивировку, описывается весь комплекс причин и следствий любого поступка, подвергаются анализу состояния и переживания. Слово приобретает гибкость, многосмысленность, стремится адекватно выразить сложность внутренней жизни и хитросплетения судьбы.

Таинство исповеди — акт смирения, когда ценность личности выявляется в свете милующей любви Творца. Личность утверждается в Боге, укореняется в Нем духовным усилием доверия и любви. Центр полагается во Христе. Он — лоза, мы — ветви. В Нем полнота Истины и Жизни, нам же она даруется Его милостью и щедростью. Напротив, пафос литературной исповеди — утверждение самостоятельной ценности личности, ее пути. Личность предстает как пробный камень бытия, фокус мироздания. «Я пережил мир, весь мировой и исторический процесс, все события моего времени как часть моего микрокосма, как мой духовный путь», [9] — эти слова Бердяева точно выражают антропоцентризм литературной исповеди. Разве не противоположна смирению и напряженной готовности к движению позиция Руссо: «Я предпринимаю дело беспримерное, которое не найдет подражателя. Я хочу показать своим собратьям одного человека во всей правде его природы, - и этим человеком буду я. Я один, Я знаю свое сердце и знаю людей, Я создан иначе, чем кто - либо из виденных мною, осмелюсь думать, что я не похож ни на кого на свете. Если я не лучше других, то, по крайней мере, не такой, как они» [10].

Уединенному молчанию пред Богом в таинстве покаяния противостоит в исповеди литературной напряженная установка на другого, который понимается как объект убеждения, завоевания, но не как свидетель покаяния [11].

В таинстве покаяния личность взыскует прозрачности, проницаемости для Бога, энергия же литературной исповеди — сгущение, уплотнение личности в ее противостоянии остальной жизни.

Этот пафос противления, быть может, наиболее ярок в «Исповеди» Руссо. Известно признание Толстого: «Я больше, чем восхищался им, — я боготворил его. В 15 лет я носил на шее медальон с его портретом вместо нательного креста» [12]. Понятно, речь идет о предельном случае, но человек в таинстве покаяния и человек, создающий текст о себе, пребывают в столь различных состояниях сознания, что факт использования в обоих случаях слова «исповедь» парадоксален, но и знаменателен. Появление жанра исповедальной автобиографии становится возможным именно в лоне христианской культуры, которая первой утвердила ценность свободной личности безотносительно ее принадлежности к роду и положению внутри социума.

Церковная и литературная исповеди соотносятся не как «высокое» и «низкое», «достойное» и «недостойное», но скорее как вдох и выдох, обращенность единого человека к Богу и к ближнему. Их параллельное существование в духовной жизни создает равновесие культуры. Тайна богообщения, молчание в Присутствии и отважная попытка самопознания, биение слова в усилии выразить невыразимое — два пути на ту глубину сердечную, где происходит встреча «я» с абсолютными основами бытия.
Примечания

[1] В Церкви исповедниками называют святых, открыто засвидетельствовавших свою веру и претерпевших за то гонения. «Выражение «омологейн» значит собственно — явно признавать что-либо» (Алмазов А. Тайная исповедь в православной восточной Церкви. Одесса, 1894. Репринт: М., 1995. Т.1, с.49). Внутренняя связь исповеди с исповедничеством как типом святости можно усмотреть в чине исповеди, где первые вопросы священника таковы: «Веруеши в Отца и Сына и Святого Духа?», «Веруеши во едину святую Соборную и Апостольскую восточную Церковь?», на что кающийся отвечает прочтением Символа Веры (Алмазов А. Указ.соч. Т.3. С.156). Действительно, признание своих недостатков характера или сожаление о проступках против ближнего, о чем обычно идет речь на исповеди, еще не составляет таинства. Смысл его приоткрывается тогда, когда речь идет об отношениях человека с Богом, о тайне Церкви.
Назад

[2] Поскольку церковная исповедь за двадцать веков христианства претерпела множество изменений, то, говоря об исповеди как таинстве, я имею в виду не какую-либо конкретную историческую форму исповеди, но ядро таинства, его мистический и метафизический смысл.
Назад

[3] Бахтин М.М. Работы 1920-х годов. Киев, 1994. С.203.
Назад

[4] Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М., 1986. С.431
Назад

[5] В православной практике случается, что кающийся записывает свои грехи и молча приносит бумажку священнику. По прочтении священник этот листок разрывает на части — акт символический, и среди многих его смыслов нам важно уничтожение текста: непроизнесенное вслух, слово перестает быть и в своей письменной форме, возвращается в молчанье
Назад

[6] Бахтин М.М. Автор и герой в эстетической деятельности. // Бахтин М.М. Работы 1920-х годов. Киев. 1994. С.208 и далее
Назад

[7] Бахтин М.М. Формы времени и хронотопа в романе // Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики. М., 1975. С.295.
Назад

[8] Бахтин М.М. Автор и герой в эстетической деятельности. С.208
Назад

[9] Бердяев Н.А. Самопознание (Опыт философской автобиографии). М.,1991. С.8
Назад

[10] Руссо Ж.-Ж. Избранное. М., 1996. С.7
Назад

[11] Эта обращенность к другому достигает агрессивного предела в «исповедях на заданную тему» политиков. Здесь исповедальность становится не более, чем приемом, содержание которого противоположно форме: такая исповедь не открывает, но скрывает истину о герое и целиком служит созданию образа героя, который лучше всего удовлетворяет вкусам и ожиданиям читателя. Правда, в отличие от героя, автор такого произведения бесповоротно раскрывается в тексте.
Назад

[12] Бирюков П.И. Л.Н. Толстой. Берлин, 1921
Назад

Источник: anthropology.ru

 

О ДНЕВНИКАХ О. АЛЕКСАНДРА ШМЕМАНА
Лекция Марины Валентиновны Михайловой в культурно-просветительском центре «Лествица» при храме «Всех скорбящих радость»

 Марина Михайлова: Есть мнение, что это книга только для священников, и незачем нам, мирянам, нагружаться этими проблемами. На самом деле невозможно сделать «Дневники» неким тайным писанием для посвященных, потому что сам отец Александр, по-видимому, дорожил тем, чтобы его мысли о христианстве стали известны всем людям. Никита Алексеевич Струве, издатель «Дневников», говорил, что для Шмемана эта книга – подобие письма, которое человек закладывает в бутылку и бросает в море. Ему очень хотелось, чтобы его книга оказалась прочитанной. Он понимал, что было невозможно выступить с этими словами немедленно, и он оставил нам послание. Как говорил один великий писатель, Борхес, «Всем людям должны быть по силам все мысли». Мы не можем считать, что есть что-то для специалистов, а что-то для народа. Если мы имеем дело с настоящей мыслью, настоящим высказыванием, то оно предназначено всем. Самая элитарная литература – это Пушкин, Шекспир, книги, которые все знают, их проходят в школе, но это самые избранные книги и самые трудные. Что касается богословия, здесь, по-видимому, действует тот же самый закон. Чем проще книга богословская, тем выше ее значение. И наоборот, чем сложнее язык, тем она сомнительнее.

Давайте мы вернемся к «Дневникам» Шмемана. Я сразу же хочу попросить вас время от времени прерывать меня и задавать вопросы. Если вы почувствуете, что с чем-то вы ну никак не можете согласиться, давайте тогда перейдем к обсуждению. Потому что в этом и заключен смысл «Дневников» – в том, чтобы православная мысль, наше самосознание оказалось пробуждено.

Сейчас у нас с вами удивительные дни начинаются, Страстная неделя. Понятно, что это время в церкви особенное. Вот как отец Александр говорит, как он пишет в Великий Четверг: «Очень солнечно. Очень холодно – почти морозно. «Искушения» Страстной: во вторник – налоги. Вчера – разбирательство «дела» М.Р.»  Это какие-то подробности жизни прихода, которые нам с вами не важны. Но смотрите, что он дальше говорит: «Действительно,  «образ мира сего» - в Церкви  –  «Сеченное сечеся…», внизу – возбужденный спор о каких-то 100 долларах, главное же – об обидах: «Почему он, а не я?» и т.д. Никогда не проходящее удивление от того, как это преспокойно уживается, как две «логики» просто не соприкасаются одна с другой, и это несмотря на то, что все христианство, все в христианстве, особенно же в его «фокусе» - Страстной неделе, как раз об этом – о двух «логиках», приведшей одна – к «странствию владычню», а другая – к «шед удавися»… Но вот кончается служба, и все без всякого труда возвращается в ту жизнь, судом над которой эта служба будет, пока ее будут служить». Он говорит о том, что есть две логики: люди пришли в церковь, более того, они работают в церкви. Наверно, каждый человек, который работает в церкви, в какой-то момент своей жизни переживает вот это изумление. Когда мы приходим, нам кажется, что уж тут-то все святые, а потом ты обнаруживаешь: да нет, все как везде. И вот Шмеман ставит вопрос: как это может быть? Те же самые люди, которые молятся на литургии Великого Четверга, начинают ссориться, что-то делить, выяснять какие-то мелкие-мелкие проблемы. Отец Александр говорит, что вся Страстная неделя есть рассказ о двух логиках, которые и приводят одна - к путешествию вслед за Христом и Его учениками, а вторая – к Иуде, который пошел и удавился. И как возможно, чтобы в сознании одного человека эти две логики жили. Он вроде бы верующий, православный, но в то же время, как только он выходит за пределы храма, он тут же возвращается к логике «века сего», и так же, как все, бегает, крутится, суетится. Отец Александр и его ученики придумали даже термин «культурная шизофрения», который обозначает следующее. Что происходит с шизофреником, человеком больным? У него раздвоение личности, а иногда растроение, иногда и больше, он живет в нескольких режимах. Так не получается ли с нами то же самое, когда мы живем в нескольких режимах сознания, и у нас одна этика для храма, а другая для всей остальной жизни. Пафос Шмемана как раз состоит в том, что христианство должно перестать быть формой культурного досуга, а человек должен быть христианином в каждый момент своей жизни. Но это очень трудно, и трудно по разным причинам. Прежде всего, это, конечно же, факт нашей греховности и слабости, но, как ни странно, немало потрудилась и церковь для того, чтобы создать этот разрыв.

На следующий день, в Великую Пятницу он пишет: «Все как нужно, все как всегда в эти высокие дни… суд над религией». Что это такое – «суд над религией»? Это очень важные слова, потому что мы привыкли думать, что религия – это очень хорошо, это свято. Но на самом деле свят только Бог, а всякая религия актуальна и ценна только в той мере, в какой она приводит к Богу. Тогда встает вопрос: а может ли возникнуть ситуация, в которой религия уводит от Бога? Тут мы все, конечно, скажем: «Да!», и приведем в пример - кого? Язычников. Скажем, вот язычники, они заблуждаются, а мы христиане, мы живем правильно. Тогда нужно сделать следующий шаг и посмотреть на современное состояние христианства: как оно живет, приводит к Богу или отдаляет от Него. Отец Александр был священником, он всю свою жизнь отдал церкви, мы никак не можем его заподозрить в мелочном и злонамеренном критиканстве. Он жил и умер в церкви. Он все время только и делает, что читает лекции, служит в храме, работает со студентами своими, он исповедует, причащает, он живет в церкви, у него ничего не остается для себя. Но именно этот человек, который церковь знает очень хорошо и служит ей, именно он указывает на то, что в современной ситуации возникает очень большое напряжение между Богом и религией, и иногда между Христом и церковью. Я сразу уточню – церковью в том виде, в каком она существует сейчас, по-человечески. Понятно, что Церковь Небесная вне всяких упреков, но когда Господь говорит Апостолу Петру, что врата адовы будут одолевать церковь, но не одолеют, этими словами он предрекает очень сложный путь церкви в мире. И здесь нужно сказать, что легких времен в христианстве не было, они всегда трудные, и мы сейчас тоже переживаем трудности. Для того, чтобы эти трудности преодолеть и двигаться дальше, мы должны видеть, где мы находимся. Во многом пафос «Дневников» отца Александра заключается в том, чтобы осознать, в какой точке исторической мы находимся, какие сложности мы переживаем сейчас. Так вот, я вам прочитаю сейчас, как отец Александр называет трудности, которые он видит в современном православии. Очень грустно то, что за те двадцать лет, даже больше, что прошли с его смерти, ничего не изменилось. Как все было, так и осталось.

Отец Александр говорит: «Для меня ясно, что «перемена атмосферы» в православии означает, прежде всего, способность взглянуть на себя со стороны, подлинную «самокритику», подлинное покаяние и обращение. … «Обновленцы» провалились потому, что видели только внешнее: кризис епископата (монашеского), формы богослужения. Поповский бунт, да еще поддержанный советской «охранкой». Гораздо серьезнее то, что в Православии – историческом – начисто отсутствует сам критерий самокритики. Сложившись как «православие» - против ересей, Запада, Востока, турков и т.д., Православие пронизано комплексом самоутверждения, гипертрофией какого-то внутреннего триумфализма». Признание ошибок приравнивается к разрушению основ истинной веры. Замечание Шмемана глубоко справедливо, как мне кажется, потому что нам свойственна некоторая некритичность к самим себе. Это же поразительно, очень часто можно прочесть, например, в какой-нибудь тоненькой книжечке про «ересь католицизма». Какой-нибудь безвестный человек, он, может, даже не священник, а просто интересующийся мирянин, и он пишет про «ересь католицизма». А это что значит? Это значит, что апостольскую церковь, которой две тысячи лет, к которой, между прочим, принадлежит четвертая часть человечества, ведь католиков очень много, он взял и назвал ересью, сидя в своем маленьком уголочке. И считает, что поступает правильно – почему? Потому что они неправославные. А вот мы – православные, значит, у нас правильное исповедание, а все остальные живут в тяжелом грехе, и, конечно же, не спасутся. При этом такая позиция в данном, конкретном случае по отношению к католикам особенно сомнительна, потому что это неповиновение нашим церковным властям, Московский Патриархат никогда не делал никаких заявлений по поводу ереси католицизма. С католиками поддерживаются отношения, католики и православные взаимно признают друг друга как церкви, равные в своем апостольском достоинстве. Православные признают таинства католиков, католики признают наши, никто не говорит, что там что-то неправильно и не так. Значит, когда человек вот так кричит про «ересь католицизма», то он, прежде всего, нарушает православную церковную дисциплину. Он живет в этом «православном триумфализме»: я, православный, всех остальных научу, как жить. Другой пример, я постоянно с этим сталкиваюсь на каждом шагу и очень удивляюсь. Во многих храмах нашего города не продаются книги отца Александра Меня. На каком основании? Если вы спросите, то какая-нибудь тетушка вам скажет, что он еретик. Тогда надо спросить у нее: «Почему вы так думаете? Вы читали его?» Нет, скажет, а зачем читать книги еретика. Она где-то это слышала, запомнила. Что получается: человек, который нигде богословию не учился, спокойно, уверенно объявляет еретиком другого человека, который был и остается священником русской православной церкви, который является абсолютным авторитетом во многих богословских сферах, а в специальных учебных заведениях по-прежнему рекомендуют его книги к прочтению. И я вас уверяю, что очень часто семинаристы идут по простому пути: если нет времени долго думать, берут батюшкину книжку, оттуда переписывают и подают свое сочинение, оно проходит. Тем не менее, человек может позволить себе оскорбление памяти отца Александра Меня. Почему это происходит? Из-за того, что в этом человеке глубоко живет комплекс триумфализма, который нами владеет и мы им подпитываемся.

Дальше. «Трагизм православной истории видят всегда в торжестве внешнего зла: преследований, турецкого ига, измены интеллигенции, большевизма. Никогда – во «внутри». И пока это так, то, по моему убеждению, никакое возрождение Православия невозможно. Главная же трудность здесь в том, что трагизм и падение по-настоящему не в грехах людей (этого не отрицают…), а укоренен, гнездится в тех явлениях, которые принято считать, в которые принято верить, как именно в саму сущность Православия, его вечную ценность и истинность». Далее отец Александр перечисляет те свойства, которые он считает характерными качествами современного православия. Это, во-первых, какое-то ««бабье» благочестие, пропитанное «умилением» и «суеверием» и потому абсолютно непромокаемое никакой культуре. Стихийная сила этого благочестия, которым можно жить как чем-то совершенно самодовлеющим, вне какого бы то ни было отношения ко Христу и к Евангелию, к миру, к жизни… Тут все слова «жижеют», наводняются какой-то водою, перестают что-либо означать». Вот это истинная правда, я вам скажу. Каждый из нас может привести таких примеров сотни, когда мы видим, что люди, которые стоят в церкви, не знают Евангелия. Много историй на эту тему. Например, однажды я слышала такое народное богословствование. Женщины стоят на ступеньках церкви, и одна говорит:  «Ну, конечно, в церковь ходить надо, потому что, кто храм посещает, тому Господь даже деньгами дает». Другая женщина спрашивает: «А это как?» А та отвечает: «Да вот на Пасху читают такую притчу про то, что один человек пришел в первый час, другие в третий, в шестой, в одиннадцатый, и всем дали по динарию. Значит, усердие молитвенное вознаграждается Господом материально». Это, конечно, фантастика, потому что человек даже что-то слышал, знает притчу евангельскую, но все равно он это переводит в какие-то понятия своего языка и своей культуры. И когда ему предлагают что-то другое, образование богословское, то, как правило, он смотрит подозрительно, думает, да что они скажут... Наше недоверие к культуре это - тоже какой-то симптом. Помните, в прошлый раз мы говорили про «Мастера и Маргариту», и с неизбежностью встал вопрос: «А можно или нельзя православному человеку читать такую книжку?» Я знала одну девочку, она училась в одном классе с моим сыном, так она категорически отказалась читать «Мастера и Маргариту», потому она была верующей девочкой из практикующей православной семьи, и ей батюшка какой-то сказал, что нельзя читать книжку, где действующее лицо -  это сатана, и она в это свято верит. Тогда «Фауста» ей тоже нельзя читать, и лермонтовского «Демона», и много чего другого тоже, вплоть до Библии, где сатана хоть и эпизодический, но все-таки персонаж. Тогда получается, что такая большая часть мировой культуры окажется отсечена на каких-то удивительных основаниях, и мы ее не узнаем. И получается, что православие в его современно-исторической форме иногда даже враждебно всякого рода культурным проявлениям. Вот недавно московские православные протестовали против карточек. Там пенсионерам дают такие электронные карты, по которым можно получать скидки в магазинах, бесплатный проезд, еще что-то. Они протестуют, потому что говорят: «Сегодня вы нам эти карточки пластиковые дадите, а завтра будете зомбировать наше сознание». И самое-то удивительное, что священник, отец Всеволод Чаплин, выступает на стороне народа, хотя на самом деле, может быть, лучше было бы народу объяснить, что у нас у всех давным-давно есть паспорта, трамвайные талоны, на них на всех номера написаны. Ну и что, мы как-то зомбированы этим? Да нет. Кто психологически устойчив, тому ничего не угрожает, а кто неустойчив, тому стоит просто рукой помахать, и начнутся процессы. Очень грустно, что православие в глазах остальной части населения земного шара становится прибежищем всякого рода маргинальных персонажей: те, кто боится пластиковых карточек, – это, конечно, православные и их нужно защитить и создать им комфортные условия. На самом деле это очень грустно. Мир тяготеет к психологической норме и здоровью, а если мы будем создавать имидж православного как человека со страхами и болезненными наклонностями, это будет против нас.

Вопрос: К разговору о «еретичности» отца Александра Меня. После его убийства Патриарх в некрологе выразил соболезнование, вместе с тем отметив, что между ними были разногласия. Может, поэтому в православных лавках нет его книг?

Марина Михайлова: Сам по себе оборот речи «хотя мы не во всем согласны» - ведь это же совершенно нормально. Если мы посмотрим на историю церкви, то мы увидим, что все вселенские соборы проходили в режиме острой богословской дискуссии. Просто у отцов по разным вопросам возникают разные мнения, они иногда очень остро противоречат друг другу. Но, тем не менее, те люди, те епископы, богословы, которые высказывают эти мнения, все остаются в лоне церкви. Поэтому, как мне кажется, отношение к отцу Александру Меню связано с стойкими рецидивами советского сознания. В то время говорили: «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно». Это я запомнила на всю жизнь. В этой фразе потрясающая логика. Что-то объявляется всесильным и верным, и одно обосновывается через другое, это по любому учебнику школьной логики недопустимо. Поскольку мы все жили в представлении, что истина только одна, то, что ей противоречит, считалось очень вредным. Когда произошло крушение коммунизма, то народ пошел - куда? – в православную церковь, потому что нужна система ценностей, и православие ее предлагает, но ужас-то в том, что когда люди пришли в церковь, то они не принесли туда смирение сердечное. Потому что должно было бы быть так: «Я пришел, и вы меня научите». А вместо этого люди пришли и сказали: «Мы пришли, и мы знаем». И вот возникает такая штука: пусть хоть кто-нибудь скажет что-то несовпадающее с его взглядами – и постсоветский человек сразу объявляет это вредным, ненужным, опасным. Как мне кажется, это вопрос внутреннего состояния людей. Мы еще пока не можем осознать, что истина, может быть, и проявляется в многообразии мнений. Как с этим бороться - я не знаю. Возможно, за счет роста общей культуры, но с этим тоже оказывается сложно.

Давайте о другом немного почитаем. Когда отец Александр размышляет о том, что же делать и как искать выход из этой ситуации, он указывает несколько путей. Например, он говорит о том, что православие может и должно обратиться лицом к культуре. Для того, чтобы состоялось изменение нашего внутреннего состояния, нам, может, важнее Пушкин и Шекспир, чем какие-нибудь благочестивые сочинения XIX века. Шмеман говорит что «русские не любят, но влюбляются». Интересно, что русское сознание подвержено такому романтическому интересу к книжке. Помню, у меня в юности тоже так было. Я открывала любую книгу и думала: «Вот сейчас-то я и узнаю истину». А потом оказывается - нет, ответов нет, надо дальше искать. Отец Александр продолжает: «Мы все время влюбляемся даже в Гегеля и Маркса. На вершинах русской культуры это несомненно так… Во имя Пушкина нельзя ненавидеть и резать и сажать в тюрьму, а во имя «Типикона» очень даже можно». «Типикон» – это книга богослужебных правил, устав, который помогает регулировать богослужение. Во времена моей молодости было в среде православной даже ругательное слово -  «типиконщики». Это такие суровые личности, которые готовы всякого, кто не соблюдает пункты, уничтожить и изгнать. Так вот, Шмеман говорит, что «во имя Пушкина нельзя ненавидеть и резать и сажать в тюрьму, а во имя «Типикона» даже можно».

Значит, Пушкин необходим. Почему это так? Вероятно, потому, что всякое настоящее искусство – литература, музыка – всегда обладает открытой структурой. Когда мы читаем хорошую книгу, то эта книга чаще всего заставляет нас думать и ставить вопросы, она не дает нам ответы и рекомендации. Книга является сборником вопросов, и она заставляет наше сознание, наше сердце (что, может быть, важнее) работать дальше. Именно потому люди так любят хорошие книги, слушают хорошую музыку, что это некоторый стимулятор для духовной жизни. Искусство никогда не является средством принуждения и насилия. Скорее наоборот, оно позволяет нам раскрыться и дальше уже самостоятельно двигаться и творить. Отец Александр об искусстве говорит в записи о посещении National Gallery в Вашингтоне: «В четверг - … National Gallery. Этот музей просто потрясает: в комнате Рембрандта (ап. Павел!) почти физически чувствуешь, в чем смысл искусства: в очищении, в возношении, в прикосновении к чистой, беспримесной радости». Вот смотрите: он едет в музей, между прочим, в Лазареву субботу. Меня когда-то поразило, когда я читала много лет назад замечательную книгу Шмемана «Великий пост», замечание, что во время поста важнее всего посмотреть, что вы читаете, что вы слушаете. Уж обязательно надо выключить телевизор на эти семь недель. Отец Александр говорит, что не обязательно читать книги духовного содержания. Может быть, во время поста есть смысл просто прочесть классический роман, который вы давно хотели прочесть, но не читали. Меня это потрясло, потому что мне казалось, что путь должен быть только один, монашеский. Вот пост – читай Библию, и ни шагу в сторону. И вдруг он говорит: нет, почитайте роман Достоевского, вы давно хотели его прочитать, да не было времени. Вот смысл искусства – «очищение, возношение прикосновение к чистой, беспримесной радости».

Практически те же самые слова отца Александр говорит о богослужении, о литургии. И один из его постулатов, который проходит красной линией через все «Дневники»: он противопоставляет богословие и богослужение. К современному богословию чаще всего он относится весьма критически, почему? Потому что, как он считает, наше богословие приняло язык науки и взяло за правило разговаривать научными терминами, что на самом деле уводит нас от смысла богословия, потому что слово о Боге не может быть научным, здесь возникает радикальное противоречие между предметом слова и языком. О Боге можно говорить только языком высокой поэзии и молитвы и ни в коем случае не делать из Него объект исследований. А вот современное богословие часто страдает именно таким научным дискурсом, который часто является абсолютно неудовлетворительным. Напротив, богослужение - это как раз и есть вот то самое очищение, возношение и прикосновение к высокой радости, потому что сам строй богослужения, сам его смысл должен приводить нас к созерцанию Божественной тайны и непосредственному контакту с Христом Богом. Поэтому отец Александр как раз богослужению придает очень большое значение и всегда говорит о том, что в самом богослужении уже есть все, что человеку надо знать о Боге. При этом не обязательно переводить все это на рациональный план, тогда окажется довольно плоско и неправильно. А вот если мы можем войти в богослужение, отдаться этой радости и красоте и молиться по-настоящему, вводить в свое сердце то, что предлагается Церковью, тогда мы окажемся с Богом. И это может качественно изменить нашу жизнь. Это совсем не значит, что не надо ничего понимать, наоборот, чем больше мы знаем службу, чем больше мы в ней разбираемся, тем полезнее.

О самом богослужении Шмеман тоже пишет очень интересно, он говорит о том, что присутствовал на замечательной литургии в одном канадском приходе, где много молодежи в церкви и так хорошо там поют. Потом попадает он на другую службу. «После этого архиерейская обедня (в которой участвую) кажется настоящим падением. Эти нахальные иподиаконы, разбрасывающие орлецы, «номера» хора (имеется в виду «концертность» пения. – М.М.) рычание Апостола, все это – привычное с детства! – ударяет по нервам, как предательство». Это слова довольно жесткие по поводу того, каким бывает иногда современное богослужение. Вместо того, чтобы раскрывать нам тайны Божественные, оно их скрывает. Мы снова возвращаемся к тому вопросу, о котором в прошлый раз говорили, и он даже вызвал напряжение. Нужен старославянский язык в церкви или нет?

Из зала: Нужен!

Марина Михайлова: Конечно, нужен! Но с другой стороны – а имеем мы право служить по-русски? Вот в этом-то как раз все дело, потому, что понятно, что мы с вами, скорее всего, пойдем на церковнославянскую литургию. Потому что уже как-то ее знаем, и полюбили, и что-то понимаем. Многие из нас читают Евангелие накануне похода в храм. А кто-то, возможно, столько раз прочел Евангелие, что по-старославянски понимает с двух слов. И мы пойдем туда, и будем слушать этот древний язык и наслаждаться богослужением. Но что же делать человеку, который хочет прийти к православию, но не может? Вчера, сегодня я хожу по улицам и очень радуюсь, потому что вижу – народ идет с вербой, причем народ такой, что не скажешь, что сильно церковный. В храме сегодня у нас было столько людей, и, может быть, многие пришли в первый раз и не знают, куда встать, как креститься. И вот тут возникает вопрос о том, что надо, чтобы этим людям что-то было понятно во время службы. Потому что иначе возникнет та самая шизофрения: пришел, все святое, ничего не понял, пошел домой, через год приду еще. А если бы этот человек услышал по-русски чтение Евангелия, пение молитвы – что-то понятное, может, это заставило бы остаться, прийти еще раз. И это проблема, потому что церковь не хочет быть открытой сегодня. Нам все время кажется, что мы будем жить в своем благословенном средневековье, и все хорошие люди, конечно, придут к нам, их к нам приведет Господь. Но при этом мы можем либо облегчать Господу дорогу, либо ее, наоборот, затруднять всеми несоответствиями в языке. Это тема для размышления. Иногда говорят: наши епископы не хотят перехода на русский язык. Так вот, я вас уверяю, что многие епископы этого хотят, но они не чувствуют готовности народа. Они видят в нас таких фундаменталистов, которые держатся за букву и от этой буквы не отступят.

Вопрос: Кто, вообще, определяет, как поет хор? Наиболее светское исполнение концертное – в Казанском соборе.

Реплика: В Спасо-Преображенском!

Марина Михайлова: Насколько мне известно, у нас система такая: поскольку настоятель несет ответственность за приход, то важные вопросы решает именно он, в том числе и вопросы эстетические. Так что в каждом храме поют так, как хочет слышать настоятель. При этом к такому пению, как, скажем, в Спасо-Преображенском соборе или в Казанском, можно двойственно относиться. С одной стороны, конечно, я понимаю, что те люди, которые поют в Спасо-Преображенском соборе, - это невероятно профессиональные исполнители, это лауреаты международных конкурсов...

Реплика: Когда дама в декольте поет «Отче наш» в Казанском, вот такое ощущение.

Марина Михайлова: Это сложный вопрос, потому что они поют очень профессионально и очень красиво. Другое дело, что поют они так, как было принято в эпоху имперского Петербурга, когда, в общем, грань между церковной музыкой и светской оказалась очень подвижной. Композиторы  писали церковную музыку в такой же эстетике, как оперу. Есть другие храмы, в которых, наоборот, очень любят, например, знаменное пение. Мне кажется, что мы можем выбрать такую церковь, где нам будет хорошо. Я не могу сказать, где хуже, где лучше, потому что в каждом из этих эстетических регистров есть своя какая-то правда, свой смысл. Поэтому мы можем выбрать. Я, например, люблю, как поют у нас в Чесменской церкви, потому что регент человек очень профессиональный, и она как раз выбирает «золотую середину»: не монашеское средневековое пение (но иногда они поют и знаменным распевом, когда это необходимо), а с другой стороны, здесь нет концертности.

Возвращаясь к книге отца Александра, хочу сказать о том, что он был большим противником так называемой «духовности» и «духовной жизни». Он заметил, что, как правило, люди, которые рассуждают про Афон, про старцев, исповедуются по два часа, - именно они часто бывают эгоистичными, холодными и замкнутыми на себе и своих проблемах, тогда как жизнь во Христе - это что-то противоположное вот этой озабоченности «духовностью». Мне нравится у него одно высказывание, о том, что бы он посоветовал человеку, который ищет святости. Он говорит: «Мне все чаще кажется, чтобы возродить монашество (о котором все с упоением говорят) или хотя бы пытаться возрождать его можно, только предварительно ликвидировав монашеский «институт», то есть весь этот водевиль клобуков, мантий, стилизаций и т.д.». Какие слова, да? Но на самом деле, если кто-нибудь из вас был в монастыре, - наверно, все были, - вы понимаете, о чем это. «Если бы я был «старцем», то я бы сказал кандидату, кандидатке, «взыскующим иночества», примерно следующее:  - поступи на службу, по возможности самую простую, без «творчества» (в банк к окошечку, например);
- работая, молись и «стяжай» внутренний мир, не злобствуй, не «ищи своего» (прав, справедливости и т.д.). Воспринимай каждого (сослуживца, клиента) как посланных, молись за них».


Тоже хорошо сказано. У многих из нас есть такое предубеждение, что наша работа - это препятствие для духовной жизни: «Эх, если бы я был свободен…» Однажды моя бабушка, которая была верующим человеком, услышала от меня жалобу, что я не могу ходить на работу, что работа моя меня раздражает, я работаю с людьми, они меня мучают, и так далее. И она мне ответила на это: «Тебе Господь этих людей посылает, какие есть. С какими-то, может, дурацкими вопросами, странным поведением. Они тебе даны, чтобы ты их любила, для спасения твоей души». Я была потрясена: оказалось, что поход на работу - это духовное приключение.

Далее. «За вычетом платы за самую скромную квартиру и самую скромную пищу – отдавай свои деньги бедным, но именно бедным, личностям, а не «фондам помощи»». Это важно: когда хочешь помочь ближнему, то отдавай деньги не фондам помощи, абстрактным, а ты помоги человеку.

«Ходи всегда в одну и ту же церковь и там старайся помочь реально (не лекциями о духовной жизни или иконах, не «учительством», а «тряпочкой» - ср. преп. Серафим Саровский). Этого служения держись и будь – церковно -  в полном послушании у настоятеля». Тоже очень хорошо сказано. Раньше был приход как реальность общины, сейчас приходы разрушились в больших городах… Но как это важно - быть в приходе и не бегать, не выбирать, где батюшка интересней, где народ поприличней. А вот пришел - и там живи.

Реплика: Это для Америки больше подходит, наверно. Не всегда можно остаться там, куда ты первый раз зашел.

Марина Михайлова: Никто же не говорит, что куда ты первый раз попал, там и сиди. У всех нас бывают кризисы. Я недавно шла по улице и видела: идут два мальчика, лет, наверно, одиннадцати, маленькие. И один другому говорит: да, иногда отдохнуть от семьи - это так хорошо. Я поняла, что это общечеловеческое желание - отойти немножечко от своих, потому что никто нас так не мучит, как свои. У каждого человека бывают кризисы, когда мы говорим: я больше не вернусь туда. Но потом мы возвращаемся, потому что мы же не бегаем из одной семьи в другую. Устали от ближних -  ну, погуляйте вы в парке два часа и возвращайтесь с чистым сердцем домой. То же самое и в приходе, ведь это очень глубокие связи между людьми, когда ходишь годами в одну и ту же церковь всех знаешь, все тебя знают, и все становятся очень близкими, даже тогда, когда обижают. Это жизнь, и это спасительно. И настоятель тоже. Для нас нет хороших настоятелей, они все иногда делают не то, что мы ждем. Но можно быть уверенным, что они делают то, что ждет от них Господь. Мы же молимся за них, значит, они правильно шествуют по жизни.

«На служенье не напрашивайся, не печалься о том, что «не использованы твои таланты», помогай, служи в том, что нужно, а не там, где ты считаешь нужным;

- читай и учись в меру сил – но читай не молько «монашескую литературу», а шире (этот пункт требует уточнения);


- если друзья и знакомые зовут в гости, потому что они близки тебе,  иди, но с рассуждением и не часто. Нигде не оставайся больше полутора, двух часов. После этого самая дружеская атмосфера – вредна». Тоже интересно. Мы все знаем, что это правда, бывает иногда, что люди собрались, и как хорошо, а через два часа как раз и выясняются обострения.

«Одевайся абсолютно как все, но скромно. И без «видимых» знаков обособления в «духовную жизнь»». Я помню, мы как-то веселились, узнав, что открылся магазин «Прихожанка». Хоть я туда не добралась, но мне было интересно, что там предлагается людям как стиль прихожанки? Наша молодежь в приходе однажды устроила фестиваль православной моды. Это было очень смешно, это был карнавал, где показали, как одеваются православные люди. Было весело, потому что ведь очень часто нам кажется, что наше православие должно быть как-то выражено вовне: обязательно должна быть юбка, платочек, какие-то особые выражения, словечки. На самом деле это не нужно. Это ведь тоже такая тонкая гордынька внутри. Когда человек настойчиво позиционирует себя как православный, это опасно. «Одевайся, как все, но скромно»: да, как люди ходят, так и вы ходите.

«Будь всегда прост, светел, весел. Не учи. Избегай как огня «духовных разговоров» и всяческой религиозной и церковной болтовни. Если так будешь поступать - все окажется на пользу». Оказывается, что наша церковная жизнь, может быть, не нуждается в особом каком-то обсуждении, гораздо важнее то, что происходит внутри. И более того. Один мой знакомый батюшка, например, мне сказал, когда я пришла к нему однажды и рассказала одно чудо: «Никогда, никому больше ничего такого не рассказывай. Если с тобой происходит что-то хорошее, радуйся и молчи». То, что Господь для нас делает, растеряется, если мы будем всегда и всем об этом рассказывать. В таких «духовных» разговорах есть некоторая пошлость. Гораздо лучше поговорить о чем-то интересном…

Разговор об одежде для посещения церкви

Марина Михайлова: Чем больше мы думаем о главном, тем меньше нам мешает второстепенное. Давайте дальше дочитаем. «Не ищи себе «духовного старца» или «руководителя». Если он нужен, его пошлет Бог, и пошлет, когда нужно». Смотрите, какие хорошие слова. Нам кажется иногда, что не может быть человек христианином без духовного руководства. Надо обязательно искать батюшку и после мучить его вопросами. Благословение берется по мелочам. Благословение берется на все. Например, меня однажды спросили, надо ли брать благословение на Великий Пост? Я этого не понимаю, потому что пост - это то, что предписано абсолютно всем. Но считается, что если батюшка благословит, то пост пройдет гораздо лучше.

Реплика: Так ведь в Прощеное Воскресение всех благословляют на Великий Пост.

Марина Михайлова: Совершенно верно, поэтому отдельно идти и мучить батюшку своими конкретными эмоциональными состояниями, может быть, и не нужно. Что касается духовного руководства, то когда мы ходим на исповедь в один и тот же храм, к одному и тому же священнику, чаще всего складываются какие-то отношения. Батюшка уже начинает узнавать нас в лицо, примерно знает наши проблемы, потому что мы о них все время рассказываем, и вот это и есть здоровая ситуация. Но ведь люди начинают искать большего, и складывается инфантильная ситуация, когда люди хотят впасть в младенческое состояние. Когда-то нас мамочка водила за руку, и сейчас мы хотим, чтобы старец взял за руку и освободил от ответственности за свою жизнь. В Евангелии этого не предполагается, там, напротив, отчетливо звучит призыв к тому, чтобы люди несли свой крест, отвечали за свои поступки, думали своей головой, чтобы они не перекладывали ответственность на кого-то другого.

Реплика: Согласитесь, что в традиции русской жизни у старчества особенная роль. Об этом очень много пишут, сейчас очень много литературы. Ведь это входит в твое сознание, и если слышишь, как о каком-то старце говорят, думаешь, а не поехать ли к нему.

Марина Михайлова: Наверно, здесь мы должны провести разделение между старчеством, которое является, действительно, уникальным и очень высоким явлением духовной жизни и христианской практикой. Старчество – это исключение, а не правило. Это исключение из правила. Христос по отношению к апостолам не был старцем. Он посылает их на проповедь, Он говорит им: «Вперед, вот вам Мое благословение, не берите ничего лишнего, проповедуйте Слово Божие». Они не бегают за Ним, как цыплята, наоборот, Он их учит идти вперед. Поэтому, когда старчество подразумевается правилом – это опасная ситуация. Как Шмеман говорит, возникает гордыня с двух сторон: с одной стороны, батюшка, который только вчера был рукоположен, сегодня уже чувствует: вот оно начинается, старчество. Хотя нет еще ни опыта жизненного, ничего, никакой харизмы. Только некоторым Господь дает такой дар – старчество, а нам почему-то кажется, что всем… А с другой стороны, чем оборачивается для нас такая длинная многочасовая исповедь? Если мы честно посмотрим на ситуацию исповеди, увидим, что качественно исповедоваться можно за одну минуту, я вас уверяю. Серьезные вещи можно назвать за одну минуту: гордыня, леность, немолитвенность и так далее. Такую исповедь можно произнести за одну минуту. А что происходит, если исповедь растягивается на два часа? Начинаются наши эмоциональные состояния, переживания: «А мне показалось, а я подумала, а мне приснился сон…» И тогда идет непонятный разговор, а о чем это? Ведь священник не является, например, психотерапевтом. Это психотерапевт будет слушать вас до бесконечности, пока мы говорим, он нас слушает. Но со священником все не так. Когда приходит действительно старец, каким, несомненно, был Серафим Саровский, то люди даже не всегда долго с ним разговаривают. Он пребывал в затворе или стоял на камне. Старец - это не тот, кто беспрерывно занят духовным руководством, а тот, у кого есть особый дар молитвы и особый дар предстояния перед Богом. И в какие-то моменты своей жизни старцы принимают отдельных людей и помогают им, но опыт старчества значим для всей церкви. Если есть старец, это не значит, что все должны быстро к нему бежать, и другого пути у нас нет. Если нас Господь привел к нему – очень хорошо, но специально стремиться, чтобы каждому достался старец в духовники, может, и не нужно. Потому что есть Христос и Евангелие.

Давайте дальше по книге посмотрим: «Прослужив и проработав таким образом десять лет - никак не меньше, спроси у Бога, продолжать ли так жить или нужна какая-нибудь перемена. И жди ответа: он придет - и признаками его будут «радость и мир в Духе Святом»». Вот смотрите, он формулирует правило, и тут же говорит о том, что, может быть, тебе надо жить по-другому, и Господь тебе подскажет, как.

Для меня в этой книге одна из самых важных вещей - это проповедь радости. Отец Александр много говорит о том, что христианство потеряло радость. «Что потеряло христианство, прежде, чем «отшатнулся» от него им вскормленный мир и начал суд над христианской верой?» То есть: в чем причина разрыва между церковью и народом? «Оно потеряло радость, но опять-таки, не радость «природную» (как и природную любовь), не радость-оптимизм, не радость от земного счастья, а ту Божию радость, о которой Христос сказал, что ее никто не отнимет от нас. Только эта радость знает, что любовь Божия к человеку и миру не жестокая, знает же потому, что сама от того «абсолютного» счастья, для которого создал нас Бог. Христианство (не Церковь в своей мистической глубине) потеряло свое эсхатологическое измерение, обернулось к миру как «закон», «суд», «искупление», «мздовоздаяние», как религия «загробного мира», в пределе – запретило «радость», и осудило «счастье». Смотрите, получается, что христианство – это радость и любовь, а исторически оно иногда оборачивается к людям как религия законности, как процесс, который ведет против каждого из нас Господь. «Мир создан Счастьем и для счастья, и об этом счастье все в нем «вещает», все к нему призывает, все о нем свидетельствует самой своей «хрупкостью». В падшем, утерявшем счастье, но о нем тоскующем, им – несмотря на все – живущем в мире христианство открыло и даровало счастье, его во Христе как «радость» исполнило. И потом само же «закрыло»…если на какую-то минуту (длящуюся, тайно и подспудно, в святых) Церковь победила мир, то победила только радостью и счастьем. … Христианство прекрасно. Но именно потому, что оно прекрасно, совершенно, полно, истинно, - приятие его и есть прежде всего приятие этой прекрасности, то есть полноты, Божественного совершенства. Между тем сами христиане, в истории, «раздробили» его, стали и сами воспринимать его, и другим предлагать – по «частям», и по частям, часто не отнесенным к целому». Отец Александр говорит в одном месте, что единственный грех и самый большой грех – это мелочность, потому что все христианство говорит о Христе Боге, только о Нем, о том, как Он нас возлюбил и как мы можем ответить любовью и верностью, раскрыться и жизнь свою Ему предложить. Если вместо этого мы начинаем размышлять о каких-то маленьких проблемах, это печально, потому что мы этими частностями закрываем от себя целое, и тогда мы закрываем Христа от мира, а это опасная ситуация, это наш грех.

«Дневники» - это, конечно, книга для медленного чтения. Я знаю людей, которые уже несколько раз перечитали Шмемана, и снова перечитывают.

Марина Михайлова: Сам Шмеман не любил исповедовать, говорил, что во всех этих «духовных» разговорах много психологии и очень мало веры. Шмеман страшно не любил слово «проблема». Люди приходят на исповедь, а батюшка говорит, что проблемы - это то, что принадлежит земле и земному, и наши проблемы неразрешимы. Но если человек верует, если он действительно с Богом, то у него проблем в каком-то смысле нет. Это не значит, что Господь все наши немощи, тяготы и напряжение сближними просто устранит за два дня. Но вот мы смотрим, например, на пьющего. Для России это проблема номер раз, у каждого из нас есть друг или родственник, которого надо спасать. И что же? Мы будем терпеть и ждать, молиться за него. В этом смысле, проблема будет решена, не так, что за два дня все станут здоровы и счастливы, а так, что мы будем видеть перспективу.

Когда обсуждались «Дневники», я была удивлена тем, что многие священники сказали: пора нам разделить как-то исповедь и причастие… Может быть, есть смысл заменить наши стояния в очереди общей исповедью, как это в некоторых храмах делается. Например, у владыки Антония в Лондоне были общие исповеди, когда священник выходит и говорит: «Братья и сестры! Мы согрешили перед Господом в том, том и том, и мы признаем себя виноватыми». И вперед.

Все люди разные, когда мы говорим о духе кондового православия, то надо иметь в виду, что оно проникает во все возрастные группы, более того, оно пронизывает все образовательные уровни. Иногда бывает, что человек доктор наук, но как начнет говорить о православии, то наступает просто ужас, потому что у него какие-то странные представления, и он за них держится.

Вопрос: Когда я читала эту книгу, то испугалась, что она разделит священников.

Марина Михайлова: Что касается раскола, не получится ли так, что книга будет камнем преткновения? Помните, что говорит Господь? Он говорит о краеугольном камне, что он одновременно будет камнем разделения. Всякое правдивое слово очень опасно, в каком-то смысле это всегда провокация. Наш мир устроен таким образом, что полуправда-полуложь нас портит, но когда кто-то говорит правду, это всегда обидно. С другой стороны, мы можем различать ситуации частные и общезначимые. Если речь идет о личных отношениях между людьми, промолчать и сдержаться гораздо лучше, чем правдиво так сказать: «Знаешь, как ты мне надоел». Нет, тут надо быть дипломатом до конца и не обижать ближнего своего. Но от того, что Шмеман говорит, зависит судьба нашей церкви и христианства вообще. Об этом надо подумать. Мы всегда говорим, что все очень хорошо, а может оказаться, что очень плохо. Речь идет о том, как православие сделать более радостным, здоровым, жизнеспособным. Поэтому мне кажется, что это должны знать все. Другое дело, что мы в России всегда люди крайностей, народ горяч и руководствуется какими-то простыми мыслями. Но я надеюсь, что эти времена прошли. При всех негативных признаках перестройки есть одна хорошая черта: сейчас как-то более распространена множественность мнений. 


  Источник: www.rhga.ru Запись и расшифровка диктофонной записи Наташи Румянцевой,


Марина Валентиновна МИХАЙЛОВА: интервью

Марина Валентиновна МИХАЙЛОВА (род. 1963) - философ, филолог, переводчик:  Основы Вероучения | Статьи | Интервью | Аудио.
 

Беседа Вадима Евгеньевича Семенкова с кандидатом философских наук, доцентом Санкт-Петербургского института кино и телевидения, сотрудником радиостанции «Град Петров» Мариной Валентиновной Михайловой.

Семенков: Недавно издательство РХГА выпустило Вашу книгу «Эстетика молчания». Как возник замысел такой  необычной по сюжету книги?

Михайлова: Прежде всего, у меня был некоторый личный опыт: когда живешь в большой семье, очень легко осознать молчание как ценность. Мне приходилось сталкиваться с этим сюжетом, поскольку он есть в христианстве, у пифагорейцев, в даосизме. А конкретная тема была сформулирована при участии Алисы Петровны Валицкой, заведующей кафедрой эстетики и этики в РГПУ. Я искала тему для кандидатской диссертации, и Алиса Петровна, указав на работы Сергея Хоружего по исихазму, предложила мне молчание. Так совпали мое личное предрасположение к этой проблематике и интерес к ней, возникший в философской среде.

Семенков: А эта тема в философии, на Ваш взгляд, разработана?

Михайлова: Разработана, но, на мой взгляд, молчание недостаточно тематизировано. Так или иначе, кое-какие работы есть. Например, в том же издательстве РХГА в конце девяностых вышла книга петербургского филолога Константина Богданова «Очерки по антропологии молчания: Homo Tacens». Это была первая и вполне успешная работа, посвященная молчанию как философской проблеме, но эта книга была написана скорее с точки зрения психосоциолингвистики. До этого молчание у многих авторов проходило как побочный философский сюжет, но в центре рассмотрения эта тема не оказывалась.

Семенков: Как Вы объясните «умолчание» этой темы?

Михайлова: Предмет разговора трудно уловим и плохо поддается философскому описанию. Как можно говорить о том, что безмолвствует? К тому же не для всякого философа очевидно, что вообще об этом нужно говорить.

Семенков: Да, Вы правы. И для такого негативного отношения к теме молчания есть веские основания. Еще Сократом было сформулировано определение философии как речи о речах: философ – тот, кто комментирует общезначимые высказывания. А размышление о молчании – это прямо противоположная позиция, идущая вразрез с линией, заданной Сократом. Кто здесь для Вас является знаковой фигурой?

Михайлова: Если для Сократа философия – речь о речах, то обратную позицию – речь о молчании – представлял Мартин Хайдеггер. Это была его тема. Он предлагал выстраивать философский дискурс так, чтобы он привел нас в некое безмолвие.

Семенков: Вы говорите о молчании как об итоге философского рассуждения?

Михайлова: Пожалуй, да. Когда мы начинаем нанизывать комментарии к комментариям и строить речи о речах, это хорошо ровно настолько, насколько это вызывает в нас некоторый сдвиг очевидности. Причем такой сдвиг, который приводит в состояние внутреннего молчания. Говорить и молчать – это как вдох и выдох. Иначе мы можем впасть в бесконечную болтовню и опустошение смысла слов.

Семенков: Вы рассматриваете молчание как итог философского рассуждения, но возможна и обратная позиция: молчание как исходная стратегическая позиция философствования. В этой позиции для меня классиком является Зигмунд Фрейд. К нему приходит приватный индивид и первым начинает говорить; а комментарий З. Фрейда – это завершение разговора философа с собеседником. Возможно, даже не Фрейд был родоначальником этой позиции.

Михайлова: Я согласна, но здесь речь идет о специфической терапевтической ситуации. У Фрейда молчание для другого. Мне надо было показать, что молчание бывает очень разное: и для другого, и для себя. И не хватает нам именно молчания для себя. Можно вспомнить о принципе «заботы о себе». В рамках этой стратегии и стоит задача остановить не только поток слов, но и постоянное кружение мысли, оказавшись в ситуации чистого бытийствования.

Семенков: Мне кажется, что Ваша книга созвучна современной ситуации в философии по двум причинам. Во-первых, потому что для современной философии принципиально важно осмысление религиозного опыта, а тема молчания связана с религиозным опытом. А во-вторых, в современной философии имеет место смена адресата высказывания. Если Макиавелли обращался к государю, определяя круг задач для управления государством, а Жан-Жак Руссо формулировал общественный договор, согласно которому общество, которое хорошо правит, не нуждается в том, чтобы им управляли, и тем самым Руссо определял общество как адресат своего высказывания, то с Кьеркегора и Фрейда появляется новый адресат высказывания: приватный индивид. Появляется философ, который дает рекомендации для частного, приватного пользования. Ваша книжка обращена к приватному человеку. Кстати, в конце Вашей книги Вы даете «десять практических советов тем, кто решил вступить на путь Молчания».

Михайлова: Да, я обращаюсь к приватному индивиду, и не только к философу. На сегодняшний день философу необходимо уметь говорить на языке среднеинтеллигентного человека. Конечно, профессиональное общение философов по-прежнему предполагает владение специальным языком, но здесь есть возникает искушение игры в бисер. Гессе абсолютно точно поставил эту проблему. Если фигура философа отсутствует в поле культуры, то эта культура оказывается склонна к деградации.

Семенков: Но вместе с тем для Вас важно, чтобы вашу книгу оценили философы-профессионалы?

Михайлова: Конечно.

Семенков: У Вас двойной адресат высказывания. С одной стороны, это круг образованных людей, а с другой стороны – профессиональное сообщество философов. У кого из современных философов, на Ваш взгляд, получается адресовать свои высказывания и тем и другим одновременно?

Михайлова: Прежде всего, это Владимир Вениаминович Бибихин. Его книги читала и читает масса людей, не имеющих отношения к философии, но имеющих вкус к литературе. В Петербурге Александр Купреянович Секацкий успешно работает в таком режиме. Даже те, кто с большой тоской вспоминает лекции по философии, прослушанные ими в студенческие времена, готовы читать книги Секацкого. Там есть и стиль, и очень красивое построение мысли. Мне кажется, что возможно строить философское повествование таким образом, чтобы оно обладало свойствами литературы. В конце концов, вспомним «Пир» Платона. Это же великая литература.

Семенков: Но тут стоит добавить, что Платон в своих работах занимал радикальную позицию в отношении поэтов, призывая к изгнанию их из государства, так как они занимаются мифологией, а в ХХ веке столь разные философы, как Мартин Хайдеггер и Ален Бадью рассматривают саму поэзию как родовую процедуру производства истины. Убедительность современной философии – это убедительность поэзии, а не логики. Сильная сторона современной философии – не логика, а выдержанность литературного жанра. Поэтому я согласен с теми, кто говорит, что сейчас уместнее говорить о философии как об определенном литературном жанре, чем о какой-то логической системе.

Михайлова: Цитируя Николая Борисовича Иванова, скажу, что истина, не поддающаяся процедуре верификации, подвластна, тем не менее, версификации. В прошлом веке философия все чаще становилась парадоксальным искусством проговаривания невыразимого. Скажем, мастером этого дела был Жак Деррида. Он строит философский текст как некий танец вокруг Ковчега Завета: результатом чтения оказывается приближение к неименуемому, которое по-прежнему остается неназванным, сокровенным – и все-таки постигается. Именно в этом устремлении к смыслу, превосходящему возможности речи, и заключен общий корень философии и поэзии. Ролан Барт назвал поэзию чувственно протяженным аналогом молчания, но и о философии можно так сказать.

Семенков: Очевидно, что не все современные российские философы согласны с тем, что современная философия имеет перспективу как разновидность литературы. Мне известны прямо противоположные высказывания профессоров кафедры философии науки и техники СПбГУ. Мало того, могу сказать, что их мнение получило институциональное признание, так как сравнительно недавно произошла коррекция экзамена по философии для аспирантов: вместо экзамена по философии – экзамен по философии науки. А это означает, что и сейчас философию предлагают рассматривать как разновидность научного опыта мысли. Такой взгляд на философию предполагает, что философу должно осознавать себя именно ученым, а не литератором, и создавать строго научные теории, а не смысловые метафоры и языковые метонимии. Вред для философского творчества от такой позиции для меня очевиден.

Михайлова: Но различие позиций не является симптомом кризиса. В конце концов, должно же быть между нами разномыслие.

Семенков: Не скрою, я считаю взгляд на философию как разновидность научного опыта мысли архаичной позицией.

Михайлова: Присутствие архаики в культуре дает ей особый аромат.

Семенков: У Вас маоистская позиция: пусть расцветают 100 цветов.

Михайлова: Она не маоистская, а даосская: у всего сущего есть свое место, и всякий живущий имеет свой путь. Если это лично мне не мешает жить, дышать, думать, то почему я должна кого-то одергивать и призывать к порядку?

Семенков: Вы указали на фигуры В. В. Бибихина и А. К. Секацкого как на значимые для Вас. Как Вы продолжите этот ряд значимых авторов?

Михайлова: Я помню, каким открытием для меня был Мераб Константинович Мамардашвили, как прекрасны были книги и лекции Сергея Сергеевича Аверинцева. Могу сказать, кого из петербургских философов мне сегодня интересно слушать: К. С. Пигров, Б. В. Марков, Грякаловы – и старший, и младший, Н. Б. Иванов... Марина Цветаева сказала: «Равенство дара души и глагола – вот поэт». Полагаю, эти слова и к философу можно отнести. Философия предполагает вкус к жизни, поэтому скучноватый, пресный человек вряд ли может быть хорошим философом и даже хорошим преподавателем философии.

Семенков: Согласен с Вами: философия предполагает определенный тип личности. Мамардашвили был убедителен именно этим качеством. Он, не имевший учеников, не составивший канон нового философского высказывания, многими воспринимался и воспринимается сейчас как зримое воплощение фигуры философа. Во многом потому, что он являет собой образ личной свободы, свободы философской рефлексии, однако этот интеллектуал очень мало публиковался. Он даже «в стол» не писал! Все что мы имеем сейчас – это транскрипт его публичных выступлений. Допускаю, что это был начитанный человек, но в тексты эта начитанность не трансформировалась.

Помню, К. С. Пигров задал мне вопрос: «Мы читаем, чтобы писать, или мы пишем, чтобы читать?» Сам Константин Семенович придерживается второй позиции. А какова Ваша точка зрения?

Михайлова: Я бы не стала здесь выстраивать строгую последовательность. Для меня в равной степени важны и чтение, и письмо, и молчание. Без этих вещей, в их согласованности и взаимосвязи, философское производство невозможно.

Семенков: Для Вас значимо участие в философских конференциях, симпозиумах, конгрессах?

Михайлова: Я стараюсь дозировать свое участие. Прежде всего потому, что нет времени: Петербург – большой город, каждый день можно в какое-то интересное место пойти, а потом оказывается, как говорит тот же К. С. Пигров, что «все ушло в пар». Кроме того, это далеко не всегда необходимо. Помню свои ощущения от Первого философского конгресса в Санкт-Петербурге: интересно, но крайне утомительно. Между количеством сил, затраченных на участие в конгрессе, и тем, что я получила в результате этого участия, была плохая пропорция. Самая увлекательная конференция, на которой я была – это семинар «Философия простых вещей», состоявшийся в Самарской гуманитарной академии два года назад. Мы работали небольшой группой два дня, каждый доклад очень тщательно обсуждался, возникало пространство понимания. Такие маленькие философские собрания вокруг одного, но точно сформулированного вопроса, приносят мне наибольшее удовольствие. Но и конгрессы по-своему хороши: это торжество, праздник.

Семенков: Согласен с Вами, большие философские форумы хороши для знакомств, презентаций и демонстраций, но они не годны для апробации своих концепций и результатов исследования. Показательно, что на Днях Петербургской философии раз за разом, который год проваливаются пленарные доклады, и это никого не смущает, потому что люди ждут от этих Дней иного: общения. Правда, и оно часто проходит очень вяло.

Михайлова: Кстати, очень хорошо, что в СМИ появилось сообщение о том, что на Всемирном дне философии на прошлой неделе в Москве философы подрались[2]. Это работает на рост статуса философии в обществе.

Семенков: Философам не хватает скандалов?

Михайлова: Философам не хватает живости.

Семенков: Показательно, что философы подрались в Москве, а не в Петербурге. Сам факт драки указывает, что Москва – город живой, энергичный. У нас такая драка вряд ли возможна. Декан философского факультета УрГУ Александр Владимирович Перцев в интервью нашему журналу сказал, что «если сравнивать дух Екатеринбурга с духом современного Питера, то в первом случае больше порыва, напора, а во втором – несколько больше декаданса. Изысканность и утонченность, которая соединяется с некоторым пессимизмом относительно культуры… Некоторое ощущение гибели богов».

Михайлова: Мне кажется, что для Питера характерны не осень и увядание, а здоровый консерватизм, и в силу этого Петербург может оказаться авангардным отрядом.

Семенков: Как Вы полагаете, проходит время больших форм в философии?

Михайлова: Большая форма опасна тем, что влечет к чрезмерно широким обобщениям. Я бы сказала, что меняется формат больших форм. Для меня одна из самых прекрасных книг в философии – книга Р. Барта «Camera lucida». Эта большая книга написана про одну-единственную вещь, фотографию, и написана очень хорошо.

Семенков: Барт комментировал конкретную фотографию. Вы полагаете, в философии эффективен жанр комментария?

Михайлова: Надо различать филологический справочный комментарий к тексту и философские размышления по поводу своего восприятия детской фотографии матери. Это уже опыт проживания. Тогда философия становится записью, для философа стоит задача найти адекватное выражение своему опыту.

Семенков: А нет ли здесь для философа искушения подменить опыт описания своего восприятия анализом психических процессов?

Михайлова: Философ может позволить себе ничего не бояться – хотя бы потому, что границы философии еще никому не удалось жестко определить. Чем меньше жестких рамок, тем лучше для философии.

Семенков: А как быть с дидактикой?

Михайлова: Когда я была студенткой филфака ЛГУ, нам философию преподавал Евгений Семенович Линьков. Он нам сказал: «Я на все закрою глаза, если вы прочитаете «Науку логики» Гегеля и предъявите результат вашего прочтения в беседе». Я считаю, это хороший метод – работа с подлинным философским текстом. Чтобы научиться плавать, надо войти в воду.

Семенков: Я сторонник другой методы: философии надо учить. И прежде чем читать Гегеля, нужно показать, что и как у него стоит читать. За это отвечает преподаватель. В противном случае преподаватель философии занимает безответственную позицию: учитесь плавать сами, кто утонет – тот утонет, а я не виноват. У современного студента, и не только у студента, нет ни времени, ни опыта, чтобы самому учиться плавать в море философских текстов. Ему принципиально важен инструктор, тренер, модератор, чтобы он помог рационализировать усилия по прочтению того же Гегеля. А это предполагает осознание и признание того, что преподавание философии – профессия с определенным набором методов для формирования у студента определенного корпуса знаний и навыков.

Но если продолжить тему дидактики, то имеет смысл поговорить вот о чем: Вы уже двенадцать лет ведете катехизаторские курсы в Церкви Иоанна Предтечи (Чесменской). Каков Ваш опыт катехизатора?

Михайлова: Обычно катехизацией занимаются священники или миряне-мужчины. Помню, когда я подошла к нашему настоятелю и предложила вести катехизаторские курсы для взрослых, он просто промолчал и ушел. Через некоторое, достаточно большое, время мы все-таки начали работать. На занятия приходят самые разные люди, но большая часть аудитории – женщины раннепенсионного возраста с высшим образованием. Вероятно, потому, что это хороший период для них: дети выросли, на работу каждый день ходить не надо, можно продолжать свое образование. Меня очень радует, что всякий раз эти люди вначале составляют случайное сообщество, а к концу курса мы приходим к определенному созвучию. На встречах я придерживаюсь такого порядка: сначала рассказываю про Символ веры, затем мы читаем одну-две главы из Евангелия, а потом разговариваем за чаем. Очень часто тот или иной евангельский отрывок становится понятен именно в беседе. Не перестаю удивляться тому, что один и тот же евангельский текст в разные дни нам говорит разное.

Для меня важно передать своим слушателям понимание того, что богословская истина – это Персона, это Путь, Истина и Жизнь, а потому она никогда полностью не укладывается в точные словесные формулировки. Христианству в принципе чужда любая абсолютизированная, застывшая истина.

Семенков: Чей опыт комментария Евангелия Вам представляется удачным?

Михайлова: Много есть чудесных книжек. Это отец Георгий Чистяков, митрополит Антоний Блум, отец Александр Мень…

Семенков: Как организованы Ваши курсы?

Михайлова: Мы занимаемся полтора – два часа один раз в неделю. Наши занятия длятся около пяти месяцев. На встречи приходят 25–30 человек. Сейчас идет уже двадцать пятая группа. Всякий раз в начале семестра я думаю, что никто больше не придет, но появляются все новые и новые люди. Это дает основания для оптимизма относительно ситуации в нашем обществе: значит, существует все-таки потребность в таких совсем не прагматических вещах, как богословие.

Семенков: Большое спасибо за беседу!

Михайлова: И Вам тоже большое спасибо за интересный разговор!

Источник: credonew.ru .


 Карта сайта

Анонсы




Персоны

АВЕРИНЦЕВ АРАБОВ АРХАНГЕЛЬСКИЙ АСТАФЬЕВ АХМАТОВА АХМАДУЛИНА АДЕЛЬГЕЙМ АЛЛЕГРИ АЛЬБИНОНИ АЛЬФОНС АЛЛЕНОВА АКСАКОВ АРЦЫБУШЕВ АДРИАНА БУНИН БЕХТЕЕВ БИТОВ БОНДАРЧУК БОРОДИН БУЛГАКОВ БУТУСОВ БЕРЕСТОВ БРУКНЕР БРАМС БРУХ БЕЛОВ БЕРДЯЕВ БЕРНАНОС БЕРОЕВ БРЭГГ БУНДУР БАХ БЕТХОВЕН БОРОДИН БАТАЛОВ БИЗЕ БРЕГВАДЗЕ БУЗНИК БЛОХ БЕХТЕРЕВА БУОНИНСЕНЬЯ БРОДСКИЙ БАСИНСКИЙ БАТИЩЕВА БАРКЛИ БОРИСОВ БУЛЫГИН БОРОВИКОВСКИЙ БЫКОВ БУРОВ БАК ВАРЛАМОВ ВАСИЛЬЕВА ВОЛОШИН ВЯЗЕМСКИЙ ВАРЛЕЙ ВИВАЛЬДИ ВО ВОЗНЕСЕНСКАЯ ВИШНЕВСКАЯ ВОДОЛАЗКИН ВОЛОДИХИН ВЕРТИНСКАЯ ВУЙЧИЧ ГАЛИЧ ГЕЙЗЕНБЕРГ ГЕТМАНОВ ГИППИУС ГОГОЛЬ ГРАНИН ГУМИЛЁВ ГУСЬКОВ ГАЛЬЦЕВА ГОРОДОВА ГЛИНКА ГРАДОВА ГАЙДН ГРИГ ГУРЕЦКИЙ ГЕРМАН ГРИЛИХЕС ГОРДИН ГРЫМОВ ГУБАЙДУЛИНА ГОЛЬДШТЕЙН ГРЕЧКО ГОРБАНЕВСКАЯ ГОДИНЕР ГРЕБЕНЩИКОВ ДЮЖЕВ ДЕМЕНТЬЕВ ДЕСНИЦКИЙ ДОВЛАТОВ ДОСТОЕВСКИЙ ДРУЦЭ ДЕБЮССИ ДВОРЖАК ДОНН ДУНАЕВ ДАНИЛОВА ДЖОТТО ДЖЕССЕН ЖУКОВСКИЙ ЖИДКОВ ЖУРИНСКАЯ ЖИЛЛЕ ЖИВОВ ЗАЛОТУХА ЗОЛОТУССКИЙ ЗУБОВ ЗАНУССИ ЗВЯГИНЦЕВ ЗОЛОТОВ ИСКАНДЕР ИЛЬИН КАБАКОВ КИБИРОВ КИНЧЕВ КОЛЛИНЗ КОНЮХОВ КОПЕРНИК КУБЛАНОВСКИЙ КУРБАТОВ КУЧЕРСКАЯ КУШНЕР КАПЛАН КОРМУХИНА КУПЧЕНКО КОРЕЛЛИ КИРИЛЛОВА КОРЖАВИН КОРЧАК КОРОЛЕНКО КЬЕРКЕГОР КРАСНОВА ЛИПКИН ЛОПАТКИНА ЛЕВИТАНСКИЙ ЛУНГИН ЛЬЮИС ЛЕГОЙДА ЛИЕПА ЛЯДОВ ЛОСЕВ ЛИСТ ЛЕОНОВ МАЙКОВ МАКДОНАЛЬД МАКОВЕЦКИЙ МАКСИМОВ МАМОНОВ МАНДЕЛЬШТАМ МИРОНОВ МОТЫЛЬ МУРАВЬЕВА МОРИАК МАРТЫНОВ МЕНДЕЛЬСОН МАЛЕР МУСОРГСКИЙ МОЦАРТ МИХАЙЛОВ МЕРЗЛИКИН МАССНЕ МАХНАЧ МЕЛАМЕД МИЛЛЕР МОЖЕГОВ МАКАРСКИЙ МАРИЯ НАРЕКАЦИ НЕКРАСОВ НЕПОМНЯЩИЙ НИКОЛАЕВА НАДСОН НИКИТИН НИВА ОКУДЖАВА ОСИПОВ ОРЕХОВ ОСТРОУМОВА ОБОЛДИНА ОХАПКИН ПАНТЕЛЕЕВ ПАСКАЛЬ ПАСТЕР ПАСТЕРНАК ПИРОГОВ ПЛАНК ПОГУДИН ПОЛОНСКИЙ ПРОШКИН ПАВЛОВИЧ ПЕГИ ПЯРТ ПОЛЕНОВ ПЕРГОЛЕЗИ ПЁРСЕЛЛ ПАЛЕСТРИНА ПУЩАЕВ ПАВЛОВ ПЕТРАРКА ПЕВЦОВ ПАНЮШКИН ПЕТРЕНКО РАСПУТИН РЫБНИКОВ РАТУШИНСКАЯ РАЗУМОВСКИЙ РАХМАНИНОВ РАВЕЛЬ РАУШЕНБАХ РУБЛЕВ РЕВИЧ РУБЦОВ РАТНЕР РОСТРОПОВИЧ РОДНЯНСКАЯ СВИРИДОВ СЕДАКОВА СЛУЦКИЙ СОЛЖЕНИЦЫН СОЛОВЬЕВ СТЕБЛОВ СТУПКА СКАРЛАТТИ САРАСКИНА САРАСАТЕ СОЛОУХИН СТОГОВ СОКУРОВ СТРУВЕ СИКОРСКИЙ СУИНБЕРН САНАЕВ СИЛЬВЕСТРОВ СОНЬКИНА СИНЯЕВА СТЕПУН ТЮТЧЕВ ТУРОВЕРОВ ТАРКОВСКИЙ ТЕРАПИАНО ТРАУБЕРГ ТКАЧЕНКО ТИССО ТАВЕНЕР ТОЛКИН ТОЛСТОЙ ТУРГЕНЕВ ТАРКОВСКИЙ УЖАНКОВ УМИНСКИЙ ФУДЕЛЬ ФЕТ ФЕДОСЕЕВ ФИЛЛИПС ФРА ФИРСОВ ФАСТ ФЕДОТОВ ХОТИНЕНКО ХОМЯКОВ ХАМАТОВА ХУДИЕВ ХЕРСОНСКИЙ ХОРУЖИЙ ЦВЕТАЕВА ЦФАСМАН ЧАЛИКОВА ЧУРИКОВА ЧЕЙН ЧЕХОВ ЧЕСТЕРТОН ЧЕРНЯК ЧАВЧАВАДЗЕ ЧУХОНЦЕВ ЧАПНИН ЧАРСКАЯ ШЕВЧУК ШУБЕРТ ШУМАН ШМЕМАН ШНИТКЕ ШМИТТ ШМЕЛЕВ ШНОЛЬ ШПОЛЯНСКИЙ ШТАЙН ЭЛГАР ЭПШТЕЙН ЮРСКИЙ ЮДИНА ЯМЩИКОВ