О ПроектеАпологетикаНовый ЗаветЛитургияПроповедьГалереиМузыкальная коллекцияКонтакты

Алфавитный указатель:

АБВГ
ДЕЖЗ
ИКЛМ
НОПР
СТУФ
ХЦЧШ
ЩЭЮЯ


Все имена на сайте

Все имена на сайте

АВЕРИНЦЕВ Сергей Сергеевич
АДАМОВИЧ Георгий Викторович
АРАБОВ Юрий Николаевич
АРХАНГЕЛЬСКИЙ Александр Николаевич
АСТАФЬЕВ Виктор Петрович
АХМАТОВА Анна Андреевна
АХМАДУЛИНА Белла Ахатовна
АДЕЛЬГЕЙМ Павел Анатольевич (протоиерей)
АНТОНИЙ [Андрей Борисович Блум] (митрополит)
АЛЕШКОВСКИЙ Петр Маркович
АЛЛЕГРИ Грегорио
АЛЬБИНОНИ Томазо
АЛЬФОНС X Мудрый
АМВРОСИЙ Медиоланский
АФОНИНА Сайда Мунировна
АРОНЗОН Леонид Львович
АМИРЭДЖИБИ Чабуа Ираклиевич
АРТЕМЬЕВ Эдуард Николаевич
АЛДАШИН Михаил Владимирович
АНДЕРСЕН Ларисса Николаевна
АНДЕРСЕН Ханс Кристиан
АЛЛЕНОВА Ольга
АНФИЛОВ Глеб Иосафович
АПУХТИН Алексей Николаевич
АФАНАСЬЕВ Леонид Николаевич
АКСАКОВ Иван Сергеевич
АНУФРИЕВА Наталия Даниловна
АРЦЫБУШЕВ Алексей Петрович
АНСИМОВ Георгий Павлович
АДРИАНА (монахиня) [Наталия Владимировна Малышева]
АЛЬШАНСКАЯ Елена Леонидовна
АРХАНГЕЛЬСКАЯ Анна Валерьевна
АЛЕКСЕЕВ Анатолий Алексеевич
АРКАДЬЕВ Михаил Александрович
АЛЕКСАНДРОВ Кирилл Михайлович
АРБЕНИНА Диана Сергеевна
АРШАКЯН Лев (иерей)
АБЕЛЬ Карл Фридрих
АЛФЁРОВА Ксения Александровна
БАЛЬМОНТ Константин Дмитриевич
БУНИН Иван Алексеевич
БЕХТЕЕВ Сергей Сергеевич
БИТОВ Андрей Георгиевич
БОНДАРЧУК Алёна Сергеевна
БОРОДИН Леонид Иванович
БУЛГАКОВ Михаил Афанасьевич
БУТУСОВ Вячеслав Геннадьевич
БОНХЁФФЕР Дитрих
БЕРЕСТОВ Валентин Дмитриевич
БРУКНЕР Антон
БРАМС Иоганнес
БРУХ Макс
БЕЛОВ Алексей
БЕРДЯЕВ Николай Александрович
БЕРЕЗИН Владимир Александрович
БЕРНАНОС Жорж
БЕРОЕВ Егор Вадимович
БРЭГГ Уильям Генри
БУНДУР Олег Семёнович
БАЛАКИРЕВ Милий Алексеевич
БАХ Иоганн Себастьян
БЕТХОВЕН Людвиг ван
БОРОДИН Александр Порфирьевич
БАТАЛОВ Алексей Владимирович
БЕНЕВИЧ Григорий Исаакович
БИЗЕ Жорж
БРЕГВАДЗЕ Нани Георгиевна
БУЗНИК Михаил Христофорович
БОРИСОВ Александр Ильич (священник)
БЛОХ Карл
БУЛГАКОВ Артем
БЕГЛОВ Алексей Львович
БЕХТЕРЕВА Наталья Петровна
БЕРЯЗЕВ Владимир Алексееич
БУОНИНСЕНЬЯ Дуччо ди
БРОДСКИЙ Иосиф Александрович
БАКУЛИН Мирослав Юрьевич
БАСИНСКИЙ Павел Валерьевич
БУКСТЕХУДЕ Дитрих
БУЛГАКОВ Сергий Николаевич (священник)
БАТИЩЕВА Янина Генриховна
БИБЕР Генрих
БАРКЛИ Уильям
БЕРХИН Владимир
БОРИСОВ Николай Сергеевич
БУЛЫГИН Павел Петрович
БОРОВИКОВСКИЙ Александр Львович
БЫКОВ Дмитрий Львович
БАЛАЯН Елена Владимировна
БИККУЛОВА Алёна Алексеевна
БЕЛАНОВСКИЙ Юрий Сергеевич
БУРОВ Алексей Владимирович
БАХРЕВСКИЙ Владислав Анатольевич
БАШУТИН Борис Валерьевич
БЕРЕЗОВА Юлия
БАБЕНКО Алёна Олеговна
БУЦКО Юрий Маркович
БОЛДЫШЕВА Ирина Валентиновна
БАК Дмитрий Петрович
БЕЛЛ Роб
БИБИХИН Владимир Вениаминович
БАРТ Карл
БУДЯШЕК Ян
БАЙТОВ Николай Владимирович
БАТОВ Олег Анатольевич (протоиерей)
БЕНИНГ Симон
БАЛТРУШАЙТИС Юргис Казимирович
БЕЛЬСКИЙ Станислав
БЕЛОХВОСТОВА Юлия
БЕЖИН Леонид Евгеньевич
БИРЮКОВА Марина
БОЕВ Пётр Анатольевич (иерей)
БЫКОВ Василь Владимирович
ВАРЛАМОВ Алексей Николаевич
ВАСИЛЬЕВА Екатерина Сергеевна
ВОЛОШИН Максимилиан Александрович
ВЯЗЕМСКИЙ Юрий Павлович
ВАРЛЕЙ Наталья Владимировна
ВИВАЛЬДИ Антонио
ВО Ивлин
ВОРОПАЕВ Владимир Алексеевич
ВИСКОВ Антон Олегович
ВОЗНЕСЕНСКАЯ Юлия Николаевна
ВИШНЕВСКАЯ Галина Павловна
ВИЛЕНСКИЙ Семен Самуилович
ВАСИЛИЙ (епископ) [Владимир Михайлович Родзянко]
ВОЛКОВ Павел Владимирович
ВЕЙЛЬ Симона
ВОДОЛАЗКИН Евгений Германович
ВОЛОДИХИН Дмитрий Михайлович
ВЕЛИЧАНСКИЙ Александр Леонидович
ВОЛЧКОВ Сергей Валерьевич
ВАРСОНОФИЙ (архимандрит) [Павел Иванович Плиханков]
ВЕРТИНСКАЯ Анастасия Александровна
ВДОВИЧЕНКОВ Владимир Владимирович
ВАССА [Ларина] (инокиня)
ВИНОГРАДОВ Леонид
ВАСИН Вячеслав Георгиевич
ВАРАЕВ Максим Владимирович (священник)
ВИТАЛИ Джованни Баттиста
ВУЙЧИЧ Ник
ВОСКРЕСЕНСКИЙ Семен Николаевич
ВЕЛИКАНОВ Павел Иванович (протоиерей)
ВАСИЛЮК Фёдор Ефимович
ВИКТОРИЯ Томас Луис
ВАЙГЕЛЬ Валентин
ВАНЬЕ Жан
ВЛАДИМИРСКИЙ Леонид Викторович
ВЫРЫПАЕВ Иван Александрович
ВОЛФ Мирослав
ГОЛЕНИЩЕВ-КУТУЗОВ Арсений Аркадьевич
ГАЛАКТИОНОВА Вера Григорьевна
ГАЛИЧ Александр Аркадьевич
ГАЛКИН Борис Сергеевич
ГЕЙЗЕНБЕРГ Вернер
ГЕТМАНОВ Роман Николаевич
ГИППИУС Зинаида Николаевна
ГОБЗЕВА Ольга Фроловна [монахиня Ольга]
ГОГОЛЬ Николай Васильевич
ГРАНИН Даниил Александрович
ГУМИЛЁВ Николай Степанович
ГУСЬКОВ Алексей Геннадьевич
ГУРЦКАЯ Диана Гудаевна
ГАЛЬЦЕВА Рената Александровна
ГОРОДОВА Мария Александровна
ГАЛЬ Юрий Владимирович
ГЛИНКА Михаил Иванович
ГРАДОВА Екатерина Георгиевна
ГАЙДН Йозеф
ГЕНДЕЛЬ Георг Фридрих
ГЕРМАН Расслабленный
ГРИГ Эдвард
ГОРБОВСКИЙ Глеб Яковлевич
ГАЛУППИ Бальдассаре
ГЛЮК Кристоф
ГУРЕЦКИЙ Хенрик Миколай
ГУМАНОВА Ольга
ГЕРМАН Анна
ГРИЛИХЕС Леонид (священник)
ГРААФ Фредерика(Мария) де
ГОРДИН Яков Аркадьевич
ГЛИНКА Елизавета Петровна (Доктор Лиза)
ГУРБОЛИКОВ Владимир Александрович
ГРИЦ Илья Яковлевич
ГРЫМОВ Юрий Вячеславович
ГОРИЧЕВА Татьяна Михайловна
ГВАРДИНИ Романо
ГУБАЙДУЛИНА София Асгатовна
ГОЛЬДШТЕЙН Дмитрий Витальевич
ГОРЮШКИН-СОРОКОПУДОВ Иван Силыч
ГРЕЧКО Георгий Михайлович
ГРИМБЛИТ Татьяна Николаевна
ГОРБАНЕВСКАЯ Наталья Евгеньевна
ГРИБ Андрей Анатольевич
ГОЛОВКОВА Лидия Алексеевна
ГАСЛОВ Игорь Владимирович
ГОДИНЕР Анна Вацлавовна
ГЕРЦЫК Аделаида Казимировна
ГНЕЗДИЛОВ Андрей Владимирович
ГУТНЕР Григорий Борисович
ГАРКАВИ Дмитрий Валентинович
ГОРОДЕЦКАЯ Надежда Даниловна
ГУПАЛО Георгий Михайлович
ГЕ Николай Николаевич
ГАЛИК Либор Серафим (священник)
ГЕЗАЛОВ Александр Самедович
ГЕНИСАРЕТСКИЙ Олег Игоревич
ГЕОРГИЙ [Жорж Ходр] (митрополит)
ГИППЕНРЕЙТЕР Юлия Борисовна
ГРЕБЕНЩИКОВ Борис Борисович
ГРАММАТИКОВ Владимир Александрович
ГУЛЯЕВ Георгий Анатольевич (протоиерей)
ГУМЕРОВА Анна Леонидовна
ГОРОДНИЦКИЙ Александр Моисеевич
ГИОРГОБИАНИ Давид
ГОЛЬЦМАН Ян Янович
ГАНДЛЕВСКИЙ Сергей Маркович
ГЕНИЕВА Екатерина Юрьевна
ГЛУХОВСКИЙ Дмитрий Алексеевич
ГРУНИН Юрий Васильевич
ДЮЖЕВ Дмитрий Петрович
ДОРЕ Гюстав
ДЕМЕНТЬЕВ Андрей Дмитриевич
ДЕСНИЦКИЙ Андрей Сергеевич
ДОВЛАТОВ Сергей Донатович
ДОСТОЕВСКИЙ Фёдор Михайлович
ДРУЦЭ Ион
ДИКИНСОН Эмили
ДЕБЮССИ Клод
ДВОРЖАК Антонин
ДАРГОМЫЖСКИЙ Александр Сергеевич
ДОНН Джон
ДВОРКИН Александр Леонидович
ДУНАЕВ Михаил Михайлович
ДАНИЛОВА Анна Александровна
ДЖОТТО ди Бондоне
ДИОДОРОВ Борис Аркадьевич
ДЬЯЧКОВ Александр Андреевич
ДЖЕССЕН Джианна
ДЖАБРАИЛОВА Мадлен Расмиевна
ДРОЗДОВ Николай Николаевич
ДАНИЛОВ Дмитрий Алексеевич
ДИМИТРИЙ (иеромонах) [Михаил Сергеевич Першин]
ДИККЕНС Чарльз
ДОРОНИНА Татьяна Васильевна
ДЕНИСОВ Эдисон Васильевич
ДАНИЛОВ Анатолий Евгеньевич
ДАНИЛОВА Юлия
ДОРМАН Елена Юрьевна
ДРАГУНСКИЙ Денис Викторович
ДУДЧЕНКО Андрей (протоиерей)
ДЕГЕН Ион Лазаревич
ЕСАУЛОВ Иван Андреевич
ЕМЕЛЬЯНЕНКО Федор Владимирович
ЕЛЬЧАНИНОВ Александр Викторович (священник)
ЕГЕРШТЕТТЕР Франц
ЖИРМУНСКАЯ Тамара Александровна
ЖУКОВСКИЙ Василий Андреевич
ЖИДКОВ Юрий Борисович
ЖУРИНСКАЯ Марина Андреевна
ЖИЛЬСОН Этьен Анри
ЖИЛЛЕ Лев (архимандрит)
ЖИВОВ Виктор Маркович
ЖАДОВСКАЯ Юлия Валериановна
ЖИГУЛИН Анатолий Владимирович
ЖЕЛЯБИН-НЕЖИНСКИЙ Олег
ЖИРАР Рене
ЗАЛОТУХА Валерий Александрович
ЗОЛОТУССКИЙ Игорь Петрович
ЗУБОВ Андрей Борисович
ЗАНУССИ Кшиштоф
ЗВЯГИНЦЕВ Андрей Петрович
ЗАХАРОВ Марк Анатольевич
ЗОРИН Александр Иванович
ЗАХАРЧЕНКО Виктор Гаврилович
ЗЕЛИНСКАЯ Елена Константиновна
ЗАБОЛОЦКИЙ Николай Алексеевич
ЗОЛОТОВ Андрей
ЗОЛОТОВ Андрей Андреевич
ЗАБЕЖИНСКИЙ Илья Аронович
ЗАЙЦЕВ Андрей
ЗОЛОТУХИН Денис Валерьевич (священник)
ЗАЙЦЕВА Татьяна
ЗОЛЛИ Исраэль
ЗЕЛИНСКИЙ Владимир Корнелиевич (протоиерей)
ЗОБИН Григорий Соломонович
ИВАНОВ Вячеслав Иванович
ИСКАНДЕР Фазиль Абдулович
ИВАНОВ Георгий Владимирович
ИЛЬИН Владимир Адольфович
ИГНАТОВА Елена Алексеевна
ИЛАРИОН (митрополит) [Григорий Валериевич Алфеев]
ИАННУАРИЙ (архимандрит) [Дмитрий Яковлевич Ивлев]
ИЛЬЯШЕНКО Александр Сергеевич (священник)
ИЛЬИН Иван Александрович
ИЛЬКАЕВ Радий Иванович
ИВАНОВ Вячеслав Всеволодович
КОНАЧЕВА Светлана Александровна
КАБАКОВ Александр Абрамович
КАБЫШ Инна Александровна
КАРАХАН Лев Маратович
КИБИРОВ Тимур Юрьевич
КИНЧЕВ Константин Евгеньевич
КОЗЛОВ Иван Иванович
КОЛЛИНЗ Френсис Селлерс
КОНЮХОВ Фёдор Филлипович (диакон)
КОПЕРНИК Николай
КУБЛАНОВСКИЙ Юрий Михайлович
КУРБАТОВ Валентин Яковлевич
КУСТУРИЦА Эмир
КУЧЕРСКАЯ Майя Александровна
КУШНЕР Александр Семенович
КАПЛАН Виталий Маркович
КУРАЕВ Андрей Вячеславович (протодиакон)
КОРМУХИНА Ольга Борисовна
КУХИНКЕ Норберт
КУПЧЕНКО Ирина Петровна
КЛОДЕЛЬ Поль
КОЗЛОВ Максим Евгеньевич (священник)
КАЛИННИКОВ Василий Сергеевич
КОРЕЛЛИ Арканджело
КАРОЛЬСФЕЛЬД Юлиус
КИРИЛЛОВА Ксения
КЕКОВА Светлана Васильевна
КОРЖАВИН Наум Моисеевич
КРЮЧКОВ Павел Михайлович
КРУГЛОВ Сергий Геннадьевич (священник)
КРАВЦОВ Константин Павлович (священник)
КНАЙФЕЛЬ Александр Аронович
КИКТЕНКО Вячеслав Вячеславович
КУРЕНТЗИС Теодор
КЫРЛЕЖЕВ Александр Иванович
КОШЕЛЕВ Николай Андреевич
КЮИ Цезарь Антонович
КОРЧАК Януш
КЛОДТ Евгений Георгиевич
КРАСНИКОВА Ольга Михайловна
КОРОЛЕНКО Псой
КЬЕРКЕГОР Серен
КОВАЛЬДЖИ Владимир
КОВАЛЬДЖИ Кирилл Владимирович
КОРИНФСКИЙ Аполлон Аполлонович
КЮХЕЛЬБЕКЕР Вильгельм Карлович
КОЗЛОВСКИЙ Иван Семёнович
КАРПОВ Сергей Павлович
КАМБУРОВА Елена Антоновна
КРАСИЛЬНИКОВ Сергей Александрович
КОПЕЙКИН Кирилл (протоиерей)
КАЛЕДА Кирилл Глебович (протоиерей)
КРАСНОВА Татьяна Викторовна
КРИВОШЕИНА Ксения Игоревна
КОТОВ Андрей Николаевич
КОРНОУХОВ Александр Давыдович
КЛЮКИНА Ольга Петровна
КАССИЯ
КРАВЕЦ Сергей Леонидович
КАЗАРНОВСКАЯ Любовь Юрьевна
КРАВЕЦКИЙ Александр Геннадьевич
КРИВУЛИН Виктор Борисович
КОСТЮКОВ Леонид Владимирович
КЛЕМАН Оливье
КУКИН Михаил Юрьевич
КОНАНОС Андрей (архимандрит)
КИРИЛЛОВ Игорь Леонидович
КАЛЛИСТ [Тимоти Уэр ] (митрополит)
КРИВОШЕИН Никита Игоревич
КИТНИС Тимофей
КИНДИНОВ Евгений Арсеньевич
КЛИМОВ Дмирий (протоиерей)
КОЗЫРЕВ Алексей Павлович
КУПРИЯНОВ Борис Леонидович (протоиерей)
КОКИН Илья Анатольевич (диакон)
КНЯЗЕВ Евгений Владимирович
КРАПИВИН Владислав Петрович
КЕННЕТ Клаус
КОЛОНИЦКИЙ Борис Иванович
ЛИЕПА Илзе
ЛИПКИН Семён Израилевич
ЛЮБОЕВИЧ Дивна
ЛОПАТКИНА Ульяна Вячеславовна
ЛОШИЦ Юрий Михайлович
ЛЕВИТАНСКИЙ Юрий Давыдович
ЛЕРМОНТОВ Михаил Юрьевич
ЛУНГИН Павел Семенович
ЛЬЮИС Клайв Стейплз
ЛУКЬЯНОВА Ирина Владимировна
ЛИСНЯНСКАЯ Инна Львовна
ЛЕГОЙДА Владимир Романович
ЛЮБИМОВ Илья Петрович
ЛОКАТЕЛЛИ Пьетро
ЛЮБАК Анри де
ЛАЛО Эдуар
ЛЕОНОВ Андрей Евгеньевич
ЛОСЕВА Наталья Геннадьевна
ЛИЕПА Андрис Марисович
ЛЯДОВ Анатолий Константинович
ЛАРШЕ Жан-Клод
ЛОСЕВ Алексей Федорович
ЛИСТ Ференц
ЛЮЛЛИ Жан-Батист
ЛЕГА Виктор Петрович
ЛОБАНОВ Валерий Витальевич
ЛЮБИМОВ Борис Николаевич
ЛЕВШЕНКО Борис Трифонович (священник)
ЛОРГУС Андрей Вадимович (священник)
ЛАССО Орландо
ЛЮБИЧ Кьяра
ЛУЧЕНКО Ксения Валерьевна
ЛЮБШИН Станислав Андреевич
ЛЕОНОВ Евгений Павлович
ЛАВЛЕНЦЕВ Игорь Вячеславович
ЛЮДОГОВСКИЙ Феодор (иерей)
ЛЮБИМОВ Григорий Александрович
ЛАВРОВ Владимир Михайлович
ЛЕОНОВИЧ Владимир Николаевич
ЛОПУШАНСКИЙ Константин Сергеевич
ЛИТВИНОВ Александр Михайлович
ЛУЧКО Клара Степановна
ЛАВДАНСКИЙ Александр Александрович
ЛОБЬЕ де Патрик
ЛАШКОВА Вера Иосифовна
ЛИПОВКИНА Татьяна
ЛОРЕНЦЕТТИ Амброджо
ЛОТТИ Антонио
ЛУКИН Павел Владимирович
ЛАШИН Емилиан Владимирович
МАЙКОВ Апполон Николаевич
МАКДОНАЛЬД Джордж
МАКОВЕЦКИЙ Сергей Васильевич
МАКОВСКИЙ Сергей Константинович
МАКСИМОВ Андрей Маркович
МАМОНОВ Пётр Николаевич
МАНДЕЛЬШТАМ Осип Эмильевич
МИНИН Владимир Николаевич
МИРОНОВ Евгений Витальевич
МОТЫЛЬ Владимир Яковлевич
МУРАВЬЕВА Ирина Вадимовна
МИЛЛИКЕН Роберт Эндрюс
МЮРРЕЙ Джозеф Эдвард
МАРКОНИ Гульельмо
МАТОРИН Владимир Анатольевич
МЕДУШЕВСКИЙ Вячеслав Вячеславович
МОРИАК Франсуа
МАРТЫНОВ Владимир Иванович
МЕНДЕЛЬСОН Феликс
МИРОНОВА Мария Андреевна
МАЛЕР Густав
МУСОРГСКИЙ Модест Петрович
МОЦАРТ Вольфганг Амадей
МАНФРЕДИНИ Франческо Онофрио
МИХАЙЛОВА Марина Валентиновна
МЕНЬ Александр (протоиерей)
МИХАЙЛОВ Александр Николаевич
МЕРЗЛИКИН Андрей Ильич
МАССНЕ Жюль
МАРЧЕЛЛО Алессандро
МАКИН Андрей Сергеевич
МАШО Гийом де
МАХНАЧ Владимир Леонидович
МАШЕГОВ Алексей
МЕРКЕЛЬ Ангела
МЕЛАМЕД Игорь Сунерович
МОНТИ Витторио
МИЛЛЕР Лариса Емельяновна
МОЖЕГОВ Владимир
МАКАРСКИЙ Антон Александрович
МАКАРИЙ (иеромонах) [Марк Симонович Маркиш]
МИТРОФАНОВ Георгий Николаевич (священник)
МОЩЕНКО Владимир Николаевич
МОГУТИН Юрий Николаевич
МИНДАДЗЕ Александр Анатольевич
МЕЛЬНИКОВА Анастасия Рюриковна
МИКИТА Андрей Иштванович
МАТВИЕНКО Игорь Игоревич
МЕЖЕНИНА Лариса Николаевна
МАРИЯ (монахиня) [Елизавета Юрьевна Пиленко]
МИРСКИЙ Георгий Ильич
МАЛАХОВА Лилия
МАРКИНА Надежда Константиновна
МОЛЧАНОВ Владимир Кириллович
МАГГЕРИДЖ Малькольм
МЕЛЛО Альберто
МОРОЗОВ Александр Олегович
МАКНОТОН Джон
МЕЕРСОН Ольга
МЕЕРСОН-АКСЕНОВ Михаил Георгиевич (протоиерей)
МИТРОФАНОВА Алла Сергеевна
МЕНЬШОВА Юлия Владимировна
МАЗЫРИН Александр (иерей)
МУРАВЬЁВ Алексей Владимирович
МАЛЬЦЕВА Надежда Елизаровна
МАГИД Сергей Яковлевич
МАРЕ Марен
МИРОНЕНКО Сергей Владимирович
НАРЕКАЦИ Григор
НЕКРАСОВ Николай Алексеевич
НЕПОМНЯЩИЙ Валентин Семенович
НИКОЛАЕВ Юрий Александрович
НИКОЛАЕВА Олеся Александровна
НЬЮТОН Исаак
НИКОЛАЙ [ Никола Велимирович ] (епископ)
НОРШТЕЙН Юрий Борисович
НЕГАТУРОВ Вадим Витальевич
НЕСТЕРЕНКО Евгений Евгеньевич
НОВИКОВ Денис Геннадьевич
НЕЖДАНОВ Владимир Васильевич (священник)
НЕСТЕРЕНКО Василий Игоревич
НЕКТАРИЙ (игумен) [Родион Сергеевич Морозов]
НАДСОН Семён Яковлевич
НИКИТИН Иван Саввич
НИКОЛАЙ [Николай Хаджиниколау] (митрополит)
НАЗАРОВ Александр Владимирович
НИВА Жорж
НИШНИАНИДЗЕ Шота Георгиевич
НИКУЛИН Николай Николаевич
ОКУДЖАВА Булат Шалвович
ОСИПОВ Алексей Ильич
ОРЕХОВ Дмитрий Сергеевич
ОРЛОВА Василина Александровна
ОСТРОУМОВА Ольга Михайловна
ОЦУП Николай Авдеевич
ОГОРОДНИКОВ Александр Иоильевич
ОБОЛДИНА Инга Петровна
ОХАПКИН Олег Александрович
ОРЕХАНОВ Георгий Леонидович (протоиерей)
ПАНТЕЛЕЕВ Леонид
ПАСКАЛЬ Блез
ПАСТЕР Луи
ПАСТЕРНАК Борис Леонидович
ПИРОГОВ Николай Иванович
ПЛАНК Макс
ПЛЕЩЕЕВ Алексей Николаевич
ПОГУДИН Олег Евгеньевич
ПОЛОНСКИЙ Яков Петрович
ПОЛЯКОВА Надежда Михайловна
ПОЛЯНСКАЯ Екатерина Владимировна
ПРОШКИН Александр Анатольевич
ПУШКИН Александр Сергеевич
ПАВЛОВИЧ Надежда Александровна
ПЕГИ Шарль
ПРОКОФЬЕВА Софья Леонидовна
ПЕТРОВА Татьяна Юрьевна
ПЯРТ Арво
ПОЛЕНОВ Василий Дмитриевич
ПЕРГОЛЕЗИ Джованни
ПЁРСЕЛЛ Генри
ПАЛЕСТРИНА Джованни Пьерлуиджи
ПЕТР (игумен) [Валентин Андреевич Мещеринов]
ПУЩАЕВ Юрий Владимирович
ПУЗАКОВ Алексей Александрович
ПАВЛОВ Олег Олегович
ПРОСКУРИНА Светлана Николаевна
ПАНИЧ Светлана Михайловна
ПЕЛИКАН Ярослав
ПОЛИКАНИНА Валентина Петровна
ПЬЕЦУХ Вячеслав Алексеевич
ПЕТРАРКА Франческо
ПУСТОВАЯ Валерия Ефимовна
ПЕВЦОВ Дмитрий Анатольевич
ПАНЮШКИН Валерий Валерьевич
ПОЗДНЯЕВА Кира
ПИВОВАРОВ Юрий Сергеевич
ПОРОШИНА Мария Михайловна
ПЕТРЕНКО Алексей Васильевич
ПАРРАВИЧИНИ Эльвира
ПРЕЛОВСКИЙ Анатолий Васильевич
ПАНТЕЛЕИМОН [Аркадий Викторович Шатов] (епископ)
ПРЕКУП Игорь (священник)
ПЕТРАНОВСКАЯ Людмила Владимировна
ПОДОБЕДОВА Ольга Ильинична
ПОПОВА Ольга Сигизмундовна
ПАРФЕНОВ Филипп (священник)
ПЛОТКИНА Алла Григорьевна
ПАРХОМЕНКО Сергей Борисович
ПАЗЕНКО Егор Станиславович
ПРОХОРОВА Ирина Дмитриевна
ПАГЫН Сергей Анатольевич
РАСПУТИН Валентин Григорьевич
РОМАНОВ Константин Константинович (КР)
РЫБНИКОВ Алексей Львович
РАТУШИНСКАЯ Ирина Борисовна
РОСС Рональд
РАНЦАНЕ Анна
РАЗУМОВСКИЙ Феликс Вельевич
РАХМАНИНОВ Сергей Васильевич
РАВЕЛЬ Морис
РАУШЕНБАХ Борис Викторович
РУБЛЕВ Андрей
РИМСКИЙ-КОРСАКОВ Николай Андреевич
РЕВИЧ Александр Михайлович
РУБЦОВ Николай Михайлович
РАТНЕР Лилия Николаевна
РОСТРОПОВИЧ Мстислав Леопольдович
РОГИНСКИЙ Арсений Борисович
РОЗЕНБЛЮМ Константин Витольд
РЕШЕТОВ Алексей Леонидович
РОГОВЦЕВА Ада Николаевна
РЫЖЕНКО Павел Викторович
РОДНЯНСКАЯ Ирина Бенционовна
РИЛЬКЕ Райнер Мария
РОШЕ Константин Константинович
РАКИТИН Александр Анатольевич
РОМАНЕНКО Татьяна Анатольевна
РЯШЕНЦЕВ Юрий Евгеньевич
РАЗУМОВ Анатолий Яковлевич
РУЛИНСКИЙ Василий Васильевич
СВИРИДОВ Георгий Васильевич
СЕДАКОВА Ольга Александровна
СЛУЦКИЙ Борис Абрамович
СМОКТУНОВСКИЙ Иннокентий Михайлович
СОЛЖЕНИЦЫН Александрович Исаевич
СОЛОВЬЕВ Владимир Сергеевич
СОЛОДОВНИКОВ Александр Александрович
СТЕБЛОВ Евгений Юрьевич
СТУПКА Богдан Сильвестрович
СОКОЛОВ-МИТРИЧ Дмитрий Владимирович
СМОЛЛИ Ричард
СЭЙЕРС Дороти
СМОЛЬЯНИНОВА Евгения Валерьевна
СТЕПАНОВ Юрий Константинович
СИМОНОВ Константин Михайлович
СМОЛЬЯНИНОВ Артур Сергеевич
СЕДОВ Константин Сергеевич
СОПРОВСКИЙ Александр Александрович
СКАРЛАТТИ Алессандро
САРАСКИНА Людмила Ивановна
САМОЙЛОВ Давид Самуилович
САРАСАТЕ Пабло
СТРАДЕЛЛА Алессандро
СУРОВА Людмила Васильевна
СЛУЧЕВСКИЙ Николай Владимирович
СОКОЛОВ Александр Михайлович
СОЛОУХИН Владимир Алексеевич
СТОГОВ Илья Юрьевич
СЕН-САНС Камиль
СОКУРОВ Александр Николаевич
СТРУВЕ Никита Алексеевич
СОЛЖЕНИЦЫН Игнат Александрович
СИКОРСКИЙ Игорь Иванович
СУИНБЕРН Ричард
САВВА (Мажуко) архимандрит
САНАЕВ Павел Владимирович
СИЛЬВЕСТРОВ Валентин Васильевич
СТЕФАНОВИЧ Николай Владимирович
СОНЬКИНА Анна Александровна
СИНЯЕВА Ольга
СОЛОНИЦЫН Алексей Алексеевич
САЛИМОН Владимир Иванович
СВЕТОЗАРСКИЙ Алексей Константинович
СКУРАТ Константин Ефимович
СВЕШНИКОВА Мария Владиславовна
СЕНЬЧУКОВА Мария Сергеевна [ инокиня Евгения ]
СЕЛЕЗНЁВ Михаил Георгиевич
САВЧЕНКО Николай (священник)
СПИВАКОВСКИЙ Павел Евсеевич
САДОВНИКОВА Елена Юрьевна
СЕН-ЖОРЖ Жозеф
СУДАРИКОВ Виктор Андреевич
САММАРТИНИ Джованни Баттиста
САНДЕРС Скип и Гвен
СКВОРЦОВ Ярослав Львович
СТЕПАНОВА Мария Михайловна
САРАБЬЯНОВ Владимир Дмитриевич
СЛАДКОВ Дмитрий Владимирович
СТОРОЖЕВА Вера Михайловна
СИГОВ Константин Борисович
СТЕПУН Фёдор Августович
СЕНДЕРОВ Валерий Анатольевич
СВЕЛИНК Ян
СТЕРЖАКОВ Владимир Александрович
СТРУКОВА Алиса
СУХИХ Игорь Николаевич
ТЮТЧЕВ Фёдор Иванович
ТУРОВЕРОВ Николай Николаевич
ТАРКОВСКИЙ Михаил Александрович
ТЕРАПИАНО Юрий Константинович
ТОНУНЦ Елена Константиновна
ТРАУБЕРГ Наталья Леонидовна
ТАУНС Чарльз
ТОКМАКОВ Лев Алексеевич
ТКАЧЕНКО Александр
ТЕУНИКОВА Юлия Александровна
ТАРТИНИ Джузеппе
ТИССО Джеймс
ТРОШИН Валерий Владимирович
ТАХО-ГОДИ Аза (Наталья) Алибековна
ТАВЕНЕР Джон
ТОЛКИН Джон Рональд Руэл
ТРАНСТРЁМЕР Тумас
ТАРИВЕРДИЕВ Микаэл Леонович
ТЕПЛИЦКИЙ Виктор (протоиерей)
ТРОСТНИКОВА Елена Викторовна
ТОЛСТОЙ Алексей Константинович
ТУРГЕНЕВ Иван Сергеевич
ТЕПЛЯКОВ Виктор Григорьевич
ТИМОФЕЕВ Александр (священник)
ТИРИ Жан-Франсуа
ТАРКОВСКИЙ Арсений Александрович
ТЕЙЛОР Чарльз
ТАРАСОВ Аркадий Евгеньевич
ТЕРСТЕГЕН Герхард
ТАЛАШКО Владимир Дмитриевич
ТУРОВА Варвара
УЖАНКОВ Александр Николаевич
УОЛД Джордж
УМИНСКИЙ Алексей (священник)
УСПЕНСКИЙ Михаил Глебович
УЗЛАНЕР Дмитрий
УГЛОВ Николай Владимирович
УСПЕНСКИЙ Федор Борисович
УЛИЦКАЯ Людмила Евгеньевна
ФУДЕЛЬ Сергей Иосифович
ФЕТ Афанасий Афанасьевич
ФЕДОСЕЕВ Владимир Иванович
ФИЛЛИПС Уильям
ФРА БЕАТО АНДЖЕЛИКО
ФРАНК Семён Людвигович
ФИРСОВ Сергей Львович
ФЕСТЮЖЬЕР Андре-Жан
ФАСТ Геннадий (священник)
ФОРЕСТ Джим
ФЕОДОРИТ (иеродиакон) [Сергей Валентинович Сеньчуков]
ФОФАНОВ Константин Михайлович
ФЕДОТОВ Георгий Петрович
ФРАНКЛ Виктор
ФЛАМ Людмила Сергеевна
ФЛОРОВСКИЙ Георгий Васильевич (протоиерей)
ФОМИН Игорь (протоиерей)
ФИЛАТОВ Леонид Алексеевич
ФЕДЕРМЕССЕР Анна Константиновна
ХОТИНЕНКО Владимир Иванович
ХОМЯКОВ Алексей Степанович
ХОДАСЕВИЧ Владислав Фелицианович
ХАМАТОВА Чулпан Наилевна
ХАБЬЯНОВИЧ-ДЖУРОВИЧ Лиляна
ХУДИЕВ Сергей Львович
ХЕРСОНСКИЙ Борис Григорьевич
ХИЛЬДЕГАРДА Бингенская
ХОРУЖИЙ Сергей Сергеевич
ХЛЕБНИКОВ Олег Никитьевич
ХЕТАГУРОВ Коста Леванович
ХОРИНЯК Алевтина Петровна
ХЛЕВНЮК Олег Витальевич
ХИЛЛМАН Кристофер
ХОПКО Фома Иванович (протопресвитер)
ЦИПКО Александр Сергеевич
ЦВЕТАЕВА Анастасия Ивановна
ЦФАСМАН Михаил Анатольевич
ЦВЕЛИК Алексей Михайлович
ЦЫПИН Владислав Александрович (протоиерей)
ЧАЛИКОВА Галина Владленовна
ЧУРИКОВА Инна Михайловна
ЧЕРЕНКОВ Федор Федорович
ЧЕЙН Эрнст
ЧАЙКОВСКАЯ Елена Анатольевна
ЧЕХОВ Антон Павлович
ЧЕСТЕРТОН Гилберт
ЧЕРНЯК Андрей Иосифович
ЧЕРНИКОВА Татьяна Васильевна
ЧИЧИБАБИН Борис Алексеевич
ЧИСТЯКОВ Георгий Петрович (священник)
ЧЕРКАСОВА Елена Игоревна
ЧАВЧАВАДЗЕ Елена Николаевна
ЧУХОНЦЕВ Олег Григорьевич
ЧАВЧАВАДЗЕ Зураб Михайлович
ЧАПНИН Сергей Валерьевич
ЧАРСКАЯ Лидия Алексеевна
ЧЕРНЫХ Наталия Борисовна
ЧИМАБУЭ Ченни ди Пепо
ЧУКОВСКАЯ Елена Цезаревна
ЧЕЙГИН Петр Николаевич
ШЕМЯКИН Михаил Михайлович
ШЕВЧУК Юрий Юлианович
ШАНГИН Никита Генович
ШИРАЛИ Виктор Гейдарович
ШАВЛОВ Артур
ШЕВАРОВ Дмитрий Геннадьевич
ШУБЕРТ Франц
ШУМАН Роберт
ШМЕМАН Александр Дмитриевич (священник)
ШНИТКЕ Альфред Гарриевич
ШМИТТ Эрик-Эммануэль
ШАТАЛОВА Соня
ШАГИН Дмитрий Владимирович
ШУЛЬЧЕВА-ДЖАРМАН Ольга Александровна
ШТЕЙН Ася Владимировна
ШМЕЛЕВ Иван Сергеевич
ШНОЛЬ Дмитрий Эммануилович
ШАЦКОВ Андрей Владиславович
ШЕСТИНСКИЙ Олег Николаевич
ШВАРЦ Елена Андреевна
ШИК Елизавета Михайловна
ШИЛОВА Ольга
ШПОЛЯНСКИЙ Михаил (протоиерей)
ШМАИНА-ВЕЛИКАНОВА Анна Ильинична
ШВЕД Дмитрий Иванович
ШЛЯХТИН Роман
ШМИДТ Вильям Владимирович
ШТАЙН Эдит
ШОСТАКОВИЧ Дмитрий Дмитриевич
ШМЕЛЁВ Алексей Дмитриевич
ШНУРОВ Константин Сергеевич
ШОРОХОВА Татьяна Сергеевна
ШАУБ Игорь Юрьевич
ЩЕПЕНКО Михаил Григорьевич
ЭЛИОТ Томас Стернз
ЭКЛС Джон
ЭЛГАР Эдуард
ЭЛИТИС Одиссеас
ЭППЛЕ Николай Владимирович
ЭПШТЕЙН Михаил Наумович
ЭГГЕРТ Константин Петрович
ЭЛЬ ГРЕКО
ЭДЕЛЬШТЕЙН Георгий (протоиерей)
ЮРСКИЙ Сергей Юрьевич
ЮРЧИХИН Фёдор Николаевич
ЮДИНА Мария Вениаминовна
ЮРЕВИЧ Андрей (протоиерей)
ЮРЕВИЧ Ольга
ЯМЩИКОВ Савва Васильевич
ЯЗЫКОВА Ирина Константиновна
ЯКОВЛЕВ Антон Юрьевич
ЯМБУРГ Евгений Александрович
ЯННАРАС Христос
ЯРОВ Сергей Викторович

Рекомендуем

Абсолютная жертва Голгофы "Даже если Нарнии нет..." Вера без привилегий С любимыми не разводитесь Двери ада заперты изнутри Расцерковление Технический христианин Мифы сексуального просвещения Последие Времена Нисхождение во ад Христианство и культура Что делать с духом уныния? Что такое вера? Цена Победы Сироты напоказ Ты не один! Про ад и смерть Основная форма человечности Сложный человек как цель Оправдание веры Истина православия Зачем постился Христос? Жизнь за гробом Моя судьба Родина там, где тебя любят Не подавляйте боли разлуки Дом нетерпимости Сучок в чужом глазу Необразцовая семья Демонская твердыня Русский грех и русское спасение Кто мы? История моего заключения Мученик - означает "свидетель" Почему я перешла в православие Всех ли вывел из ада Христос? Что дало России православное христианство Право на мракобесие Если тебя обидели, бросили, предали В больничной палате Мадонна из метро Болезнь и религия Страна не упырей "Я был болен..." Совесть От виртуального христианства к реальному Картина мира Почему мои дети ходят в Церковь Божья любовь в псалмах Благая Весть Серебро Господа моего Каждый человек незаменим О судьбах человеческих "Вера - дело сердца" Антирелигиозная религия Пятнадцать вопросов атеистов Христианская жизнь как сверхприродная Можно и нужно об этом говорить Логика троичности "Душа разорвана..." Ecce Homo "Я дитя неверия и сомнения..." Мир, полный добра Крестик в пыли Все впереди Пасхальные письма Как жить с диагнозом Слишком поздно О страхе исповедания веры Единство несоединимого Убитая совесть Об антихристовом добре Чему учит смерть? Из истории русского сопротивления Религиозность Пушкина Тем, кто потерял смысл жизни Свет Церкви Рай и ад О Чудесах Книга Иова Светлой памяти Кровь мучеников есть семя Церкви Теология от первого лица Смысл удивления Начало света Как рассказать о вере? Право на красоту Любовь и пустота Осень жизни



Версия для печати

КРИВОШЕИН Никита Игоревич ( род. 1934)

Интервью   |   Статьи   |   Проза    |   Аудио
КРИВОШЕИН Никита ИгоревичНикита Игоревич КРИВОШЕИН (род.1934) - переводчик и писатель, общественный и политический деятель русской эмиграции, Кавалер ордена Святого Даниила III степени: ВидеоИнтервью | Статьи | Проза | Аудио | Фотогалерея.

В Париже 6 июля 1934 года в семье Нины Алексеевны Кривошеиной, урожденной Мещерской, и Игоря Александровича Кривошеина родился сын Никита. В книге его матери Н.А.Кривошеиной "Четыре трети нашей жизни" описано детство Никиты, которое проходило в счастливые предвоенные годы в Париже, во время оккупации Франции, аресты нацистами его отца И.А.Кривошеина... всё вплоть до отъезда или точнее сказать реэмиграции семьи в СССР, в 1948 г...

Как говорит о себе сам Никита - "От пятерых сыновей Александр Васильевич (мой дед) мог надеяться видеть потомство библейское... Однако он принадлежал обреченному историей своей Родины сословию, и родовое древо Кривошеиных приняло образ перевернутой пирамиды: оказался всего лишь один внук и теперь один правнук..."

В 1948 г. Никита вместе с родителями попадает в Ульяновск, где начинается полная лишений, голода, унижений и страха жизнь подростка. Почти сразу вновь арестовывают отца, он остается один с матерью, поступает на завод, где работает токарем, а вечерами учится в школе рабочей молодежи. Семья становится настоящими изгоями после ареста Игоря Александровича.

Сталин умер и по освобождению отца из лагерей семье с большими трудностями удается перебраться в Москву, где Никита учится в Институте Иностранных Языков.

В период Венгерского Восстания 1956 г. он выступает против ввода советских войск в Будапешт, а в апреле 1957 г. публикует письмо-статью, переправленную нелегально в Париж для газеты "Le Monde". В этой статье он обвиняет Кремлевское руководство в агрессии против Венгрии, протестует против подавления венгерского восстания и расправы с восставшими. Это письмо опубликованное во французской центральной газете, было подписано вымышленным именем, но тем не менее Никита был арестован в августе 1957 г. и осужден, после девяти месяцев во Внутренней Тюрьме КГБ на Б.Лубянке был предан суду Военного Трибунала по обвинению в шпионаже /ст.58-1а УК РСФСР/. Осужден по статье 58-10 (антисоветская агитация) к трем годам ИТЛ строгого режима. Срок отбыл в Мордовских лагерях.

После освобождения Никита Игоревич много работает в журнале "Новое время", начинается его карьера синхронного переводчика.

В 1971 году Никита возвращается во Францию подвергшись, скорее всего первым, мере "полу-высылки", а его родители возвращаются в Париж в 1974 году.

Очень удачно и сразу, складывается профессиональная карьера Никиты Игоревича. Интереснейшие международные конференции, работа для ООН, Юнеско, Совета Европы, Европейского Парламента , МИДА Франции, многочисленные и неоднократные переводы для французского телевидения. Профессия синхронного переводчика совпала с характером и большой страстью Никиты — путешествия. В 1976 году к 20-летию Венгерского Восстания он в журнале "ESPRIT" публикует статью под названием "Это началось в Будапеште", а с 1995 года Н.И. все чаще начинает возвращаться к воспоминаниям о пережитом времени в бывшем СССР, о близких друзьях, многих из которых уже нет в живых.

Совсем недавно журнал "Звезда" № 7 - 2001 г. опубликовал его рассказ "Блаженный Августин". Много статей было опубликовано в период восьмидесятых-девяностых годов в газете "Русская Мысль" (Париж), а также он принимал участие в 2-х серийном русском фильме о судьбах эмиграции " Не будем проклинать изгнание" (авторы В.Костиков, М.Демуров, В.Эпштейн).

Никита Игоревич Кривошеин живёт в Париже.

..

Никита Игоревич КРИВОШЕИН: интервью

Никита Игоревич КРИВОШЕИН (род.1934) - переводчик и писатель, общественный и политический деятель русской эмиграции, Кавалер ордена Святого Даниила III степени: ВидеоИнтервью | Статьи | Проза | Аудио | Фотогалерея.

НИКИТА КРИВОШЕИН – ФРАНЦУЗ СОВЕТСКОГО СОЮЗА

Никита Игоревич Кривошеин – русский переводчик и писатель, общественный и политический деятель русской эмиграции, Кавалер ордена Святого Даниила III степени. Никита Кривошеин приехал в Москву на презентацию своей книги воспоминаний «Дважды француз Советского Союза» – мужественное и честное свидетельство о прошлом, о трудных страницах истории России и русского народа. В интервью «Правмиру» Никита Игоревич рассказывает о жизни, родных, тяжелых страницах истории своей семьи.

– Никита Игоревич, история вашей семьи – многотомная книга, и о каждом вашем родственнике можно писать отдельные тома. Расскажите, пожалуйста, о вашем деде – Александре Васильевиче, он был соратником Столыпина в деле земельной реформы, даже соавтором, можно сказать?
– Мой дед, Александр Васильевич, был администратором, государственным человеком и литератором, у него была замечательная книга в соавторстве с Петром Аркадьевичем Столыпиным – «Поездка в Сибирь и Поволжье», которая стала теоретической программой, основой аграрной реформы.

Эта аграрная реформа не была проведена до конца, нужно исследовать и понимать почему, отчасти в силу некой косности двора. Факт в том, что если бы она состоялась, то Ленин бы не смог воскликнуть «Землю крестьянам!», она была бы уже у них, и тогда даже если бы случилась гражданская война, крестьяне бы не поверили ложному обещанию Ленина, и исход войны был бы иным.

Аграрную реформу Александр Васильевич продолжал в Крыму, где он почти два года был главой правительства юга России. В Москве он руководил контрреволюционной антибольшевистской организацией «Тактический центр». Сумел при совершенно кинематографических обстоятельствах уйти от ареста, и, переодевшись в то, что тогда называлось крестьянское платье, перебрал в Киев, на юг.

В сборнике «40 лет ВЧК КГБ» есть приговор военного трибунала по «Тактическому центру», Александр Васильевич в нем указан как заочный обвиняемый, который приговаривался к окончательной высылке с территории РСФСР и расстрелу в случае возвращения. Так что в какой-то степени отец, добровольно вернувшись в 1947 году, этот приговор нарушил наследственно и был наказан.

Господь был милостив к деду, он преставился где-то в конце 1921– начале 22-го года, то есть не увидел всех раздоров, нестроений, ссор и бессилия тогдашней русской эмиграции. И есть свидетельство, это зафиксированное событие, о сказанных им на смертном одре словах: «России предстоят 80 лет мрака, крови и ночей, после чего она возродится и воссияет снова».

– Была история, что ваш дед даже пытался устроить побег государя и его семьи при этапировании из Тобольска в Екатеринбург?
– Была, совершенно верно. Побег не удался. Таких попыток было несколько, я их всех не знаю. Но в память об этом, в благодарность Александру Васильевичу, государыня сумела передать ему медальон с власами преподобного Серафима Саровского. И святой Серафим и поныне остается с нами и при нас, и я убежден, что во всех треволнениях и больших бедствиях, которые семья пережила, преподобный Серафим нас хранил.

– Расскажите, пожалуйста, о ваших родителях, про маму, как это было: родилась в семье крупного банкира и предпринимателя, владельца заводов, счастливое, наверно очень благополучное детство, затем молодость, в Санкт-Петербурге в нее даже был влюблен Сергей Прокофьев?
– Да, моя мать описала это в замечательной книге «Четыре трети нашей жизни», которую я позволю себе горячо посоветовать всем прочитать, чтобы представлять себе и эмиграцию, и дореволюционную Россию, и одновременно сталинское СССР, увиденное глазами эмигрантов.

Я говорю об этом не из сыновнего агитпропа, а книга действительно очень хорошая, она вышла благодаря Александру Солженицыну и, созданной им Всероссийской мемуарной библиотеке, серия «Наше недавнее». Там её роман с Сергеем Прокофьевым был описан, и зеркально отображен в опубликованных томах «Дневников» покойного Прокофьева.

– А как она покидала Россию, это было такое авантюрное путешествие, от чего она бежала в декабре 1919, как это происходило?
– Она покидала не Россию, а уже РСФСР, сумев – это тоже целая история, которая в книге изложена, – вызволить отца из таганской тюрьмы. Это было очередное чудо.

Путешествием это назвать трудно, это было бегство. Бегство от голода, от голода смертельного, бегство и от большевистской власти. Она, приятель её отца Захаров, еще несколько человек оплатили услуги латыша-проводника, который, одев их в белые маскхалаты, сумел, несмотря на уже существовавшие пограничные прожектора, провести их через лед Финского залива. Это был 1920 год. Вот так моя мать ушла.

И затем она попала в город Белград, Вербен и осела в Париже, где и оставалась до 1948 года, то есть до возвращения в бывший СССР.

– Вернемся к вашему отцу, расскажите про его молодость, про вступление в Добровольческую армию.
– У отца ведь началось не с Добровольческой армии. Когда в августе 1914-го началась война, трем своим старшим сыновьям, Василию, Олегу и Игорю, Александр Васильевич Кривошеин прислал телеграмму: «На вашем месте я знал бы, что делать». И они тут же втроем поступили в Пажеский корпус, закончили его ускоренный по военному времени выпуск.

Отец успел побывать на фронтах Первой мировой войны, а потом уже, конечно же, и Василий, и Олег, и он пошли в Белую армию, сражались у Деникина, сражались у Врангеля.

Василий умер от тифа, как миллионы людей тогда. А Олег, это доподлинно восстановлено и известно, был захвачен большевиками и, не буду рассказывать подробно, зверски замучен насмерть.

Всеволод, четвертый сын, тоже сражался у Дроздова, сумев ценой больших опасностей перебраться к белым, и об этом есть книга, не богословская, мемуарная, называется «Спасённый Богом», это издательство «Сатис» в Петербурге. Очень горячо советую её прочесть – это замечательная картина гражданской войны и увлекательное приключение.

Потом Всеволод закончил Мюнхенский университет, философский факультет, и в 1923–24 году отбыл на святую гору, на Афон, где более 20 лет пребывал. А закончил свои дни на Брюссельско-бельгийской кафедре Московской патриархии.

Младший сын, Кирилл, был замечательным французским экономистом, репатриантских мыслей и фантазмов у него абсолютно не возникало, он сражался во французской армии и был в лагере военнопленных у немцев. К концу дней написал замечательную биографию своего отца, Александра Васильевича Кривошеина – «Судьба русского реформатора».

– Что вы помните из своего детства, ведь оно практически пришлось на времена оккупации.
– Я даже помню начало войны. Мне было 5 лет, мы оказались в деревне Шабри, где было много русских, где был писатель Осоргин среди прочих, Вяземские, и это было одно из немногих мест, где во время так называемой странной войны или смешной войны, как она называлась в 1939 году, были настоящие бои и арт-обстрелы.

Так что я помню самое начало войны, помню и день вероломного нападения Третьего Рейха на своего восточного союзника, то есть 22 июня 1941 года, поскольку в этот день, чисто профилактически, об этом есть обильная литература, немцы по спискам французской префектуры арестовали и поместили в лагерь Компьень несколько сот самых заметных эмигрантов.

Те из них, которые были евреями, поехали дальше на восток и не вернулись. А русские были выпущены спустя месяца четыре. Этот день, 22 июня, речь Геббельса по радио и, у меня на глазах произошедший, первый арест отца, конечно, мне запомнился.

– В одном из интервью вы говорили, что считаете себя свидетелем двух настоящих исторических событий – освобождение Парижа в августе 1944-го, и кончина Сталина в 1953-м, что вы помните?
– Я помню смешанное чувство ликования, огромного ликования всех парижан, моей мамы и меня, братание с американскими солдатами. Я увидел на одном из танков экипаж людей, у которых были пилотки с серпом и молотом, страшно удивился, полез на этот танк, но они оказались испанскими республиканцами в составе французской дивизии Леклера.

Это было очень неполноценное ликование и радость, поскольку отец тогда пребывал в лагерях Бухенвальда и Дахау, мы не знали еще тогда этих имен и названий – Бухенвальд и Дахау, но мы знали, что он в немецких лагерях и не знали, жив ли он.

Это произошло в августе 1944 года. А второе историческое событие – это 2–5 марта, начиная с тех дней, когда не выключаемые радиоточки стали играть сплошного Чайковского и Брамса беспрерывно, и потом Москва чуть не потонула, не погрузилась в океан рыданий и народных слез.

И тут надо сказать, что у меня в жизни бывало, во мне возникла спасительная интуиция. Я ходил по городу, оказался на Трубной площади, увидел страшную давку и скопление, на бульваре несколько грузовиков с нквдшными автоматчиками, тихо сидящими, и почувствовал, что надо уходить.

И правильно сделал – спустя час там была ходынка, причем ходынка очень смертоносная. А вечером 5-го марта, это тоже мне очень запомнилось, я пошел в шашлычную, её сейчас больше нет, на старом Арбате. Не было ни одного свободного места, я нашел столик, не было ни одной женщины, были мужчины разных поколений. Вина тогда не пили, водка и коньяк лились Волгой. И единственные звуки в очень многонаселенном помещении были звуки посуды и стекла. Ни одного слова.

– А арест отца гестапо в 44-м и его возвращение, это ведь было чудом – выжить там, в Дахау, вы помните его возвращение?
– Нет, арест отца в 1944 году произошел технически, его по какому-то административному поводу вызвали в комиссариат полиции, и там его ждало гестапо.

Возвращение помню прекрасно. Был такой центр приема и фильтрации, возвращающихся из немецких лагерей – гостиница Лютеция, там до сих пор памятная доска стоит на этом здании. И отца оттуда привезли на нашу улицу: из автомобиля вышел, я это не часто видел в жизни, беременный скелет, а беременность от накопления воды. Затем последовал почти смертельный туберкулёз и удачное от него избавление.

Он был в Дахау, как он сам рассказывал, он очень скупо рассказывал об этих моментах своей жизни, он был в Дахау в нагромождении покойников. И когда проходили американцы, он помолился внутри себя, и в нем нашлись силы подать голос и чуть шевельнуться.

– В 1946 году ваша семья возвращается в Россию, принимает советское гражданство СССР, как было принято это решение о возвращении? Как это произошло, что побудило отца принять такое решение?
– Неумно, одним словом.

Во-первых, не только отца. У матери возвращенческие настроения тоже были, поскольку она состояла до войны тоже в неумной партии «младороссов», казем-бековской.

Была смонтирована, осуществлена целая пропагандная операция и внутри страны, и потом с результатами вне страны, когда Сталин в 1943 году, увидев, что на оккупированных территориях открываются церкви, констатировав, что отдавать жизнь за родину, за Сталина русский народ как-то не очень хочет, может быть, без того энтузиазма, которого он ожидал, вызвал трёх митрополитов из лагерей и стал открывать церкви у себя.

Напомню, об этом часто говорят, а мало кто помнит, что антирелигиозные гонения возобновились в 1949 году. Вот, кстати, коль мы начали говорить о товарище Сталине и пропаганде, и продолжим о пропаганде, позвольте показать отрывной календарь 2015 года, который я нашел позавчера в, если так можно сказать, яйцеголовом одном из книжных магазинов Москвы.

Я обратился к девушке, стоящей у кассы, купил, конечно, и сказал: «Позвольте спросить, почему вы продаете это дерьмо?» Пожилая дама, стоящая рядом со мной, и которая при этом покупала Хомякова, сказала: «Как вы так говорите? А в Германии есть культ Гитлера» Я сказал: «Нет, нету». – «А в Германии, в Мюнхене есть пивная, где Гитлер устроил свой путч». Я сказал: «Это пивная уничтожена более 20-ти лет назад», – «Нет, она существует, вы неправы». Вуаля!

Да, так вот, была операция открытия церквей, возврат погон, возврат Суворова и исторических имен, возврат мундиров чиновникам и почтовикам. Что еще? Роспуск, якобы роспуск Коминтерна. Газета «Правда» выходила уже не с призывом «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», а было написано «За нашу советскую родину».

Приезжали даже митрополиты и уговаривали, приезжал Молотов, встречался с эмигрантами. Очень многие этому поддались, очень многие. Те, которые взяли советские паспорта и не репатриировались, в огромном количестве потом по ходу разворачивания холодной войны от них отделались.

Те же, которые вернулись, я не берусь дать точной статистики, она сложна, но очень значительная их доля была арестована. В том числе и мой отец, в числе почти первых в 1949 году. Ему выдвигались обвинения, что он во время войны в Сопротивлении сотрудничал с английской разведкой, значит, он засланный английский шпион. В том, что в Бухенвальде и в Дахау он не погиб – значит, он сотрудничал с гестапо.

И в результате это привело к приговору в 10 лет по статье 584 – сотрудничество с международной буржуазией. И только после того как Сталин сдох, отца выпустили после большого переследствия на Лубянке, и уже по его матрице, по этому стереотипу практически из лагерей реабилитировали тех репатриантов, которые не умерли в лагерях.

– Книгу-воспоминания вашей матери «Четыре трети нашей жизни» многие знают по фильму «Восток-Запад», возможно даже не задумываясь о его источнике, как вы относитесь к фильму, насколько правдиво в нем отражены события того времени?
– Об этом знаете вы и я, что он поставлен по книге моей матери. Но сценаристы – это казахи, живущие в Калифорнии, точно не знаю, – не нашли приличия в титрах хоть как-то эту книгу упомянуть, что это по идее, по сюжету – ни слова не сказано, что довольно огорчительно.

Это очень хороший фильм, очень удачный, хорошо поставленный. В нем есть две неточности, абсолютные – не могут не быть. Это выстрел в порту, если вы помните – это невозможно, такого не бывало. И второе – то, что герой – Меньшиков-репатриант – становится спасения ради как бы членом коммунистической партии, ВКПБ.

Это исключено. Репатрианты могли даже процветать, могли делать как бы карьеру, как бы средне, ниже среднего жить, но вступление в партию для них было исключено, да и мало кто стремился, я даже таких не знаю. Вот две погрешности, неточности прекрасного фильма «Восток-Запад».

– А ваши воспоминания сохранились? Вам было 14 лет, что вы помните об этом переезде?
– Я много что помню, и сейчас рассказывать трудно. Я помню – ну вот ограничусь одним, – как из Одессы в Ульяновск мы ехали в вагоне, нас было человек 20, в вагоне 40 человек, 8 лошадей, и кормили нас дважды, трижды всего. Это запоминается. И много чего еще.

– Долго ли ваш отец верил в это возвращение?
– Он мне как-то сказал: «Если бы я дожил до ждановских постановлений о «Звезде» и Ленинграде, я бы никогда не вернулся». И другой случай, который я уже рассказывал, но стоит повторить, когда я уже сел, он ко мне приехал на свидание в Мордовию, в мордовские лагеря, в Явас, это было свидание так называемое с выводом на работу, а я работал на пилораме.

И меня привели в эту комнату свиданий, в бушлате, который был полон опилок. И я говорю: «Папа, вот видите, вы так скучали по русским березкам, у меня сейчас с ними самое интимное общение». Он страшно расстроился и ответил: «Никита, я думал вернуться в Россию, а вернулся в СССР».

– Какова была жизнь вашей семьи в Ульяновске?
– Плохой.

Я год ходил в общую школу, в ту, где учился Ленин, и где, когда он учился директором был отец Керенского. А потом, после ареста отца, у моей матери возникло спасительное решение: она меня устроила рабочим-токарем на завод, где отец работал, я продолжал среднее образование в вечерней школе рабочей молодежи. Но как мы жили в Ульяновске – отвечаю: плохо.

– Практически через три года после вашего возвращения был арестован ваш отец. Что он рассказывал о своем заключении? О встрече с Солженицыным?
– Отцу страшно повезло, благодаря инженерному образованию, он был направлен в круг первый, «Марфинскую шарашку», где был Александр Исаевич, где был Копелев, Рубин, где был Панин, Сологдин – это, конечно, после Бухенвальда его спасло, поскольку там кормили не то что хорошо, но приемлемо абсолютно, там был стакан молока, ну, можно было питаться. Это его спасло. А потом уже его сэтапировали в Тайшет, где плохо было, и он начинал уже если не доходить, как говорится, то сдавать, но тут не только он, но и мир весь оказался спасен.

Это знакомство (с Солженицыным) продолжалось и после лагерей. Большие отрывки из воспоминаний моего дяди вошли в «Красное колесо», и Александр Исаевич издал книгу воспоминаний моей мамы дважды, так что мы высоко чтим память об этом великом человеке, об этом судьбоносном, провиденциальном человеке.

– В 1957 году вы были арестованы, в фильме «Не будем проклинать изгнание» вы говорите, что этот арест в отличии от многих сталинских арестов, был произведен за дело, какое это было дело?
– Глупое. Состоялся Будапешт, братская помощь народу и правительству Чехословакии, довольно кровавая, а не только братская, и я тогда общался с французами, появились первые французские студенты в Москве. Я ничего умнее не изыскал, как несколько страничек напечатать на машинке, которые были переданы в газету «Le Monde», и без подписи там напечатаны.

Это был ноябрь-декабрь 1956 года. И вычислить меня было совершенно несложно, это не был оперативный подвиг, вот меня за эту статью и упрятали. Так что за дело.

Бесстрашие молодости, скажем так.

– Расскажите, пожалуйста, о годах вашего заключения. Вы говорили, это в какой-то степени примирило вас со страной?
– Безусловно. У меня, когда я оказался в Мордовии, перестал пребывать такой вопрос: либо я нормален, но вокруг меня люди не в уме, либо я не в уме, что более чем возможно, тем более для восприятия молодого человека, а все остальные в уме. Оказалось, все-таки, что я в уме. И я в этом убедился, встретив в Мордовии людей, с которыми, теми из них, которые еще на этом свете, близок, дружу, и это примирило меня со страной.

Репрессивные органы сделали большую ошибку, соединив всех в 1957 году, опять же, статистика тут спорная, не установленная, около 10 тысяч арестов было проведено после фестиваля молодежи и после Венгрии. Эти молодые люди были свезены сперва в Тайшет и Мордовию, потом все сосредоточены в Мордовии, и это послужило основой будущего человекоправного движения – это была школа и самиздата, и «Хроники», и что угодно.

– Что было самым тяжелым для вас в заключении?
– Очень легко ответить. Невозможность хотя бы полминуты, хотя бы минуту побыть одному.

– Как жила ваша семья в ваше отсутствие? Ваша мать пережила, получается, сначала арест мужа, потом ваш?
– Моя мать пережила несколько арестов мужа и арест сына. И страшно всегда стеснялась, и была недовольна, когда ее спрашивали, сидела ли она, – она стеснялась, что не сидела.

Она очень болела, у нее было очень хрупкое здоровье, но она сумела, переехав из Ульяновска в Москву, создать вокруг себя настоящий кружок молодых людей, и, под флагом действительного обучения английскому языку, все то, что могла им передать, передавать.

– Получается этот арест молодых людей – это были хрущевские репрессии, о которых так мало говорят. Не пытался ли как-то кто-то просить Хрущева о сбавлении срока?
– В том поезде, который меня возвращал из Потьмы в Москву, знаете, эти общие вагоны, эта третья полка, было это не выключаемое радио, и я услышал, как мой тезка, пребывая с визитом в Индии, он потом это неоднократно повторял, сказал: «У нас больше нет политзаключенных».

Я два случая знаю своих друзей. Оба по делу группы Трофимова в Ленинграде, студенты, после Венгрии создавшие организацию и распространявшие листовки.

Отец одного из них был чуть ли не главным конструктором советского ядерного подводного флота, который регулярно докладывал, приезжал, – его звали Борис Пустынцев, они оба скончались, так что можно говорить фамилию, замечательный был человек, – приезжал с докладами к Хрущеву и стал понурым, вялым, грустным. В конце концов, тот это заметил и спросил: «Что с вами?» – «Вот, у меня сын сидит на десять лет, мне из-за этого так нехорошо, плохо работается». Хрущев половину срока немедленно убрал. Ему подводные лодки были дороже наказания.

А отец Трофимова, руководителя этой группы, был таким почетным рабочим-стахановцем в городе Баку. И когда Хрущев туда приехал, посетил этот завод, тот, будучи стахановцем и передовиком, сумел к нему подойти, сунуть письмо и в нескольких предложениях рассказать о сыне. Вот это факт: Хрущев подумал и сказал: «Мы умеем сажать не только кукурузу».

Вот два случая я знаю.

– Вы возвращаетесь в Москву, работаете в журнале «Новое время», насколько можно было нормально работать в таком журнале?
– Нет, нет. Я возвращаюсь, поскольку у меня запретная статья, в Малый Ярославец, а то, как я прописан был в Москве, – это другое дело, не будем деталями затягивать нашу беседу.

Я работаю в журнале «Новое время» и перевожу для немалого количества других журналов и издательств.

Была такая необходимость советскому пропагандному аппарату в более-менее квалифицированных переводчиках на другие языки, что они бы платили хоть Троцкому на том свете, лишь бы он это делал, хоть всему дворянству — восстановили бы его с того света и платили бы. Как угодно.

Могу даже собой похвастаться. То, что я переводил, – мне до сих пор дискомфортно внутри. Потому что ради удобного быта, бытовой свободы я переводил ложь с утра до вечера. Иногда попадались тексты какие-то приличные, но нечасто.

Могу собой похвастаться, я раза два-три отказывался, говорил, что я этого не буду делать, не объясняя ничего, когда меня просили перевести тексты, статьи с объяснениями о том, что Бога нет. Я отказывался, начальству было абсолютно все равно: не хотите – не надо.

Даже это не воспринимали. Тогда религиозность, искренняя, неподдельная вот этим чиновничеством, этой номенклатурой воспринималась как одно из проявлений психического расстройства, заслуживающего снисходительности.

– А как вами было принято решение вернуться во Францию?
– Это решение было принято не мной, я оказался одним из первых полувысланных. По-настоящему высланных очень мало – это Александр Исаевич, это Владимир Буковский, это осужденные по ленинградскому сионистскому делу Эдуард Кузнецов и другие, которые были силой посажены в самолет и вывезены, это высланные.

А на мне был обкатан, одном из первых, метод полувысылки, андроповский метод полувысылки, избавления от людей без больших репрессий, так, чтобы тихо это происходило.

Я каждый год подавал на поездку во Францию, мне каждый год отказывали, в конце концов, в 1970 году, как раз когда шло это самолетное дело, и началась эта политика избавления, меня вызвали в ОВИР, там сидела такая женщина, которая была похожа по-гоголевски на свою фамилию – капитан Акулова, которая мне сказала: «Вам отказывали и будут отказывать в поездках, – я запомнил это слово в слово, – но руководство предлагает вам выехать во Францию на постоянное жительство и просит серьезно обдумать возможные последствия вашего отказа».

– Вы уехали, ваши родители остались еще на три года?
– Еще три года, и отец был очень близок одному из персонажей солженицынских «Невидимок», помогал ему во многом. Он был вызван в ОВИР, ему вручили паспорт в день ареста Солженицына, 13 февраля, это легко запомнить, это день преподобного Никиты Новгородского.

– Как вы восприняли Францию? Легко ли было адаптироваться?
– Мне безумно повезло. Потому что я приехал с уже готовой, хорошо освоенной профессией синхронного переводчика, и там был огромный спрос в то время, сейчас его нет, на умевших работать синхронщиков. Поэтому период какой-то интеграции, внедрения у меня оказался короток.

Я переводил и для правительства, и для международных организаций, и для Совета Европы, любимой моей организации.

Я встречался с Борисом Николаевичем Ельциным, с Михаилом Горбачевым, но сейчас об этом рассказывать совершенно невозможно – начнешь не кончишь.

– Когда появилась мысль о возможности посетить Россию, это уже был конец 80-х?
– Это, если я не ошибаюсь, 1989 год. Я оказался одним из первых эмигрантов, посетивших Москву. Меня позвало французское телевидение на совместную передачу с программой «Взгляд». Еще никто не ездил.

Я долго колебался, сказал: «Я согласен, но подумайте о дублере, потому что мне могут отказать в визе». И я подумал, что если я еду с телевидением и мне дадут визу, то я ничем не рискую. Дали визу. И я увидел Москву 1989 года с кошмарным зрелищем пустой торговой сети, очередей за водку, краем глаза увидел уже начало проельцинских демонстраций на Манежной площади. Все это на меня произвело очень большое впечатление.

После этого я стал приезжать приблизительно каждые два года, каждые три года.

– Как вы относитесь к тому, что происходит в России сегодня, когда с одной стороны начинается некая ностальгия по СССР, а с другой – возрастают имперские настроения?
– Простите, если я повторюсь. Эта мысль мне пришла самому в голову, потому мне хочется её повторять. Я считаю, что в те годы, о которых мы сейчас вспоминали – 1989, 90-й год, был выработан замечательный термин, очень точный, прецизный – переходный период. Но хронологически нам надо понимать, что переходный период начался на Трубной площади, начался, когда сдох Сталин, и тогда переходы, перемены, мало кто это помнит, начались зримо, ощутимо, осязаемо уже в первые 10–15 дней после событий. Осязаемо.

Я просто считаю, что этот переходный период продолжается, не кончен, что сейчас в нем, видимо, наблюдается некий досадный антракт.

– Какие настроения по поводу России на Западе, среди эмигрантов?
– Нет эмиграции единой. Могу сказать, что в оставшейся части третьего-четвертого поколения людей, около 60-ти, скажем, чуть старше, как ни странно, возникла такая тектоническая реплика настроения 1946 года – восстановление имперскости, русского мессианства, простите меня за брутальность, всей этой бодяги.

– Когда же закончится переходный период?
– Как добротный и качественный футуролог, я вам отвечу, если вы мне дадите 150 тысяч долларов.

– Мы накопим, чтобы услышать ответ. Спасибо вам большое.

Видео: Виктор Аромштам
Автор: Мария Строганова
Источник: ПРАВОСЛАВИЕ И МИР  Ежедневное интернет-СМИ 


«ЦЕРКВИ И ПРАВОСЛАВИЮ Я ОБЯЗАН ТЕМ, ЧТО СОХРАНИЛ СЕБЯ»
Беседа с членом епархиального совета Корсунской епархии Н.И. Кривошеиным


– Никита Игоревич, вы являетесь представителем известного русского дворянского рода. Расскажите, пожалуйста, о вашей семье, о том, каков был ваш жизненный путь.
– Я горжусь моими предками, их деяниями. Горжусь и тем, что оба моих деда – Алексей Павлович Мещерский и Александр Васильевич Кривошеин – были обруганы вождем мировой революции: Мещерский (в связи со стачками в Сормово) был назван «кровавым эксплуататором», а Кривошеин (в связи с вопросом о земельной реформе) – «постоянно врущим». Алексей Павлович Мещерский, один из основателей русской тяжелой промышленности, был в 1919 году выкуплен из Таганской тюрьмы (где он сидел, ожидая исполнения смертного приговора): его освободили за взятку, которую дали чекистам, у которых «чистые руки и холодная голова». Этот случай коррупции – пожалуй, первый зафиксированный в истории этой службы – описан в «Архипелаге Гулаг». В эмиграции Александр Павлович помог созданию в Париже храма в честь иконы Божией Матери «Знаменье». Он был человеком прочной веры, редкой энергии. Советы в 1930-е годы пытались уговорить его вернуться для работы в Госплане; он не колеблясь отклонил это предложение, переданное через «красного графа» Алексея Игнатьева. Скончался он в 1938 году.

Горячо советую тем, кто лучше хочет узнать о России в предреволюционный период, об эмиграции, о расцвете сталинщины в советской провинции, прочесть воспоминания моей покойной матери Н.А. Кривошеиной «Четыре трети нашей жизни» (М.: Русский путь, 1999).

Александр Васильевич Кривошеин, министр земледелия с 1908 по 1915 год, глава правительства юга России при генерале П.Н. Врангеле, был одновременно страстным реформатором и твердым контрреволюционером. Книга «Путевые заметки по Сибири», написанная в соавторстве с П.А. Столыпиным, стала теоретической основой крестьянской реформы и переселенческой политики. Запоздалость и незавершенность модернизации сельского хозяйства, замедление реформ после убийства Столыпина стали, конечно же, одними из главных факторов победы большевиков.

Александр Васильевич не принял Февраля. И, конечно же, Октября. Он был руководителем организации «Тактический центр», которая готовила в Москве антибольшевицкий заговор. Когда заговор провалился, сумел уйти от ареста и перебраться на юг. Возглавляя правительство юга России у генерала Врангеля, он довольно скоро понял, что красные одолеют Перекоп. Тем не менее, он упорно проводил реформы на «острове Крым». Скончался он в 1921 году в Берлине, вскоре после «бега».

Засвидетельствовано, что на смертном одре он сказал: «России предстоят 80 лет мрака и крови, а потом она возродится с новой силой и будет процветающей».

У Александра Васильевича было пятеро сыновей: Олег, Василий, Игорь, Всеволод и Кирилл. Олег был взят в плен и насмерть замучен красными; Василий умер от тифа на Кубани у А.И. Деникина. Всеволод, принявший в монашестве имя Василий, сумел из Москвы попасть в части генерала Дроздова. Игорь, мой будущий отец, в звании штабс-капитана, и его младший брат Кирилл эвакуировались с отцом из Крыма.

Кирилл стал видным экономистом, удачно сложилась его карьера в банке «Лионский кредит»; в 1939 году он был мобилизован во французскую армию, вскоре попал в плен. После освобождения из Германии в 1942 году помогал брату Игорю в антинацистстком подполье. Оба они в 1946 году награждены медалью Сопротивления. От репатриации в 1946 году Кирилл категорически отказался. После выхода на пенсию написал монографию об отце – «А.В. Кривошеин: Судьба российского реформатора» (Париж, 1973; М., 1990), послужившую одним из источников для «Красного колеса» А.И. Солженицына.

Мой отец, Игорь Кривошеин, очень скоро стал в Париже успешным инженером. До 1940 года состоял в Русском общевоинском союзе, потом перешел на оборонческие позиции. Вступил в движение французского Сопротивления. Помогал матери Марии (Скобцовой), известной художнице, поэту периода «серебряного века». Через созданную ею оганизацию «Православное дело» отец оказывал помощь заключенным в германском лагере в Компьене, принимал участие в спасении евреев от депортации. Мать Мария была арестована и в 1945 году погибла в лагере смерти Равенсбрюк. Много интересного об эмиграции и участии русских в Сопротивлении можно узнать на сайте, посвященном матери Марии, автором которого является моя жена Ксения Кривошеина, а также из книги «Красота спасающая» (СПб, 2004), предисловие к которой написано митрополитом Смоленским и Калининградским Кириллом (ныне Патриарх Московский и всея Руси).

В 1944 году Игоря Александровича арестовало гестапо; его пытали, отправили в Бухенвальд, затем Дахау, из которого он, уже почти мертвый, был освобожден американскими частями. Сразу после войны мои родители поддались сталинским обещаниям «простить» участие в гражданской войне и призывам вернуться – «принести пользу стране». Мы в 1948году приехали в СССР и сразу были направлены в Ульяновск. Год спустя отец был арестован МГБ и получил десять лет за «сотрудничество с международной буржуазией». Его, как и миллионы лагерников, спасла смерть Сталина.

Мой черед «сесть» настал в августе 1957 года, сразу после получения диплома Московского института иностранных языков. Меня обвинили по ст. 58-1а (измена родине). Военный трибунал – конфликт между армией и ГБ тогда вовсю разворачивался – приговорил меня к трем годам (антисоветская пропаганда) за публикацию статьи о событиях в Будапеште во французской газете «Монд». В мордовских лагерях я встретился со сверстниками-единомышленниками, многие стали друзьями на всю жизнь. Своим спокойствием, своим твердым и энергичным смирением мне подал незабываемый пример молодой священник отец Вячеслав Якобс, теперь митрополит Таллинский и Эстонский Корнилий. Поныне благодарен ему за поддержку духовную. Тайно в зоне он мне показал номер «Журнала Московской Патриархии» с речью моего дяди, владыки Василия, при хиротонии в 1959 году.

Послелагерные годы в Москве для нас, моих родителей и меня, прошли не без страха: каждый из нас по мере сил участвовал в хранении и распространении «самиздата».

В 1971 году власти (в лице капитана Акуловой) поставили меня перед выбором: окончательный выезд из страны или – в случае отказа– второй лагерь. Не чувствуя в себе моральных и физических сил для этого второго срока, я вернулся в Париж, город детства и отрочества. Почти 40 лет, прошедшие после этого, проработал синхронным переводчиком в ЮНЕСКО, ООН, Совете Европы, французских министерствах. Опубликовал несколько мемуаров и очерков в «Звезде» и других журналах.

14 февраля 1974 года, на следующий день после ареста А.И. Солженицына (отец был с ним в контакте, так как отбывал свой срок на марфинской «шарашке»), мои родители получили выездные паспорта. Последние их годы в Париже прошли счастливо. А отцу – он скончался в 1988 году – даже повезло незадолго до смерти порадоваться первым признакам падения Советов. Маме – она ушла из жизни в 1981 году – удалось написать и издать в Солженицынской серии «Наше недавнее» свои воспоминания.

С 1989 года я часто приезжаю в Россию.

– Ваш дядя, архиепископ Брюссельский и Бельгийский Василий (Кривошеин; 1900–1985), оставил яркий след в русской церковной истории ХХ века. Как повлиял он на вас, каким запомнился?
– В моем дяде архиепископе Василии было нечастое сочетание непреклонности убеждений, твердости и постоянства взглядов, скромности во всем и редко встречавшегося проявления того, что Борис Пастернак обозначал как «чисто дворянское ощущение равенства со всем живущим». И никакого важничанья. Может показаться странным, что я особо подчеркиваю это, говоря о монахе, но есть монашествующие, и в сане, в которых эта черта не с первого взгляда заметна.

Если собеседник владыки Василия не знал, что имеет дело с блестящим филологом и патрологом, то он и на третий день беседы не узнал бы этого! Владыка Василий был очень застенчив, но при этом умел ладить с детьми, умел находить общий язык с малограмотными взрослыми. Наиболее резкое суждение, которое мне пришлось слышать из его уст, было: «Он, кажется, действительно, странный человек».

Нам теперь трудно представить, какого было митрополиту Антонию (Блюму) и архиепископу Василию сочетать, будучи в Западной Европе все десятилетия «холодной войны», верность Русской Православной Церкви с нескрываемым неприятием коммунистического режима. Оба они служили панихиды по государю, открыто защищали Солженицына и Буковского. Несмотря на все это, обоим иерархам приходилось от многих эмигрантов терпеть обвинения в просоветскости.

У дяди был дар различения духа и хода времени. Приводимый далее пример – не единственный. В начале 1960-х мы с ним ехали в машине ОВЦС по Софийской набережной Москвы. Был яркий летний день, золотые купола кремлевских храмов сверкали на солнце. Я обратил внимание дяди на этот великолепный вид, и он мне ответил: «Да, ты прав. Это очень красиво, но наступит день, и нужно будет эти храмы переосвящать». И добавил: «Надеюсь, ты доживешь и увидишь это собственными глазами». Так оно и случилось.

Воспоминания владыки о Русской Церкви 1960–1970-х годов хорошо известны в России. Он сумел в них представить яркий, я бы сказал – «диалектический» портрет митрополита Никодима (Ротова). Между ними обоими установились отношения и откровенности, и взаимоуважения. Я еще раз об этом вспомнил, когда недавно переводил текст великолепной речи митрополита Смоленского Кирилла на торжествах памяти владыки Никодима, его предшественника на посту главы ОВЦС.

И еще момент, странно провидческий. В могиле, которую себе заранее приготовил владыка Василий в Брюсселе, «незапланированно» покоится самый близкий его церковный помощник – диакон Михаил Городецкий. А сам владыка преставился в городе, где родился, – в Петербурге и недалеко от той церкви, где был крещен, и недалеко от семейного дома на Сергиевской улице.

Архиепископ Василий промыслительно покоится в родном Санкт-Петербурге, на Серафимовском кладбище, а в могильной ограде поставлен знак Дроздовских полков. И верю, что Серафимовское кладбище не есть случайность. Александр Васильевич Кривошеин в 1918 году пытался подготовить побег государю и императорской семье при этапировании из Тобольска в Екатеринбург. Заговор не удался. Государыня в знак признательности сумела ему передать с этапа мощи: медальон с власами преподобного Серафима Саровского. Этот медальон против закона вероятностей не исчез при обысках гестапо в Париже, КГБ в Ульяновске и Москве, при пересечении границ и во всяческом жизненном сумбуре. Преподобный Серафим и вот уже 90 лет с нами, и, конечно же, его заступничество охраняло нашу семью.

– Что было, на ваш взгляд, наиболее значимым в жизни высокопреосвященного Василия?
– Невозможно выделить «наиболее значимое» в жизни владыки Василия: личность его настолько цельна, поступки настолько не случайны, что проще, наверное, найти малозначимые события или решения. Вот этапы жизни: с риском для жизни, но успешно перебраться к белым (а ведь при неудаче – неминуемый расстрел); принятие пострига на Святой Горе, где он пробыл 28 лет, умение прислушаться к своему призванию;после колебаний в 1946 году отказ от мысли о репатриации – решение по тому времени спасительное. Скромно-упорный труд патрологический был для владыки радостью.

Наиболее промыслительным и плодотворным и в высоком смысле полезным я назвал бы внутренний труд, приведший к возврату в лоно Матери-Церкви. Останься бы мой дядя под омофором Вселенского Патриарха, даже говорить не приходится, насколько все было бы иначе. И менее значимо.

– Так сложилось, что владыка Василий при архиерейской хиротонии, 50-летие которой отмечалось в июне этого года, был наречен титулом Волоколамский. В последние времена его носили такие маститые иерархи Русской Церкви, как митрополит Арсений (Стадницкий, 1862–1936), священномученик архиепископ Феодор (Поздеевский, 1876–1937), митрополит Питирим (Нечаев, 1926–2003). Ныне этот титул носит председатель Отдела внешних церковных связей Московского Патриархата архиепископ Волоколамский Иларион.
– Я верю в символы. Ваши слова напоминает о, конечно же, не случайном совпадении.

С архиепископом Волоколамским Иларионом мне посчастливилось несколько раз встречаться, впервые – в Брюсселе, на конференции в связи с 20-летием кончины архиепископа Василия, где владыка Иларион, сам уже известный патролог, выступил с сообщением о монографии владыки Василия о Симеоне Новом Богослове. Свое образование владыка Иларион довершил в Оксфордском университете. Здесь же, после Афона, был и первый приход иеромонаха Василия (Кривошеина). Символы преемственности очевидны.

– Вы являетесь одним из основателей движения за Поместное Православие русской традиции в Западной Европе. Каковы цели и перспективы этого объединения?
– Движение за Поместное Православие русской традиции (ОЛТР) образовалось во Франции как ответ на послание Патриарха Московского и всея Руси Алексия II от 1 апреля 2003 года. В нем участвуют прихожане трех русских православных юрисдикций, существующих в Западной Европе. Вскоре после кончины архиепископа Евкарпийского Сергия (Коновалова; 1941–2003) главой архиепископии приходов русской традиции в Западной Европе Константинопольского Патриархата был избран архиепископ Команский Гавриил (де Вильдер). В письме патриарха Алексия предлагалось создание единой православной митрополии в Западной Европе. Это церковное образование объединяло бы все приходы русской традиции и находилось бы в каноническом общении с Русской Православной Церковью. Вскоре после избрания владыки Гавриила в его окружении сложилась группа яростных противников принципа единой митрополии. Один из них пошел на то, что на первом же «круглом столе» ОЛТР открыто заявил, что «Русская Церковь больна». Когда осенью 2007 года патриарх Алексий II посетил Францию, он оказался первым православным предстоятелем, которого не пригласили в собор святого Александра Невского на рю Дарю. Что можно к этому добавить?

Ассоциация ОЛТР под председательством Серафима Александровича Ребиндера продолжает свою работу по разъяснению смысла письма патриарха Алексия, проводит «круглые столы». Поддерживает свой интернет-ресурс. После подписания Акта об объединении двух ветвей Русской Церкви 17 мая 2007 года парижская Константинопольская архиепископия стала к Русской Церкви относится еще более отрицательно, отчего сама оказывается все в большей изоляции. С Божией помощью цели, которые перед собой ставит ОЛТР, будут со временем достигнуты.

– В конце июня 2009 года в Брюсселе впервые прошел «круглый стол» «Русская Православная Церковь и соотечественники в Европе: опыт и перспективы соработничества», одним из участников которого вы были. На ваш взгляд, какие положительные моменты и проблемы существуют в среде русского рассеяния в нынешнем веке?
– На совещании в Брюсселе присутствовали архиепископы Марк Берлинский (РПЦЗ), Феофан Берлинский, Симон Бельгийский, множество клира, настоятели приходов Московского Патриархата в Европе, отец Георгий Рябых – заместитель председателя ОВЦС МП РПЦ; был представлен фонд «Русский мир», миряне, ассоциация ОЛТР. В принятом на круглом столе коммюнике упоминается о возможном финансовом участии России в поддержке православных, оказавшихся «за бугром».

Именно это положение удивило и даже рассердило созвездие «антиклерикальных» неправительственных организаций и авторов, в последнее время приумножившихся среди интеллигенции. Приходится читать у этих публицистов, что Русская Церковь – это КПСС сегодня, что (не утрирую) Святейший Патриарх Московский и всея Руси Кирилл – «М.А. Суслов» от Церкви, что Синодом заключен тайный договор с кремлев­ской администрацией, на основе которого губернаторы будут сжигать на кострах «вольтерианцев» (которые прежде, скорее всего, выплачивали взносы в ВКП(б)/КПСС), а в школах будут засорять мозги детям баснями об Адамовом яблоке и о том, что свобода не «осознанная необходимость», а просто выбор между добром и злом. Эти публицисты накаляют атмосферу тем, что утверждают, будто бы именно по этому договору, без которого, мол, «путинской диктатуре» не прожить и недели, в московском суде слушается дело об оскорблении чувств верующих выставкой в Сахаровском центре, «со святым причастием в виде кока-колы и Микки-мауса».

Эта богохульная выставка была, прежде всего, оскорблением памяти веротерпимого А.Д. Сахарова. Для аналогии: Парижская апелляционная палата недавно утвердила решение суда первой инстанции о закрытии выставки немецкого художника, который показывал художественно препарированных мертвецов. Истцом была католическая ассоциация. Хотя мотивы решения, скорее, «человекоправные», потому как художник не смог получить предварительного «согласия» покойников красоваться на стендах. Суд допускает, что трупы были приобретены у китайского «НКВД», который этих людей расстрелял. Так что для «свободы креатива» есть судебные пределы и в секулярной Франции.

Читая в русских СМИ тексты «адвокатов светскости», как не вспомнить журнал «Наука и религия» и обязаловку сдачи зачета по «научному атеизму». Приходят на ум и строки А.К. Толстого («Поток-богатырь»):

Там какой-то аптекарь, не то патриот
Пред толпою ученье проводит:
Что, мол, нету души, а одна только плоть,
И что если и впрямь существует Господь,
То он только есть вид кислорода,
Вся же суть в безначалье народа.


Вместо того чтобы стращать читателей «новой инквизицией» и церковной цензурой, рекомендую этим авторам проехать пару раз в метро больших российских городов. И без дара к физиономистике толпы станет ясно, что население этих мегалополисов бесконечно далеко от религиозности, по сравнению с пассажирами лондонской или берлинской подземок. Россия сегодня – это непаханая территория для христианского миссионерства. Именно о миссионерстве как о главном делании для Церкви неоднократно говорил патриарх Кирилл.

Тем, кто сулит возврат к ненавистной «поповщине», не надо забывать, что в Британии англиканство – государственная религия и акты гражданского состояния регистрируются приходами. Что еще три года тому назад в удостоверениях личности граждан Эллады указание вероисповедания было обязательным. Что германский налогоплательщик обязан выбрать, какой конфессии он перечисляет свой налог (а если человек не верующий, то его налог пойдет гуманитарной организации).

У французов есть тюремные капелланы, духовники гимназий и больничные священники. Их статус прописан законодательством и ни в чем не ущемляет отделения Церкви от государства и школы. Наконец, на зеленых денежных знаках страны, ставшей эталоном народовластия (в глазах многих российских оппозиционеров), не только «следы грязи и крови», но и крупно написано: «Мы верим в Бога». На Ближнем Востоке, что в монархиях, что в странах, провозглашенных образцом парламентаризма, теократия на все сто! Здесь повсеместный запрет межконфессиональных браков, да и кладбищенский апартеид! Если бы не вето Ж. Ширака (он считал, что корни нашей цивилизации скрыты в первобытном искусстве), в Конституции ЕС упоминались бы «христианские корни европейской культуры». Этот документ тормозится ирландцами, но редакция «о корнях» скоро опять будет рассмотрена.

Попробую успокоить секуляристов, заранее скорбящих о своих налогах, которые пойдут на помощь православным загранприходам. На днях разговорился с двумя украинцами и татарином, занятыми здесь, в Европе, на полевых работах. Вечером ужинал в пиццерии: одну из официанток зовут Вика, свой язык она почти забыла, а новый еле выучила, счастья мало.

Татарину есть к кому склонить голову на плечо: мусульманская община его обласкает. Буддисту из Элисты тоже есть куда пойти: по всей Европе много молелен.

На дверях православных храмов висят сотни записок: «женщина с двумя дипломами ищет любую работу», «переводчик на все языки», «ремонт квартир», «уход за пожилыми», объявления о знакомствах.

Либо выброшенные бедностью, либо погрузившиеся в пустоту, встречаются эти несчастные около храмов. Они для них и клуб, и собес, и касса взаимопомощи, и неотложка. Чаще всего эти горемыки не подозревают, что на свете существует текст, начинающийся со слов «Отче наш…».

Обратиться в консульства им несподручно: многие из них такие же нелегалы, как таджики-строители в Москве. Сотрудники консульств загружены, редко кто из них филантроп по призванию. Свою задачу они выполняют: визово-паспортное обслуживание, юридическое содействие…

Большинство россиян вне страны спонтанно собираются вокруг православных храмов. Часто приходы становятся для них единственным адресом обращения за помощью.

Неужто соотечественники-агностики в России, те, кому не безразличны судьбы своих неприкаянных соотечественников, не согласятся с тем, чтобы малая доля их подати потратилась на финансирование программ, упомянутых в Брюссельском коммюнике?

– Как вы оцениваете роль Русской Православной Церкви по окормлению нашей диаспоры в Европе? Что, на ваш взгляд, должно сделать Российское государство в этом направлении?
– Задачам Русской Православной Церкви в Западной Европе имя – океан. Может быть, это и удивительно, но можно легко поставить знак подобия с тем, что происходит в метрополии.

«Старая» эмиграция на глазах исчезает, ее второго поколения в Париже больше, чем в других странах. Постсоветских мигрантов, притом социально, этнически, образовательно безмерно разнящихся друг от друга, становится больше не по дням, а по часам. И так 20 лет подряд… Как и в России, большинство из них либо вовсе не воцерковленные, либо только Пасху знают. Богатых – мало, но много молодых специалистов, а в основном люди, приехавшие на трудные заработки.

Так что главное в церковной работе – это миссия. Как и в самой России.

Может быть, здесь легче, чем в России, установить первый контакт с людьми: приходы стали «естественным» местом, куда мигранты тянутся встретиться друг с другом, найти совет, помочь друг другу, познакомиться.

Трехсвятительский собор в Париже – и это, без сомнения, благодаря организаторскому таланту архиепископа Корсунского Иннокентия и настоятеля игумена Нестора (Сиротенко) – «вышел в передовые» по своим результатам. Прихожан так много, что хотелось бы раздвинуть стены храма. Здесь и дети белых эмигрантов, молодые ученые, украинцы, молдаване, грузины, женщины и мужчины из всех регионов России. Кружки по изучению Священного Писания, паломничества, лекции по христианской биоэтики, подготовка к таинствам. Помощь в освоении французского, в поисках работы, социальные консультации. Мне говорили, что и в Италии, и в Испании, и в Португалии приходы Русской Православной Церкви стремятся достичь такого же охвата. Нам необходимо больше священников, больше книг, больше средств!

Осенью, благодаря усилиям иеромонаха Александра (Синякова), под Парижем открывается духовная семинария. Вскоре должно быть принято решение о закладке строительства большого нового собора. Есть во Франции замечательный священник отец Алексий. Он от Русской Церкви окормляет православных в Иностранном легионе.

– В заключение беседы позвольте сердечно поздравить вас, уважаемый Никита Игоревич, с 75-летием и с вручением высокой патриаршей награды – ордена святого благоверного князя Даниила Московского. Что бы вы хотели пожелать читателям сайта «Православие.Ру»?
– Церкви и Православию я обязан тем, что хоть как-то сохранил себя: и в сталинском Ульяновске, и во внутренней тюрьме на Большой Лубянке, и в мордовских лагерях, в последующих перипетиях и испытаниях.

Мои малые усилия вознаграждены слишком щедро, моя благодарность Церкви и патриарху за награждение – велика. Радуюсь тому, что у Русской Церкви такой Предстоятель – миссионер, реформатор, верный Преданию и традиции, знающий и любящий Европу.

Хотелось бы, чтобы читатели «Православия.Ру» помогли бы движению за возврат прежних названий городов, улиц, мест. За то, чтобы дети освобожденной страны не ходили бы в школу на 2-й Советской через площадь Свердлова и проспект Дзержинского и т.д. Чтобы с Красной площади уехало бы Щукинское строение и его обитатель: миазмы, исходящие от убийцы царственных страстотерпцев и российских новомучеников, столь же токсичны для души нации, как и прежде.

Хотелось бы, чтобы Церковь чаще вспоминала о том, как Творец поручил Адаму уход за сотворенным, и чтобы она призывала верующих к большей природоохранной сознательности, к заботе о растениях, о воде, о животных. Вспомним святых Фрола и Лавра, Сергия Радонежского и Серафима Саровского. Это сегодня необходимо для России!

Читателям «Православия.Ру» желаю такой же милости и благожелательности судьбы, какие даны были мне. И, конечно же, частого чтения этого такого интересного и хорошо скомпонованного интернет-ресурса.

Беседовал Михаил Киселев
22 июля 2009 года
Источник: ПРАВОСЛАВИЕ.RU .   

Никита Игоревич КРИВОШЕИН: статьи

Никита Игоревич КРИВОШЕИН (род.1934) - переводчик и писатель, общественный и политический деятель русской эмиграции, Кавалер ордена Святого Даниила III степени: ВидеоИнтервью | Статьи | Проза | Аудио | Фотогалерея.

ПОСЛЕДНИЙ РЕПАТРИАНТ

На II Международной конференции “Нансеновские чтения” в Санкт-Петербурге (27-29 октября 2008) собрались вместе исследователи и “объекты” их исследования – люди, семейно и биографически связанные с репатриацией, с добровольным, сознательным возвращением политических эмигрантов в бывший СССР: Михаил Никитич Толстой, внук Алексея Толстого, один из организаторов петербургской встречи, я сам и еще несколько эмигрантов. В ходе заседаний один из выступающих вдруг “перекрестил” Льва Давыдовича Троцкого в эмигранты, что мне показалось парадоксальным. Почему тогда не сказать, что первый репатриант, к тому же более чем везучий, был Владимир Ильич Ленин? Его возврат из Цюриха оказался настолько успешным, что этот репатриант продолжает пребывать в центре Москвы и излучать вредные волны, а Санкт-Петербург (к сожалению, не только он) и поныне насыщен ленинской топонимикой.

Итак, кто репатриируется? Эмигрант. А кто есть эмигрант? Видимо, наиболее точное определение было дано А. И. Солженицыным: “Эмигрант – это тот, который строит свою жизнь так, чтобы смочь вернуться в страну исхода, или, в случае невозможности, ускорить время этого возвращения”.

Начавшийся в 90-е годы прошлого столетия и с тех пор все нарастающий выезд на Запад молодых специалистов и рабочей силы из постсоветского пространства к предмету “эмиграция” не относится никак: это явление миграции, наподобие приезду поляков-шахтеров или испанцев в довоенную Францию. Молоканов и духоборов, высланных из империи и оказавшихся в Канаде, а также этнических немцев и евреев, покинувших Россию начала ХХ столетия и позже – СССР, также нельзя считать эмигрантами. Они уезжали из России, “отряхнув прах от ног своих”, заклявшись и думать о возврате, невзирая на любые перемены в стране исхода. Психологически естественно, что сегодня они склонны отрицать реальность падения Советов, перед ними стоит задача ассимилироваться.

Еще из Солженицына: “Первая эмиграция уходила от пули, вторая от петли...”. Советы сознательно с самого начала стали проводить политику заманивания тех, кого поражение в Гражданской войне заставило покинуть Россию, – для их последующего уничтожения или “обезвреживания”. Призывы к возвращению обыгрывались мотивами ностальгии “по кусту рябины на дороге” (Цветаева), сопровождались обещаниями “простить” участие в Гражданской войне, а то и посулами хороших окладов и почета “спецам”. Люди ехали, их сажали. Движение репатриации, которое возникло вскоре после 1920 годов, захватило многих. Его можно рассматривать как “откатную волну”, а возвращенческим волнам можно вести счет, наподобие эмигрантских. Трагична судьба тех врангелевских солдат и офицеров, которые не сели по каким-то причинам на убывающие английские крейсера. Эти люди послушались письменных обещаний большевиков, данных в Крыму в 1920 году. Бела Кун и Розалия Землячка говорили: “Зарегистрируйтесь, вам все будет прощено”. Поверило 5-6 тысяч человек. В Феодосии и Симферополе их всех расстреляли. Результат их страшной “репатриации” был построен на доверии к власти Советов. Именно тогда погиб единственный сын писателя Ивана Шмелева.

В середине тридцатых Советы окончательно установили по всему периметру государственной границы первую “берлинскую стену”: прекратили выдачу паспортов для частных поездок за рубеж. “Невозвращенчество” и репатриация стали процессами необратимыми.

Были и менее рискованные, замаскированные, психологические пути репатриации: остаться в эмиграции, как родители, в “своем языке”, религии, культуре, не слиться с чуждой страной. Отказ от ассимиляции помог этим людям сохранить веру и “русское” мироощущение до наших дней. Вплоть до первых послевоенных лет в Париже существовали Русская гимназия, выдаваемый ею аттестат был эквивалентен французскому бакалавру, в Версале был создан Кадетский корпус под покровительством Великого князя Гавриила Константиновича. Выпускникам предстояло, когда настанет час, освободить Отчизну от большевистского ига! Блестящее образование молодым русским предоставлял колледж Св. Георгия, созданный бельгийскими иезуитами-униатами. Молодежные организации “Витязей” (военизированная), “Соколов”, Русских скаутов, Христианского студенческого движения (РСХД) были активны, в них работали кружки, летние лагеря, хоры... И теперь выпускники гимназии, бывшие “Витязи”, держатся вместе; им под 70 уже, но они по-прежнему двуязычны, многие часто бывают в современной России… Вот у кого “репатриация” оказалась и комфортной и, часто, полезной для России. Но я убежден в том, что и трагическая волна послевоенных “возвращенцев”, “реэмигрантов”, рассеянная по провинциям, по городам Сибири и Центральной Азии, своим простым присутствием, манерой бытия, рассказами, свидетельством, умением работать, хоть на неделю, но ускорила освобождение России, определило характер 21 августа 1991 года.

Это все – о пользе терпения. Но внутреннее репатрианство доводило и до парадоксов. Были русские французы, которые еще до начала Второй войны, до победного шествия Красной Армии, становились марксистами-ленинцами, коммунистами. Это приносило им ощущение причастности к стране исхода, освобождение от состояния изгойства. Немало представителей второго поколения первой эмиграции вступило в ряды французской Компартии. Марина Влади и ее сестры были членами КПФ и, очевидно, тем гасили свой душевный дискомфорт. Покойный граф Степан Татищев, с любовью описанный Солженицыным в “Невидимках”, будучи культурным атташе посольства Франции в Москве, оказал огромную помощь советскому “резистансу”, но был, правда, недолгое время, убежденным членом КПФ.

Мало замечена во Франции и, к сожалению, не переведена в России книга Сергея Самарина “L abolition” (“Упразднение”). Самарин принадлежал одному из последних выпусков Версальского корпуса, “сверхрусского” воспитания и культуры. Все это он упразднил и, отчасти чтобы досадить матери, перешел из православия в марксизм-ленинизм, вступил в КПФ, принял советское гражданство, стал убежденным сталинцем. В 1956 году он впервые смог поехать в Москву, переводчиком. Встретился там с Петром Трубецким и Александром Лермонтовым – оба недавно вернулись из воркутинских лагерей. На обратном пути, в самолете, Самарин плакал. Вернувшись, он отказался от советского гражданства и опять обратился к Церкви.

Еще маршрут, не менее характерный для “переходного поколения”. Вадим Андреев (один из сыновей писателя Леонида Андреева), женатый на дочери эсера Виктора Чернова, участник Сопротивления. Вадим принял советское гражданство и стал рьяным сталинцем, работал в ООН. Будучи в Нью-Йорке, издал в Москве свои, модные тогда, лирико-патриотические воспоминания. Его первое посещение страны пришлось на 1957, тогда он встретился со старшим братом Даниилом, только что реабилитированным (громкое дело Даниила Андреева, Москва, 1949). Благополучно живя в Нью-Йорке, Вадим об аресте своего брата, о лагерях даже не подозревал. А затем у него были встречи с А. И. Солженицыным, вместе с сыном Александром он помог вывозу рукописи “Архипелага”. Последний раз я виделся с Вадимом в Женеве, вскоре после высылки Солженицына: “Никита, вы эти вещи знаете. Как мне избавиться от советского гражданства? – Не хочется с ним умирать...”.

Позволю себе порекомендовать исследователям истории эмиграции заняться “совпатриотической” периодикой послевоенной Франции (газеты “Советский патриот”, “Последние новости”, советский журнал “Родина”...). Увлекательное, почти сюрреалистическое чтение... Некоторые модель “внутреннего комфорта” сохраняли почти религиозно. Можно назвать двух известных репатриантов: долго просидевшую Ариадну Эфрон, дочь Цветаевой и расстрелянного в 1941 Сергея Эфрона, а также Алексея Эйснера, мемуары которого публиковались в “Новом мире”. В эмиграции Эйснер был диаконом, снял с себя сан, стал коммунистом, поехал воевать в интербригады в Испанию и по репатриации сразу же получил положенный “червонец” ГУЛага. Ни Эфрон, которая была на Воркуте, ни Эйснера, отбывавшего срок на Колыме, лагеря не “перевоспитали”. Они освободились после 1954 года, вернулись в Москву. Эфрон так и умерла коммунисткой. Эйснер только в 1968, после Праги, признался друзьям: “Каким я был дураком”.

Недавно известный российский режиссер и актер Михаил Козаков снял замечательный фильм “Очарование зла”. Истосковавшиеся эмигранты приходили в советские представительства и говорили: “Нам хочется вернуться, нам хочется домой, мы здесь больше не можем”. Их собеседники отвечали: “Нам трудно вам поверить на слово, докажите свой патриотизм на деле”. Так, скажем, Сергей Эфрон “доказал” свой патриотизм, став сотрудником НКВД и одним из убийц коминтерновского перебежчика Игнатия Рейсса. После акции Эфрон репатриировался и был расстрелян уже в СССР. Так и генерал Скоблин способствовал похищению генерала Миллера, предал РОВС, свою веру и присягу. Данное ему сотрудниками “ИНО”(внешняя разведка ГПУ) обещание вернуть Скоблина на родину было почти сдержано: его посадили в “свой” самолет, который летел в Барселону (Испания была в то время под контролем интербригад и огромного количества чекистов), говорят, по пути Скоблина из самолета выкинули. Как бы там ни было, он исчез в темноте советской истории. А выданный Советам генерал Миллер оказался на Лубянке, был заприходован туда под фамилией Иванов. Можно допустить, что у него появилось какое-то ощущение “возвращения в страну”; в его деле сохранилось несколько заявлений на имя народного комиссара Ежова с мольбой и с офицерским честным словом, что “он не будет пытаться бежать или как-то проявлять себя”, но умоляет об одном: “скрытно повести его на литургию, чтобы он мог помолиться в русской церкви”. Вместо этого его повезли в крематорий Донского монастыря и умертвили.

Были до войны и “знаковые” репатрианты, которых никто не тронул по возвращении в СССР (Эренбург, Алексей Толстой, генерал Игнатьев, Прокофьев, Куприн, Билибин, Казем-Бек...). Они послужили остававшимся за границей белым эмигрантам своеобразной приманкой, но каждому из этих “образцово показательных возвращенцев” пришлось свою цену заплатить...

Решение репатриироваться – уравнение сложное, в него входит много неизвестных составляющих. Часто это результат абсолютного неустройства – киноромантика вождения такси по Елисейским полям крайне неуютна. А потому думалось, что поближе к бывшему своему имению или родному городу в российской глубинке все равно заживется лучше, да и язык понятный. Оказалось же, что зашифрованный новояз “Правды” был совершенно невнятен. Во многом решение эмигрантов репатриироваться было результатом полной социальной неприспособленности, неосвоенного языка, отсутствия нужной профессии. Для офицерства и дворянства очень важным моментом в решении вернуться было желание снова служить и приносить пользу России. Вот и моему отцу думалось в 1946, что возвращение даст возможность быть полезным. Желание осталось неосуществленным. Отца почти сразу арестовали. Пользу России он принес, но не ту, что задумывал, не инженерную. А снова “сопротивленческую”! О том, как русские парижане готовились ехать в СССР (а советские чиновники напутствовали: “Лишнего не берите, всем сразу на месте обзаведетесь”), рекомендую прочитать вполне реалистические воспоминания Н. А. Кривошеиной “Четыре трети нашей жизни” или А. А. Угримова “Из Москвы в Москву через Париж и Воркуту” и посмотреть очень похожий на то, как было в действительности, русский фильм “Восток-Запад”. Ехали в теплушках, начиная с Германии, а приезжали и попадали в “фильтрационные лагеря”.

Репатриация предполагает то, что Джон Ле Каре обозначал “сменой лояльности”, а франкоязычный писатель-эмигрант Владимир Волков – как “retournement”, “выворачивание наизнанку”. Название одной из книг княгини Зинаиды Шаховской, написанной в 60-е годы, – “Моя Россия, перерядившаяся в СССР” (“Ma Russie déguisée en URSS”) – помогает понять психологический и даже идеологический “кульбит” репатриации. Эта маскировка СССР под Россию, начавшаяся в 1940 и завершенная в 1943, была одним из самых производительных инструментов обмана и заманивания “белых” русских. Особенно после Победы в 1945 году.

Одной из исходных аксиом репатриации служит английская максима “My сountry – right or wrong” – “Моя страна, права она или не права”. Таков был подход Деникина к проблеме в 1942 году: когда к нему обратились нацисты с предложением сотрудничества, он решил: “Пусть большевистская, но родина – Россия, и мы отказываемся воевать против нее”.

Моего отца в 1944 арестовало гестапо – за работу в Сопротивлении и за то, что он завербовал офицера главного штаба вермахта во Франции майора Бланке. То был офицер, принесший присягу, но ставший убежденным антинацистом. Он сам предложил отцу услуги, сказав: “Хочу помочь не за деньги, мечтаю помочь ускорить исчезновение гитлеровского режима”. Такова “зеркальная” смена лояльности к своей стране, подобное явление характеризует и движение власовцев во время войны.

Наиболее трезвые добровольные репатрианты, но их было очень мало, понимали, что возвращаются в нелегитимный режим Советов. Тем не менее, хоть и в незаконный режим, но в родную землю все равно хотелось вернуться и ей послужить. Да, Сталин стал как бы восстановителем “единой и неделимой” России; он возвратил погоны, открыл церкви, прославил Суворова... Мало кто помнит, что во время войны газета “Правда” вдруг перестала выходить с призывом “Пролетарии всех стран, соединяйтесь”, его сменили на “За нашу советскую Родину”. Был распущен Коминтерн, а Сергей Михалков сочинил “Союз нерушимый”... Эмиграция ликовала: вместо “Интернационала” исполняется новый, настоящий государственный гимн. Весь этот компаунд, весь этот набор символики тоже сыграл определенную роль в движении “возвращенцев”, не говоря уж о том, что из СССР приезжали уговаривать эмигрантов такие знаменитости как К. Симонов, Эренбург. Как говорится – “креста на них не было”, они-то знали, в какой капкан наивных людей заманивают! Какой-то епископ, прости Господи, приезжал из СССР, уговаривал и обещал неприкосновенность – в то время, как митрополит Николай Крутицкий в частных беседах шептал: “не езжайте”... Есть церковный и поныне не отмененный принцип, что аморальному приказу человек вправе не подчиняться. Принцип этот закреплен “Социальной доктриной” Русской Православной Церкви. Отношение человека к тоталитарной системе, к стране и к месту ее злодеяний – это вопрос трагический, т. е. не имеющий однозначного удовлетворительного ответа.

Задачу коллективного возвращения ставили перед собой крупные политические объединения. РОВС проблему решал по-своему – путем военного поражения Советов. А вот евразийцы стали совпатриотами: Святополк Мирский вернулся в СССР, отбыл неполные 10 лет в ГУЛаге и умер на Колыме (кстати, в наши дни евразийству удалось идеологически “репатриироваться”, оно возродилось в современной русской интеллигенции). Младороссы тоже признали режим, выдвинув лозунг: “Царь и Советы”. Их “вождь” Александр Казем-Бек стал после войны сотрудником советских спецслужб и закончил жизнь благополучным референтом ОВЦС МП. НТС, ставивший перед собой задачу свергнуть советский строй, свою репатриацию вполне осуществил уже после 1991 года. Многие его руководители вернулись в Петербург и Москву, до сих пор издают журнал “Грани”, работает издательство “Посев”.

Замечу, некоторые из репатриантов так и не захотели прозреть. Тому пример – книга Александра Угримова “Из Москвы в Москву через Париж и Воркуту”. Автор описывает, как полгода ждал, что его придут арестовывать в Саратове: “Вот пришли меня арестовывать трое молодых людей с такими открытыми хорошими русскими лицами”... (Курсив мой. – Н. К.) То же странное состояние души и у одного из персонажей в замечательном фильме Демурова и Эпштейна об эмиграции и репатриации “Не будем проклинать изгнанье”: добровольный “возвращенец” и “сиделец” Данзас, простодушно и со слезами на глазах говорит, что за возможность курить махорку и смотреть, как из газеты скручивается козья ножка, он готов был пребывать в ухтинских шахтах. Умом такого не понять, в такое можно только верить...

Пик возвращения пришелся на послевоенные годы, после опубликования Указа Президиума Верховного совета от 14 июня 1946 года. Этому периоду посвящены ярчайшие дневники Петра Ковалевского. Я хорошо помню, какими галлюцинозами была охвачена эмиграция в 1946 году. Сошлюсь на собственный опыт. У меня с рождения над детской кроваткой висела цветная гравюра императора Николая II. Вернувшись из Дахау, мой отец снял ее и заменил черно-белой фотографией Сталина. Петр Ковалевский рассказывает, как митрополит Евлогий мечтал всю эмиграцию разом перебазировать в Советский Союз. Служились и молебны “за раба Божия Иосифа”... Известный эпизод: адмирал Вердеревский, Маклаков, Ремизов и другие были приглашены обедать к послу Богомолову и Молотову. Молотов звал переезжать: “Знаете, семья не без урода, кто-то, может быть, вас и не поймет, но если у вас будут трудности, пожалуйста, пишите прямо мне”. Жены арестованных репатриантов ему и писали...

Степень ослепления была велика. Патриотические настроения совпали во времени с другим явлением: десятки, сотни тысяч власовцев, перемещенных лиц, казаков, остарбайтеров делали все, чтобы не вернуться назад в СССР. Стоит ли напоминать о выдачах в Лиенце, когда молодые матери убивали своих младенцев и себя, когда люди вешались, чтобы насильно не оказаться погруженными союзниками в грузовики СМЕРШа... Спасшиеся от насильственной репатриации счастливчики скрывались, их рассказам не верили, считали их изменниками...

Если это не трагедия, то кто Софокл?! Вспомню князя Константина Андроникова, который 9 мая 1945 года, когда Париж был увешен флагами пяти великих держав-победительниц, смастерил из простыни и раскрасил домашним красителем русский триколор и вывесил из окна. Он опережающе понял, кто на самом деле победил. Со своей будущей супругой они скрывали, прятали от групп полковника Тавадзе, начальника советской военной репатриационной Миссии, советских перебежчиков, будущих ди-пи, “перемещенных лиц”. А французы в это время терпели на своей территории и похищения белых эмигрантов, и заключения в лагерь Борегар, и насильственный вывоз ди-пи. Это длилось до ноября 1947 года, когда состоялась высылка группы эмигрантов, принявших советское гражданство, когда окончательно закрылся лагерь Борегар, что стало одним из событий начала холодной войны.

Репатриация как социальное явление закончилась, и будем надеяться – навсегда, она закончилась с возвращением А. И. Солженицына в освободившуюся Россию.

Опубликовано в журнале: «Новый Журнал» 2009, №254
Источник: ЖУРНАЛЬНЫЙ ЗАЛ

Никита Игоревич КРИВОШЕИН: проза

Никита Игоревич КРИВОШЕИН (род.1934) - переводчик и писатель, общественный и политический деятель русской эмиграции, Кавалер ордена Святого Даниила III степени: ВидеоИнтервью | Статьи | Проза | Аудио | Фотогалерея.

АВГУСТ ПЯТЬДЕСЯТ ВТОРОГО побег из Ульяновска      
             
Когда погребают эпоху,
Надгробный псалом не звучит,
Крапиве, чертополоху
Украсить ее предстоит.

Анна Ахматова, 5 августа 1940
       
Август 1952-го был для меня судьбоносным, простите за клише.

В конце весны вторая вечерняя средняя школа рабочей молодежи Ульяновска выдала мне безмедальный (по вине дисциплины "астрономия") аттестат зрелости. Эта золоченая ксива оказалась для меня "вольной" - справкой об освобождении.

На дворе всюду зримо-слышимая борьба с космополитизмом и вторая волна террора, начатая в 1949-м, но директор и преподаватели вечерней школы несли бывшим фронтовикам, любознательным рабочим-служащим и исключенным из дневных заведений недорослям весь некрасовский набор вечного, доброго и светлого. Много Толстого, мало Горького плюс уважение и ласка к усталым после работы учащимся. Промывание мозгов по сравнению с дневными школами было практически нулевое.

За два месяца до выпускных я уволился с завода (того самого, с которого, вызвав в отдел кадров, забрали моего отца), где три черных года пробыл плохим токарем по металлу. До увольнения, чтобы регулярно посещать школу, две недели подряд выходил в третью смену (час ночи - семь утра), школа до завода, оставалось время поужинать и переодеться. Третья неделя - первая смена. Уволиться решил благодаря непоказной доброте биолога-систематика, профессора Александра Александровича Любищева (хранятся у меня в Париже его замечательные письма, вывезенные в обход советской таможни; он их мне присылал в Мордовию), его супруги, раскаявшейся - уже тогда! - коммунистки Ольги Александровны Орлицкой, и сестры, простодушной, ветхой антисоветчицы Любови. Любищевы умело, как бы незаметно, с великим тактом пополняли мамин микропрожиточный минимум: она была тогда уже порядком обессилена. Заработок ее сводился к чтению вслух "Происхождения семьи, частной собственности и государства" Фридриха Энгельса и отдельных глав второго тома "Капитала" Карла Маркса двум слепым студентам, мужу и жене, с заочного отделения истфака Педагогического института. И уроков английского двоим ученикам, рабочему авиазавода, мечтавшему о партобразовании, и молодой женщине, приходящей к маме не для знаний, а под флагом милосердия.

Отсутствие медали из-за астрономии наносило удар по мечте о спасительном оставлении Ульяновска и сильно огорчило отца. Зимой 1951-го я поехал в Москву на свидание с Игорем Александровичем, взял на заводе одну из двух положенных в социалистическом раю недель годового отпуска, высидел очередь в справочном МГБ СССР, Кузнецкий мост, 24. Адрес, куда пойти, был указан в письме, полученном от отца, начавшего отбывать на Марфинской шарашке десятилетний срок за сотрудничество с международной буржуазией по ст. 58-4 УК. Лысый майор вручил рукописный листочек: "Новослободская, 45, дата, 12 часов". На мой вопрос: "А где это, что это?" - ответ был: "Сами увидите". Оказалось - Бутырская тюрьма, первая встреча после двух с лишним лет в безвестности, две решетки, два надзирателя, на отце галстук, прокатный - от начальства, как рассказано "В Круге первом". К концу положенных 30 минут услышал: "Ты должен получить медаль". Досада, причиненная астрономией, ни на молекулу не умалила во мне бури и натиска: "Покинуть Ульяновск или никогда не быть".

Так никогда не самоосуществились те репатрианты из Франции, у которых не сложилось вырваться из первоначальных областных центров, куда их внедрило по приезде Переселенческое управление. Не назову их фамилий, но они там, в постсоветской провинции, и ныне доживают - их "я" покалечено навсегда.

Темпов и модуса предстоящей в Ульяновске гибели я не представлял. Риск неизлечимо спиться еще не обрисовался, вероятность ареста и сроков (один потом состоялся), несмотря на круглосуточный страх, еще не осознавались. Но я знал, что оставаться в Ульяновске - это продолжить путешествие на край ночи.

Я мечтал отбыть из облцентра, куда был привезен в вагоне "40 человек, 8 лошадей", шесть дней совсем не кормленный, где в номере гостиницы "Советская" в первую ночь было знакомство с клопами (оккупированный Париж ограничился блохами). Где за школьное сочинение я удостоился двойки за слово "Бог" с заглавной буквы.

Осязаемо мой страх за себя и свой ум, неприятие вдыхаемого воздуха оформились 2 сентября 1949 года на площади Ленина, украшенной статуей работы Манизера. Вся школа была выведена на траурный митинг памяти за два дня до того покинувшего нас тов. А. А. Жданова. Серолицые нелюди на сколоченной трибуне, толпа - даже не фигуранты, даже не массовка - огромная серая лужа. Митинг этот как бы кристаллизовал панику, все разраставшуюся во мне с момента прибытия из Марселя в Одессу 30 апреля 1948 года на теплоходе "Россия".

Стал все чаще настраивать привезенный из Парижа ламповый приемник на привычные для него короткие волны Би-би-си, в войну на французском, глушилка немецкая, а в Ульяновске, на улице Рылеева, 21, - местная глушилка; второй раз за детство и отрочество брутальный удар отца по шее: "Из-за тебя меня посадят". Показалось нереальным.

20 сентября 1949 года сбылся прогноз - отца в тот день взяли. Я в доме обитал на кухне, на лежанке русской печи, с ухватами и горшками. После ареста отца я перебазировался в комнату с мамой - там, утром в шесть и снова в полночь, из-за тонкой фанеры, отделяющей от соседей, гремели михалковские трубы и литавры: "Нас вырастил Сталин..."

Уже тогда стало очевидным, что надо делать ноги из города, где весной-осенью грязь всепоглощающая, а поломанные деревянные мостки, служившие тротуаром, такой плотности, что через десять тяжелых шагов с хлюпом стаскивали с валенок или бурок напяленные на них галоши. Картошка в обед и ужин, трехчасовые очереди с номерком на ладошке, написанным чернильным карандашом, за нарочно мокрым - для лжевеса - сахарным песком. Базар-толкучка со связками иголок для прочистки примусов и требующими ремонта "трофейными" часами.

Здесь царила монополия капусты и лука, морковь - деликатес, а что есть салат - неведомо. Чуть ли не единственно находимое вкусное - темно-коричневая ряженка, она же варенец, продаваемая чувашками. Волосы их были пропитаны маслом, юбок семь одна на другой, обуты в несколько пар валяных черных шерстяных носков. Утром цикорий - эрзац кофе "Победа". Пишу слишком много о еде, но желудок и нёбо помнили парижскую вкусноту - даже по оккупационным карточкам.

На улице 12 Сентября, в память о дне взятия Симбирска красными, - городская тюрьма, колонны зеков, конвой, овчарки, страшно.

Обстоятельного анатомирования культурного шока, растянувшегося на добрую пятилетку, никакой морг не стерпит. Первое мое в пятнадцатилетнем возрасте оформившееся обобщение: "Перестать быть, где есть". Фиг с ними, с ульяновским Карамзинским садиком и мраморной статуей Клио, с гипнотизирующим видом на волжские доплотинные дали...

Мама этой красотой умела хоть ненадолго утешиться.

Исчезнуть отсюда? Но куда? Естественно - назад, в трехкомнатный центр Парижа! Но уже тогда хватало если не понимания, то самого восприятия действительности, чтобы даже в мыслях стараться этого не держать. Нескоро, но и непреодолимо сложился потайной торг с самим собой: готов на ампутацию руки-ноги без хлороформа при условии - обратно в Париж. Фантазмы незаконного перехода государственной границы СССР завелись позже, уже в Москве, потом укрепились в лагере, где, увы, истории дерзнувших и фатально пойманных убеждали в том, что даже мечтать о побеге из страны - напрасный труд.

Так вот и жилось - убыть не знаю куда.

Как только высветилось - в Москву - стало легче. "Три сестры" с их патокой были в тот момент от меня так же далеки, как Катрин Денев. В Москву, где предстояли два раза в год свидания с отцом (пока его не сэтапировали в Тайшет), в Москву, уже тогда мегаполис, где (так казалось) можно было бытовать почти невидимым. Где был малый архипелаг совсем своих, узнаваемых людей - Бруни (в большом составе), Беклемишевы... Где метро, кинотеатры - "Художественный" на Арбате и "Центральный" на Пушкинской...

Когда получилось перебазироваться, нашелся вполне доступный общий читальный зал Ленинки, курилка которого оказалась клубом антисоветчиков, и время установило, что там обошлось без осведомителей. Вот рисковая ставка на доверие, и это при жизни тов. Сталина! Правда, некоторые завсегдатаи этой курилки "в свое время" сели (поэт Леонид Чертков, я сам), одному удалось сбежать (буквально) в Лондон и не слишком там мучиться заочными пятнадцатью годами за измену родине.

И там же - красивейший читальный зал с зелеными абажурами, без очередей и ученой степени легкое в него попадание - библиотекарши выдавали всю коммунистическую печать Франции, ту, где Л. Арагон рассказывал, что Курбэ последний достойный живописец, а начиная с Монэ - уродливый буржуазный декаданс. И толстые журналы "La PensБe" и "Europe", в которых можно было "правильно" напитаться апологией Лысенко или благодарностями французских рабочих Лидии Тимашук за бдительность.

Иностранный отдел симбирского Дворца книги, читалка Румянцевской библиотеки, последние страницы каталога библиотеки Внутренней тюрьмы (Киплинг и Анатоль Франс в оригинале) плюс (в Ульяновске) парижский радиоприемник - передачи на иноязыках не глушились - вот тот буек-парашют, не давший мне разбиться и утонуть.

Из репатриантов-подростков тех лет только одного знаю, у кого, тоже чтением и трудом памяти, получилось не осоветиться (только большая любовь к водке завелась), утвердиться в своей сути - Андрея Волконского. Его родителей Переселенческое управление при Совете министров направило в Тамбов. В этой губернии находилось одно из их семейных имений. По тому же принципу и нас отправили в Симбирск, где было Кривошеинское имение в Языковском уезде.

О жизнеспасительной страсти покинуть Ульяновск-Тамбов мы с Андреем друг другу рассказывали. У него получилось, благодаря музыкальным талантам и непосаженному отцу, покинуть Тамбов в 1950-м. У меня - в 1952-м, но благодаря способности к выживанию, по сравнению с которой умение сорняка прижиться в безводных песках есть круглый нуль. Заслуги в такой энергетике - не более чем в наличии безупречной музыкальности. Это в человеке не взрастишь: либо есть, либо нет.

Побывка в Москве, тридцатиминутное свидание с отцом и перспектива свиданий в дальнейшем, отсеяла мысли о вузах в других городах. В Москву, в Москву - не ламентации, столь милые британским театралам, а, как это у меня позднее было при падении в дагестанских горах, - зацепиться за сук.

За полгода до выпускных в вечерней школе по уговору (и благодаря помощи семьи Любищевых) я уволился с завода, чтобы подзубрить. Вечерняя школа для ее учащихся не являлась самостоятельной административной единицей - каждый был закреплен за местом работы. Состояние как бы социальной невесомости, к которой я успешно стремился всю жизнь, подсказало идею, не стесняюсь, на зависть Макиавелли и Авторханову. Идею, показывающую мою раннюю способность к политической проституции.

То, что в приемных комиссиях столичных институтов встреча будет "мордой об стол", я представить тогда не мог. Но что при моей "анкете" для меня не созовут духового оркестра, было ясно. Дабы анкете этой хоть в малой химчистке побывать, я решил, что для ее обладателя в самый раз будет принадлежность к Всесоюзному ленинскому коммунистическому союзу молодежи. Расспросил преподавателей, которые охотно объяснили: "Надо идти в РК ВЛКСМ по месту жительства".

Молодые люди, короткая стрижка "бокс", галстуки, никакого любопытства ко мне, слов о трех годах на заводе сразу хватило: "Через неделю у нас прямой прием". Кроме меня народа немного, процедура конвейерная, чисто обрядовая, а формальными ответами я лукаво запасся. Сошло абсолютным самотеком, и скоро мне выдали оливкового цвета билет с профилем обитателя мавзолея. Что крещеному православному и жертве ЧК в третьем поколении так поступать не следовало, меня никак не мучило. Этот не кровью подписанный фаустовский пергамент оказался жизнеспасительным уже в августе!

Более ничем моя принадлежность к "молодым строителям" не помечена; разве что один из следователей пять лет спустя попробовал упрекнуть: "Вам комсомольский билет был как хлебная карточка". Увидев у меня начало улыбки, плюнул, а в последних страницах дела - письмо в Московский горком: "Отсылаем вам билет арестованного Кривошеина".

По дарвиновскому принципу выживания уже на третий месяц в институте я начал работать в "Издательстве литературы на иностранных языках"; сперва подчитчиком, а скоро и одним из ценимых толмачей и стал зарабатывать так, что на зимние каникулы вез в мягком вагоне матери в Ульяновск 40 кг столичных продуктов и много гречки.
А за год до этого поездка в Москву для поступления в вуз была в общем вагоне без плацкарты. Когда не везло, доставалась только третья верхняя полка для багажа, не поперечная, а продольная, с отопительной трубой у стенки, к которой, чтобы не упасть, я привязывался ремнем; внизу - обилие снятых валенок и портянки, храп, разговоры с обстоятельным повествованием и подробностями физиологической жизни. Последнего Нина Алексеевна не переносила.

Ульяновск и пять лет в нем постоянного страха, невозможность молодому парижанину, каким я себя ощущал, понять окружающее, недоедание, арест отца, слежка, дистрофия матери выработали во мне черно-белое восприятие этой "реальной действительности" - через ненависть. Потом, спустя годы, я это преодолел. Твардовский и сам тогда не знал великого утверждения, им же потом и опубликованного: "Не стоит село без праведника... земля не стоит". А ведь если бы не высочайшая удельная плотность не то что хороших - замечательных, мужественно-самоотверженных людей в том сталинском мраке, - не сидеть бы мне сейчас за компьютерными воспоминаниями в испанской квартирке.

Всех благодетелей - буквально - не перечислить: не очень молодые люди, приходящие к маме на ненужные им уроки английского; рабочие моего цеха, не бравшие меня с собой выпивать в день получки, хоть я просился - "тебе надо учиться"; на всю жизнь напуганная старушка Языкова в иностранном отделе Дворца книги - мужественно, шепотом, переходящая на старомодный французский; и Александр Александрович Любищев - у него для нас двоих и стол, и натаскивание по математике; и преодолевшая свой страх Надежда Яковлевна Мандельштам: она "конспиративно" назначала маме встречи в бане (не любящей этого места) на улице Водников, и там шепотом они обе в утешение - обменивались воспоминаниями. Был и епископ (на весь город одна, почти пустая церковь), со свечницей как бы тайком передавший нам конверт с малой суммой. Перечень этот не завершить...

С собой в Москву, в сохранившемся парижском отцовском портфельчике я увозил - оный членский билет, свой "безмедальный" аттестат, паспорт с местом рождения "Булонь, Франция", а в графе социальное происхождение - "из рабочих". И еще: в то время я не потреблял ни папирос "Север", ни жидкости "Красная головка" (второе - только по одной рюмке с мамой по праздникам). Но стоило моему московскому плану исполниться, и полгода не прошло, как - полторы пачки "Дуката" в день, а на лестничных площадках - по поллитра "Московской" на двоих, из горла. Конечно же, незамутненное чутье среди многого прочего помогло одолеть и "сорок сороков" (взорванных), как Растиньяк у Бальзака некогда одолел мой родной Париж: "А теперь - кто победит: я или ты!"

У меня было заранее оговоренное место ночлега, на полпути между Бутырґской тюрьмой и Центральным театром Советской армии: Селезневская, 24, кв. 44, кирпичный дом в два этажа, коммуналка на четыре семьи, ниже этажом паспортный стол отделения милиции. Комнатой с антресолями в этой квартире обладал неэмигрировавший двоюродный брат моего отца - Т. Г. Его пьянство, а вскоре и убедительный алкоголизм начались в 1918-м, в еще не конфискованном особняке Морозовых на Кудринской (вблизи от дома Шаляпина). Там, на жизнеопасном пути к белым, застрял мой восемнадцатилетний дядя Всеволод Кривошеин, будущий архиепископ Брюссельский. Они с Т. Г. укрылись в погребе, где было много стеллажей с коллекционным французским вином. Выходили на поверхность - только взять закуски. Дядя, будущий архиепископ, сумел повоевать с большевиками, потом пить отвык, ему предстоял путь в Париж и на Афон, а вот Т. Г. ждал калечащий процесс выковки нового человека, homo sovieticus. Показательным результатом этой операции над человеком стал несчастный Т. Г. Все же он приютил меня, по силам скудно кормил, хотя и вовсе не скрывал, что смертельно боится собственного гостеприимства. Позже, в первые недели после освобождения, и Игорь Александрович получил здесь приют. Три его двоюродные сестры (со страшной советской жизнью), увидев в Москве в 1948 году моего отца, появившегося, как привидение, из Парижа, в квартиру его не пустили: "Не приходи больше, нам страшно..." Проявились они на нашем небосклоне только после десталинизации. Да и с Т. Г. они не общались, утверждая, что в 1938-м он дал показания на родного отца, а потому "его вскоре расстреляли". Правда ли? Он-то меня не боялся, они - да. А вместе с тем были шибко православные. Кто их рассудит? Я любил их всех и по-разному был благодарен всем четверым. Никому из них коммунисты своими расовыми законами ("лишенцы по сословной принадлежности") не дали доучиться, у одной возник жених, но до венчания и его расстреляли.

Т. Г. жил (плохо) преподаванием "музлитературы". Промышленные количества портвейна "Лучший" убедили его в правоте слов тов. А. А. Жданова, и он проклинал Шостаковича с Прокофьевым. Как многие в его поколении, сочинял доморощенные вирши, разговоров о политике не вел.

Не поверите, но при виде его - сгорбленного, шатающегося в обдирках на дачной дороге - сразу становилось ясно: человек из благородных! Ведь и на расстоянии тягловый битюг различается от английского скакуна, даже не ухоженного, как селекционная роза от дачного дичка. Но года через три от рутины и портвейна Т. Г. преставился. Царствие Небесное!

Т. Г. по ходу моих толканий в институты советов не давал, что выйдет из моих стараний, ему было невдомек; завершенного образования получить ему Советы тоже не дали. Если бы не он, то никакой Москвы не видать мне как своих ушей, а значит, двадцать лет спустя, мне и родителям не видать и Парижа.

Большая неспособность к предметам точным и естественным вместе с дерзостью и стремлением обвести-обойти систему определили для меня череду тыканья в приемные комиссии. Она началась в первый день приема документов: задел времени оказался абсолютно необходимым. Недоумевайте сколько угодно - первое место, где я показал взятую накануне и заполненную на Селезневке анкету, был длинный стол с носорогообразными господами в Институте международных отношений. Первый вчитался, передал соседу, а когда тот дошел до конца первого листа, сказал: "Хоть вы учились в школе рабочей молодежи, мы вас принять не можем". Ушел, не спросив почему.

Тогдашний формуляр был составлен умно, я его полностью запомнил (по ходу "оттепели" он в несколько приемов был сокращен и притуплен).

А тогда: место рождения - та же Булонь; социальное происхождение обоих родителей - из дворян; проживали ли вы за границей? - да; есть ли родственники за границей? - да; сражались ли вы или ваши близкие родственники в белых армиях? - да; были ли вы или ваши близкие родственники на временно оккупированных территориях? - дважды да; были ли вы или ваши близкие родственники под судом и следствием? - да, конечно же. Чуть ли не единственный вопрос, на который я ответил отрицательно, звучал: "Уклонялись ли вы от генеральной линии партии?" Уверен, что и сейчас эти листки могли бы позабавить интересующихся современной историей.

Именно это увеселительное действие они произвели с серолицым функционером в приемной комиссии Института восточных языков в Сокольниках, тогда еще не слитого с МГУ.

Мой расчет - французский знаю, вьетнамский выучу, и будет в пользу.

Функционер был один в кабинете, в анкету вглядывался долго. Его охватил явно несвойственный этим людям приступ хохота, как у персонажа плохой кинокомедии. И он не мог остановиться. Вытерев глаза, вежливо сказал: "Извините. Мы вас принять не можем, а если и примем, то на работу не распределим".

Выбор первых двух мест, куда я ткнулся, - далеко не все дети первых секретарей райкомов или первых секретарей советских посольств дерзали мечтать о поступлении туда - воспринимается как сочетание глупости и нежелания считаться со всем до того мной пережитым. Я был подобен персонажу оруэлловского "1984", мною тогда не читанного. При всем моем ульяновском опыте я находился в полном неведении, что такое антиутопия. Попросту - был дураком, без писаного закона и без смирения с беззаконием. Виртуальное абитуриентство в этих кузницах номенклатуры "безумством храбрых" не назовешь.

      Третье место, куда я поехал, был филологический факультет Университета на Моховой. Рассуждение: французский знаю, освою другой, и будет в пользу. Заметьте: МГИМО, ИВЯ, МГУ - некая советско-иерархическая нисходящая этого маршрута очевидна.

Приемная комиссия на втором этаже казаковского здания с полуротондой. Объяснить не могу, но состав воздуха в помещении приема документов был обоняемо другим по сравнению с двумя предыдущими вузами. Не те сверстники в очереди, не те преподаватели-чиновники.
    
"Подождите..."

Скоро ко мне подошел человек в хорошем костюме, седоватый. Жалею, что в памяти не осталось точно, как он представился - вроде зам. декана Романов. Деканом тогда уже был очень всем запомнившийся Роман Самарин. В обращении - расположенность, в голосе - сочувствие: "Вы должны знать, что с такой анкетой мы вас принять не сможем. Подумайте: или сдавайте у нас и с экзаменационным листком поступайте в другое место, либо сразу попробуйте в другой институт". Первый человеческий подход! Спонтанно: "Попробую в другое место". И почувствовал как бы облегчение!

Все эти недели больших надежд я ни в кино, ни в музей, вообще никуда, кроме Селезневки.

Близкая по Парижу Нина Рещикова перебазировалась в СССР в 1947-м. Нина поступила (чудо) на педагогический французский факультет Института иностранных языков, еще не имени Тореза, на Метростроевской. Вскоре вышла замуж за художника, москвича Ивана Бруни, и это избавило ее от распределения в глушь. Поехал к Нине и все рассказал. Ей пришло в голову (не мне) - попробуй к нам в ИНЯЗ.

К тому моменту трижды испытанное "мордой об стол" стало давать во мне накопительный эффект, микстуру сильного отчаяния, сознательной ненависти, понимания, что ждет возврат в Ульяновск и отступать некуда. С этим составом внутри себя поехал на Остоженку-Метростроевскую, в тогда не совсем осыпающееся красивое здание, созданное архитектором Жильярди. Время после обеда, те же столы в коридоре на втором этаже. "Подождите". Спустя некоторое время: "Вас хочет видеть директор".

Табличка: "Пивоварова Варвара Алексеевна, директор". Неприглядный кабинет, большой Ленин на стене, гладкая прическа, широкий белый воротничок, платье коричневое, как бы гимназическое. Взгляд бесцветно пристальный. Первая ассоциация - по внешности и поколению: Екатерина Федоровна Тупицына, директор первой средней школы Ульяновска (до нее в этой должности был отец А. Ф. Керенского), там я был год, и именно она мне ставила двойки за сочинения, где слово "Бог" я писал с заглавной.

Пивоварову пробовал "пробить" в Гугле - результат плачевный: только годы начальствования в институте; на сайте партийных работников - упоминание о четырех военных годах, когда была заведующим сектором школ ЦК ВКП(б). И все. Доцент политэкономии. Говорили - карьера началась с курсов ликбеза Буденновской дивизии. Ее сестра - освобожденный секретарь парткома Издательства на иностранных языках. Вот и вся на сегодня гласность.

Заявление о поступлении я заполнил на переводческий факультет. Состоявшийся с Пивоваровой первый диалог остался в памяти не слабее арестов и других травм. С немалыми перерывами общение наше длилось затем более пяти лет.
"Почему вы хотите стать переводчиком?" - "Потому-то..."
"Почему вы выбрали наш институт?" - "Из-за того, что... знаю, что есть репатрианты, которые его окончили и были очень довольны".
"Вы с ними встречаетесь?" - "Да".
"Организации создаете?"
Клянусь, хоть и не положено, в стенографической достоверности приводимой беседы. Да и воображения на такую придумку у меня нет, а память зафиксировала до каждого слога.
В ответ я молчу.
"За что арестован ваш отец?" - "Не знаю, считаю, что неправильно".
"Что делал ваш отец во время Гражданской войны?" (все это уже в анкете) - "Был в армии генерала Врангеля".
"Белогвардеец, значит?" Молчу.
"А что делал ваш отец во время Отечественной войны?"

Тут у меня в голове нарисовался благоприятный поворот разговора: "Участвовал в движении Сопротивления, был арестован Гестапо и отправлен в Бухенвальд". - "Значит, провокатор?!"

Не договорила она последнего слога этой реплики, как меня хватило состояние аффекта, помрачения, запомнилось только отрывочно: что-то подобное произошло в жизни еще один раз, как говорится, на личной почве, и то в четверть силы. Враз перегорели предохранители выживания, обезопасивавшие меня все шесть лет с приезда в СССР. С тех пор мне понятно, что состояние аффекта есть смягчающее обстоятельство.

Сантиметрах в двадцати от меня пребывал зеленого мрамора письменный прибор - две чернильницы, длинная держалка для ручек, плотный поддон. В одно мгновение прибор мною поднят и грохается об стол. Сколько помнится свой голос - не в крик, а скорее как бы в рычание... Но ни смысла, ни последовательности изложенного не могу восстановить. Сводилось к тому, что не отбуду из Москвы, пока ее не накажут, что дойду до всех инстанций, что мне терять нечего, а ей лучше бояться, и сильно!

Когда меня отпустило, в кабинете стояла секретарша, моя собеседница была сера лицом и тихо сказала секретарше: "Идите".

Я даже не испугался сам себя, а медленно отходил, возвращалось дыхание.

Заговорила Пивоварова: "На переводческий я вас принять не могу, на факультет английского языка тоже (?), подавайте на факультет французского языка. Учтите, что, когда будет распределение, я вас направлю в Казахстан. Оставьте документы в секретариате".

Секретарша назвала день, когда прийти за экзаменационным листком. Инстинктивно ни Т. Г., ни кому другому эту надреальную "беседу" не пытался воспроизвести, не хотелось.

Восприятие Пивоваровой моего монолога и поведения, ход ассоциаций и рассуждений, приведших ее к тому, чтобы дать задний ход, мною поныне не разгаданы, и если изыщется советолог-психолог, который расшифрует, - благодарность моя большая. Одно неопровержимо: от нее ко мне никогда не поступало ни молекулы сочувствия или человечности. Это неопровержимо устанавливается пятью с половиной годами нашей дальнейшей редкой, но всякий раз насыщенной, взаимно отторгающей ненависти (можно допустить: сословной?).

Конкурс был в те годы не устрашающим, о том, что не выдержу, и не думал, но вспомнил обмен репликами с коллегой-фрезеровщиком в инструментальном цехе незадолго до ухода с завода: "Никита, получишь аттестат, что делать будешь?" - "Постараюсь поехать в Москву, в институт". После паузы: "Наполеоновские мысли у тебя".

Человек был несомненным носителем народного здравого смысла.

Через несколько дней поехал на Метростроевскую за экзаменационным листком. Те же длинные столы приемной комиссии, меня просят подойти к ее председателю. Женщина с округло-серым мучнистым лицом, с изобилием макияжа, такими часто были в те годы офицерские жены. Фамилию запомнил - Миронова. Потом узнал, что она была бессменным секретарем парткома института. "Вы иногородний, для сдачи вступительных необходима прописка в Москве". - "Но ведь многие приезжие сдают без этого?". Чуть улыбка, и по-французски, с малым акцентом: "Comparaison n"est pas raison" ("Сравнение - не убеждение"). Листок вручила.

Найденный ими ход был изобретателен, как бы неотразим и вел к окончательному решению вопроса моего поступления. И если бы не расположение коммуналки на Селезневской, то эпизод этот для меня мог оказаться похуже любого Ватерлоо для императора Наполеона! Пол-этажа ниже квартиры - отделение милиции, и, выходя с работы, сотрудники этой структуры охотно спускались с Т. Г. в соседние палатки "Пиво-воды". Странно, но Т. Г. стал для них одним из собутыльников-собеседников, а с женщинами, работавшими в отделении, общалась обитатель коммуналки тетя Клава, из раскулаченных, не очень грамотная. Каждый раз, когда я уходил, она мне говорила: "Никит, как что, скажи про себя: "Помяни, Господи, царя Давыда и всю кротость его", - и все получится".

Помогло.

Вдвоем с Т. Г., захватив домово-квартирную книгу, мы спустились в паспортный стол. Наличие паспорта, аттестата, экзаменационного листка и привычного человека без труда привело к согласию на месячную прописку.

Увидев штамп в паспорте, Миронова посмотрела на меня озадаченно.

Экзамены я сдавал легко, что завалят - мысли не было. А зря - могли. С Васей Бруни вдвоем поехали смотреть вывешенные списки принятых, и там я, по алфавиту.

На факультете, где училось пятьсот человек, было только четыре студента мужского пола: на пятом курсе ни одного, на четвертом один, немолодой латыш, на третьем единственный - одноглазый, на первом - безногий, Эдуард Иванов, его потом таскали, после того как меня взяли. И - Никита Кривошеин.

Одежды после нашей репатриации, кроме валенок, ватника, ушанки, практически не покупалось. Донашивал отцовское, мне коротковатое. Поначалу за спиной хихиканье номенклатурных дочерей было дискомфортным, но скоро прекратилось и то и другое.

По совету Нины Бруни пошел в одну франкоязычную редакцию, потом в другие, скоро оказался завален работой и - нарасхват. А потом и собственная пишущая машинка из комиссионного магазина на Арбате возникла, источник многих рублей за переводимую на французский язык ложь. Попутно - привыкание к табакокурению, потреблению алкогольных напитков, интуитивное нахождение сверстников, настроенных враждебно к существующему строю, писание в инстанции о деле отца... Первые каникулы в Ульяновске: увидел то, от чего спасся.

Но оставался квартирный вопрос: продолжать физически пребывать у Т. Г. невозможно, хотя благодаря ему прописка там без труда стала студенческой, годовой. Владимир Николаевич Беклемишев вспомнил о пожилой даме, начинавшей трудовой путь в личной канцелярии моего деда Александра Васильевича. У Советов до нее руки не дошли, и она, бедствуя, доживала с другой такой же дамой в двадцати минутах от станции Железнодорожная Курской ветки, бывшая Обираловка - кто помнит "Анну Каренину".

Мое появление для нее было как из рассказов Гофмана или, тогда этого не знали, некоей булгаковщиной. Закуток для меня нашелся рядом с сенями, смежный со стойлом коровы. Холодно, вставать очень рано, но и возвращаться из города рано не с руки - хотелось и в кафе, и с новыми друзьями посидеть. Записался на прием к Пивоваровой, попросил предоставить место в общежитии института (шестиэтажное, в центре, на Маросейке, роскошное - четыре человека на комнату).

Блиц-прием: "Вы места в общежитии не получите, даже заявления не подавайте".

Память стала восстанавливать частые разговоры ульяновских и других репатриантов о Переселенческом управлении при правительстве. Наивных белоэмигрантов, вернувшихся из свободного мира, эта служба распределяла по городам, часто по признаку, как я уже писал, бывших имений. Кому повезло - в Ташкент или Алма-Ату, там никого не посадили. Переселенческое управление покупало билеты, выдавало подъемные, связывало со своими отделениями в областных городах. В Ульяновске от зав. переселенческим отделом облисполкома Веры Григорьевны Золиновой мы впервые услышали утверждение: "Органы никогда не ошибаются". Когда мама сказала, что не в силах стать уборщицей в парикмахерской, Вера Григорьевна дала ей подписать отказ от трудоустройства.

Нужда песенки поет: вспомнил, что много слышал хорошего от еще не посаженных бывших парижан о некоем Пронине в Центральной переселенчеґской службе. По наитию изыскал малолюдное Переселенческое управление, оно оказалось на Софийской набережной. А там нашел Пронина - с сильно выдвинутыми верхними зубами. Рассказал о посадке отца, заводе, поступлении в ИНЯЗ, о необходимости общежития. О Пивоваровой, конечно, ни слова. Не прерывал, вопросов не задавал.

"Мы сейчас напишем в Министерство высшего образования, а вы сами им отвезете". Письмо на полстраницы: просим содействовать такому-то в получении места в общежитии.

Пронин был одним из носителей "блуждающего", безмолвного добра - полностью вытравить совестливость у большевиков не получилось, в том числе и среди номенклатурщиков, даже лагерных надзирателей и соседей по коммуналкам... Ни Феликс Эдмундович, ни Николай Иванович Ежов с Лаврентием Павловичем добро не выжгли. Предположу, что советская власть развалилась во многом из-за этой неудачи. В Китае совсем по-другому, тамошние коммунисты в соцсоревновании одержали над советскими полную победу по результатам уничтоженных и уничтоженного.

В Министерстве высшего образования, на улице все того же Жданова, меня направили в приемную зам. министра Прокофьева (все эти фамилии поныне занимают свои ячейки в моей памяти). Секретарша прочла, сверила данные. "Вам напишут".

Время - конец октября. Вызывают к директору. Секретарша: "Вам предоставляется место в общежитии". Существенно: Пивоварова тогда отсутствовала несколько недель, чего я знать не мог. Везение.

Очень быстрое оформление, вселение. Без преувеличения - счастье. Не упустил зайти на Софийскую набережную поблагодарить. Пронин слушать не хотел, ждал, чтоб ушел.

Вызов к вернувшейся Пивоваровой. Багровая. "У меня дети погибших в Отечественную войну по углам ютятся, а тут сын врага народа получает место в общежитии! Что вы сделали?"

Я сразу смекнул, что бумагу от министерства ей не отыграть и вместо ответа развел руками. Она поняла, что сделать ничего не сможет. "Идите".
       
В эту первую московскую зиму сложилась нараставшая уверенность в близости конца света или почти желанной войны. Как в лагерных куплетах того периода:
А теперь мы сидим на Лубянке
И лелеем надежду одну,
Чтобы наши спасители янки
Развязали скорее войну.
А почему, потому что мы фашисты,
Лагерь стал для нас родимый дом.
Первым делом перережем коммунистов,
Ну а янки, янки выгоним потом.
Не страшны лагеря и кондеи,
Нас чекистам теперь не сломить.
Даже сталинские ротозеи
К дяде Сэму уходят служить.
       
Отец мне рассказывал, как его солагерники взывали к ядерному удару: "Лучше ужасный конец, чем ужас без конца". Апокалиптическое "накануне" в прошлом бывало нередко, оно сопровождало и эпидемии и Наполеона.

Наступило 13 января 1953-го - увертюра светопреставления: "Подлые шпионы и убийцы под маской профессоров-врачей!"

В этот вечер, в гостях у однокурсницы на Большой Бронной, встречаю ныне покойного студента философского факультета Мишу Грисмана, ставшего официозным поэтом М. Курганцевым. Почти слезы: "Нам все дали, а мы чем отплачиваем..." Как самого себя не похвалить? Ответил, что это вымысел и что станет еще хуже. Присутствовало человека четыре, никто не донес.

В эти же недели я сдаю зачет по истории партии. Готовлюсь как могу. Последний вопрос доцента Зайцевой (белый воротничок, как у Пивоваровой): "А что сказано на 54-й странице труда товарища Сталина "Экономические проблемы социализма в СССР"?" Молчу. А она: "Сказано..." - и фразы четыре наизусть. Но зачет поставила.

По этим метам в календаре и в памяти устанавливаю, что ужин с Анной Андреевной Ахматовой состоялся до ареста врачей и до экзаменов. Очевидно, ноябрь или декабрь 1952-го. Вася Бруни после моего поступления в институт повел меня к Константину Абрамовичу Липскерову, сказав: "Тебе будет близко к нему заходить". Он жил стена в стену с ИНЯЗом, в сохраненном за владельцем в Померанцевом переулке особняке филолога Сергея Шервинского. Из особняка не выселяли, случай уникальный - отец Шервинского, видный врач, пользовал Ленина.

Безавтомобильная Москва, беззвучные - тем и страшные - толпы в черных ватниках и пальто, которые, рыдая, будут следующим мартом друг друга усердно давить, стремясь узреть гроб с вождем. У Липскерова этот макаберный антураж забывался. Поэт и переводчик, когда-то он учился живописи, иллюстрировал Гофмана, с юности увлекался Востоком. То ли переводами Низами и Саади, то ли еще как, он стал обладателем дивных картин (аж собственный Фрагонар у него висел!).

Чуть ли не с третьей фразы после нашего знакомства Константин Абрамович сказал: "Как жалко, что вы не появились у меня на той неделе, я продал замечательный портрет работы Павла Кузнецова, а на нем была табличка "Из коллекции А. В. Кривошеина", я бы вам картину отдал". После того как узнал его лучше, я понял, что это были слова, сказанные не из светской вежливости.

На втором этаже особняка две просторные комнаты. Несмотря на почти молодой возраст, Константин Абрамович выглядел глубоким стариком. То ли инсульт у него был, то ли паралич и почти утраченное зрение. Вася Бруни к нему ходил, готовил чай-кофе и читал вслух, но, наверное, ему это поднадоело. Попросил меня о том же. Память о парижских квартирах преуспевших эмигрантов у меня оставалась. Так что старая русская и английская мебель не удивляла, как и полный набор журналов "Аполлон", "Мир искусства", "Весы". Красивый автопортрет Михаила Кузмина. На верхней полке - небольшая, в золотой раме, жанровая сцена письма Буше: она в кружевах на качелях, он сзади подталкивает. И еще много чего - для головы, зрения и в большую радость. Константин Абрамович обо мне расспрашивал мало, главное в биографии выяснил за один разговор. Заходил я в среднем раз в неделю. Он просил, чтобы чай был крепким. Потом: на такой-то полке, в таком месте сборник Вячеслава Иванова, такая статья. Или стихи Елены Гуро. И тому подобное. Собственных переводов и стихов не касался. Иллюстрации Льва Бруни к Низами в переложении Липскерова я смотрел на Полянке у Нины Константиновны, вдовы художника, близкого к "Бубновому валету". То, что называют "действительностью", в наших разговорах с Константином Абрамовичем как бы не существовало.
       
* * *
"У меня будут гости, которые хотят с вами встретиться. Приходите вечером такого-то дня".

Были две дамы: Анна Андреевна Ахматова и... даже не совсем стыдно, что фамилии спутницы Анны Андреевны, ее вида и слов не запомнил совсем: ее молчание прерывалось исключительно необходимыми по ходу ужина фразами, иногда адресованными мне улыбками. Полагаю, что дама была из семьи Ардовых.

Об Анне Андреевне мои представления сводились к двум моментам. В Париже в возрасте приблизительно десяти лет я освоил довольно беглое чтение кириллицы и с годами все чаще стал открывать родительский библиотечный шкаф. Наиболее четко остались в памяти малоформатные книги, стихотворные сборники берлинского издания "Петрополис" - с ятями. Были там "Tristia" Мандельштама и "Четки". Не исчезло отроческое восприятие сборников - и визуальное, бумага, и даже, казалось, звуковое. Конечно, не "содержание". Я знал ждановские постановления, новояз, но все это у меня никак не увязывалось ни с личностью, ни с поэзией автора "Четок".

Весь вид человека, лицо, голова, руки, фигура, взгляд, голос и его постановка, замечательная по сочетанию скромности и безупречности одежда, неторопливый темп речи и способность, не прерывая, слушать - все это так, как будто было вчера. Сказанное можно свести к слову "красота", но суть тогдашнего восприятия шестидесятилетней Анны Андреевны - это скорее заворожившая сила. От знакомства и до прощания ощущалась в ней отстраненность от говоримого и собеседников. В самом начале ужина (было и белое грузинское) Константин Абрамович заметил: "Анна Андреевна хотела вас порасспросить".

Она тут же сказала, что у нее сын сидит и что она знает, что с моим отцом то же самое. И что я хлопочу. По тому времени большая редкость.

Разговор с самого начала пошел естественно. Кто ее сын и отец сына, я не знал, она не уточняла, а только выяснилось, что по третьему разу посадили - в ту же осень 1949-го, что и моего отца. Она попросила о положении отца рассказать подробнее. Я говорил о хождении в приемную МГБ на Кузнецком, в приемную Главной военной прокуратуры на Кировской. Как там лаконично хамили после длинных очередей, а иногда и с угрозами. Говорил, как моя мать и я писали многажды в "инстанции", в какие сроки, за какими подписями и в какой одинаковой редакции приходили (всегда!) ответы. Мотивы и обстоятельства нашей репатриации Анну Андреевну вроде не интересовали. (Не хотела проявлять насмешливости? Наоборот, понимала, как нечто естественное?)

Следующая тематика - отправка посылок в лагеря. Вес и ассортимент продовольствия, посылаемого из столицы в провинцию, был ограничен. Иначе весь "Елисеев", еще тогда преизобильный, и все другие московские продмаги разъехались бы по необъятным просторам. Посылки принимались в открытом виде и заколачивались прямо у окошка. Я поделился адресами двух, методом проб и ошибок изысканных мной отделений связи, где девушки, за рубли, украдкой, давали заколачивать фанерный ящик, не заглянув, что внутри. Анна Андреевна эти адреса переспросила, явно - чтобы запомнить. В какой-то момент всеми почувствовалось, что сводить беседу к этим конкретным сведениям вроде неловко. Наступила пауза перед сладким. У Анны Андреевны сменился тон. Обращаясь уже не только ко мне, она заметила: "Вот все мы здесь сидим, любим Достоевского и не любим Толстого. А я знаю почему - Толстой смертельно завидовал Достоевскому, потому что тот на каторге побывал. Толстой бил себя в грудь и приговаривал: "Хочу в тюрьму, в настоящую, чтоб со вшами была"".

Вскоре я откланялся. Константин Абрамович скончался почти ровно год спустя, в октябре 1954-го. Насколько я знаю, его коллекция была рассеяна очень не похожим на него братом, фотографом ТАСС.
       
* * *

Шесть месяцев спустя, 30 июня 1954 года, двое старшин вывели моего отца из 2-го подъезда Лубянки. Один из них нес узел, в нем среди тряпья и скарба - кусок ржаного хлеба. Когда отец укладывал имущество, старшина заметил: "Пайку возьмите - пригодится". Освобождение состоялось в силу постановления от 14 июня 1954 года Комиссии по пересмотру дел: "О прекращении дела по обвинению И. А. Кривошеина в соответствии со статьей 204б УПК РСФСР". Статья эта - "Недостаточность улик". То есть "сотрудничества с международной буржуазией" полуторагодовому следствию установить не удалось. Арифметически 16 суток, следующие за постановлением (14-30 июня), Игорь Александрович содержался вдвойне незаконно. Но не это было самым досадным в его отсидке.

Мы с отцом сразу поехали к Т. Г. (там комната пустовала), потом чередовали Селезневку и дачу Владимира Николаевича Беклемишева. Рассказывать подробно о "вхождении в плотные слои атмосферы" на пути возврата из тюремной невесомости надо отдельно - габитус его был очень скверный. В первую неделю несколько бессонных ночей по принципу тысячи и одной ночи - сплошные друг другу рассказы, и про отсидку, и про мои злоключения. В том числе - обстоятельно о моем поступлении в ИНЯЗ, а заодно и о попадании в общежитие, которое мы с отцом по ходу наших перемещений посетили.

Недели через две отец говорит: "Устрой прием у Пивоваровой, я хочу ей отомстить".

У директора института были часы приема, я записался. Пришли вдвоем, а я здесь после эпизода с общежитием не был. О том, что за месть, я отца не спрашивал - думал, мне будет приятный сюрприз. Так и получилось.

Варвара Алексеевна приподняла брови, увидев меня не одного. К тому моменту Игорь Александрович смотрелся уже не совсем доходягой. Я молчал. Отец представился, объяснил, кто он и откуда. Важно отметить: у него была одна из первых по времени реабилитаций, как бы эталон следующих репатриантских дел. Скоро таких, как он, репатриантов много было выпущено прямо из лагерей, но уже без переследствия. Кроме прекращения дела врачей и ликвидации Берии, ничто никакого ХХ съезда с десталинизацией не предвещало.

Игорь Александрович разъяснил: "Сын мне рассказал, как в трудное время вы его ласково и заботливо встретили, всячески помогли с поступлением, а потом и устройством в прекрасное общежитие. Справедливость и закон восторжествовали, я полностью оправдан и не мог не прийти сказать вам - спасибо". По ходу его недолгого монолога в меня вселился тихий, безмолвный восторг. Я смотрел на папину собеседницу. Тип лица - с восточинкой, так что заметно было, как у нее двигались желваки. Чувство текущего момента и политическая интуиция ей не изменили: "Я выполняла свой долг".

Покинули Пивоварову и пошли в пивной бар на Пушкинской площади. Сидели долго и усердно. Стали просить счет, счета не несли. Игорь Александрович встал из-за столика: "Пойдем. Хоть этот ужин они мне как минимум должны".

Летом 1957-го подошло время государственных экзаменов. Дипломная работа у меня сложилась, по результатам я шел на диплом с отличием (дававший право на "свободное распределение"). Последнее из испытаний - основы марксизма-ленинизма. Может быть, не без некоего мазохизма материю эту освоил оптимально. Объявляют тройку (до свидания, красный диплом)! Преподаватели кафедры французского языка, да и французской литературы об этом узнали, даже не от меня, и возмутились. На последних курсах я им охотно, хорошие люди в большинстве, чем мог помогал (нахождением книг, справками и т. д.). Пошли они делегацией на кафедру Передового Учения: "Вы же человеку диплом портите, он дисциплину ведь знает". Доцент Иван Жолдак, непосаженный ветеран Испанской войны, вспылил: "А вы знаете, за кого просите?" Они тихо ретировались. И рассказали мне. Так что я подлежал распределению на работу.

Мне это было вполне все равно. За институтские годы мне удалось преуспеть и в письменных переводах, и в только начинающемся в Москве синхроне. Незадолго до этих экзаменов Наум Слуцкер, тоже непосаженный ветеран-испанец, зам. главного редактора многоязычного еженедельника "Новое Время", от многолетнего страха ставший очень хорошим человеком, твердо обещал взять меня на постоянную переводческую должность.

Комиссия по распределению заседала в самом кабинете Пивоваровой, тут же деканы и главные зав. кафедрами. Выпускников около ста, ждать долго. Моя очередь. Явно подготовившись к этому моменту, Пивоварова: "Казахстана у меня, к сожалению, нет. Выбирайте между Красноярским краем, Томской областью и Дагестаном". С ходу отвечаю: "Варвара Алексеевна, куда посоветуете, туда и поеду". Повысив голос: "Нет, вы должны выбрать сами". - "Тогда Дагестан". - "Распишитесь".

Я туда не поехал, но сколько счастливых походов по тамошним горам было лет шесть-семь лет спустя! Сколько километров было пройдено с солагерниками Бычком и Пузырем, с замечательным химиком Сашей!

Больше очных встреч с этой сволочью Пивоваровой у меня никогда не было.

Однако заочно директор ИНЯЗа семь месяцев спустя, в феврале 1958-го, безуспешно попробовала сделать мне еще одну неприятность. Шло к концу шестимесячное следствие по обвинению меня в совершении особо опасного государственного преступления. Два следователя, майор И. В. Орлов (из бывших морских офицеров) и старший лейтенант Владилен Алексаночкин (молодой выпускник юрфака), усердно, но скорее беззлобно занимались наполнением аж целых трех томов, мне посвященных. Буквально жизнеопасно доправшивал меня очень неглупый и коварный полковник И. Т. Панкратов. Будучи майором, он в 1951-м выбивал признания из моего отца. Сватовством я никоґгда не занимался, но уверен, что у этого господина с Варварой Алексеевной сложился бы счастливейший брак!

По ходу одного из трех последних допросов Орлов, перейдя на доверительность:
"Никита Игоревич (хоть и молодость, - а по отчеству), а какие у вас сложились отношения с руководством института, где вы учились?"
"Самые плохие".
"Как и положено, мы запросили на вас характеристику. В ответ получили такие о вас выдумки, каких мы никогда ни о ком не видели. К делу приобщать такое - невозможно, мы отослали назад".
Трудно вообразить, что в этой маляве было наворочено, если само ГБ отвергало!.. И правда: когда зимой 1991-го я знакомился со своим делом в архиве ФСБ на Кузнецком, то ничего от ИНЯЗа там не было. Жаль, что сочинение Пивоваровой осталось мне не известным - оно наверняка было сильным.
       
* * *
О грехе гордыни. По отбытии чудом оказавшегося малым наказания я в самом начале 1960-х проживал сперва в Малоярославце Калужской области, потом в Москве, где у родителей появилась однокомнатная кооперативная квартира на Парковой, в Измайлове, в качественном кирпичном доме. К ним регулярно приезжал сосиделец моего отца Лев Зиновьевич Копелев. Мы, несмотря на очевидную его мыслительную непоследовательность, очень его любили и общались с ним вплоть до его кончины в Кельне тридцатью годами позднее.

Как-то, обращаясь ко мне, Копелев сказал: "Анна Андреевна Ахматова была бы очень рада, если бы вы к ней зашли". Ответил я невнятно, и приглашение это хоть меня и удивило, но не вызвало немедленной реакции. Спустя несколько месяцев приглашение повторилось почти с просьбой ответа.

Анне Андреевне после нашего с ней обсуждения хлопот о сидящих и лагерных посылках, думаю, было просто интересно снова встретиться с собеседником, которому очень скоро и самому угораздило попасть на Лубянку и в зону. Тогда у меня возникло состояние "ложной скромности" - кто я такой, чтобы занимать великого человека! Значение Анны Андреевны мне за это время стало понятным. Ложная скромность тождественна великой горделивости: не могу поныне себе этого уклонения от встречи простить. Попробовал, незадолго до того как покинуть СССР, это прощение испросить на красивой, с кованым крестом, могиле в Комарово.

Источник: Журнал ЗВЕЗДА 2013 г.
 Карта сайта

Анонсы




Персоны

АВЕРИНЦЕВ АРАБОВ АРХАНГЕЛЬСКИЙ АСТАФЬЕВ АХМАТОВА АХМАДУЛИНА АДЕЛЬГЕЙМ АЛЛЕГРИ АЛЬБИНОНИ АЛЬФОНС АЛЛЕНОВА АКСАКОВ АРЦЫБУШЕВ АДРИАНА БУНИН БЕХТЕЕВ БИТОВ БОНДАРЧУК БОРОДИН БУЛГАКОВ БУТУСОВ БЕРЕСТОВ БРУКНЕР БРАМС БРУХ БЕЛОВ БЕРДЯЕВ БЕРНАНОС БЕРОЕВ БРЭГГ БУНДУР БАХ БЕТХОВЕН БОРОДИН БАТАЛОВ БИЗЕ БРЕГВАДЗЕ БУЗНИК БЛОХ БЕХТЕРЕВА БУОНИНСЕНЬЯ БРОДСКИЙ БАСИНСКИЙ БАТИЩЕВА БАРКЛИ БОРИСОВ БУЛЫГИН БОРОВИКОВСКИЙ БЫКОВ БУРОВ БАК ВАРЛАМОВ ВАСИЛЬЕВА ВОЛОШИН ВЯЗЕМСКИЙ ВАРЛЕЙ ВИВАЛЬДИ ВО ВОЗНЕСЕНСКАЯ ВИШНЕВСКАЯ ВОДОЛАЗКИН ВОЛОДИХИН ВЕРТИНСКАЯ ВУЙЧИЧ ГАЛИЧ ГЕЙЗЕНБЕРГ ГЕТМАНОВ ГИППИУС ГОГОЛЬ ГРАНИН ГУМИЛЁВ ГУСЬКОВ ГАЛЬЦЕВА ГОРОДОВА ГЛИНКА ГРАДОВА ГАЙДН ГРИГ ГУРЕЦКИЙ ГЕРМАН ГРИЛИХЕС ГОРДИН ГРЫМОВ ГУБАЙДУЛИНА ГОЛЬДШТЕЙН ГРЕЧКО ГОРБАНЕВСКАЯ ГОДИНЕР ГРЕБЕНЩИКОВ ДЮЖЕВ ДЕМЕНТЬЕВ ДЕСНИЦКИЙ ДОВЛАТОВ ДОСТОЕВСКИЙ ДРУЦЭ ДЕБЮССИ ДВОРЖАК ДОНН ДУНАЕВ ДАНИЛОВА ДЖОТТО ДЖЕССЕН ЖУКОВСКИЙ ЖИДКОВ ЖУРИНСКАЯ ЖИЛЛЕ ЖИВОВ ЗАЛОТУХА ЗОЛОТУССКИЙ ЗУБОВ ЗАНУССИ ЗВЯГИНЦЕВ ЗОЛОТОВ ИСКАНДЕР ИЛЬИН КАБАКОВ КИБИРОВ КИНЧЕВ КОЛЛИНЗ КОНЮХОВ КОПЕРНИК КУБЛАНОВСКИЙ КУРБАТОВ КУЧЕРСКАЯ КУШНЕР КАПЛАН КОРМУХИНА КУПЧЕНКО КОРЕЛЛИ КИРИЛЛОВА КОРЖАВИН КОРЧАК КОРОЛЕНКО КЬЕРКЕГОР КРАСНОВА ЛИПКИН ЛОПАТКИНА ЛЕВИТАНСКИЙ ЛУНГИН ЛЬЮИС ЛЕГОЙДА ЛИЕПА ЛЯДОВ ЛОСЕВ ЛИСТ ЛЕОНОВ МАЙКОВ МАКДОНАЛЬД МАКОВЕЦКИЙ МАКСИМОВ МАМОНОВ МАНДЕЛЬШТАМ МИРОНОВ МОТЫЛЬ МУРАВЬЕВА МОРИАК МАРТЫНОВ МЕНДЕЛЬСОН МАЛЕР МУСОРГСКИЙ МОЦАРТ МИХАЙЛОВ МЕРЗЛИКИН МАССНЕ МАХНАЧ МЕЛАМЕД МИЛЛЕР МОЖЕГОВ МАКАРСКИЙ МАРИЯ НАРЕКАЦИ НЕКРАСОВ НЕПОМНЯЩИЙ НИКОЛАЕВА НАДСОН НИКИТИН НИВА ОКУДЖАВА ОСИПОВ ОРЕХОВ ОСТРОУМОВА ОБОЛДИНА ОХАПКИН ПАНТЕЛЕЕВ ПАСКАЛЬ ПАСТЕР ПАСТЕРНАК ПИРОГОВ ПЛАНК ПОГУДИН ПОЛОНСКИЙ ПРОШКИН ПАВЛОВИЧ ПЕГИ ПЯРТ ПОЛЕНОВ ПЕРГОЛЕЗИ ПЁРСЕЛЛ ПАЛЕСТРИНА ПУЩАЕВ ПАВЛОВ ПЕТРАРКА ПЕВЦОВ ПАНЮШКИН ПЕТРЕНКО РАСПУТИН РЫБНИКОВ РАТУШИНСКАЯ РАЗУМОВСКИЙ РАХМАНИНОВ РАВЕЛЬ РАУШЕНБАХ РУБЛЕВ РЕВИЧ РУБЦОВ РАТНЕР РОСТРОПОВИЧ РОДНЯНСКАЯ СВИРИДОВ СЕДАКОВА СЛУЦКИЙ СОЛЖЕНИЦЫН СОЛОВЬЕВ СТЕБЛОВ СТУПКА СКАРЛАТТИ САРАСКИНА САРАСАТЕ СОЛОУХИН СТОГОВ СОКУРОВ СТРУВЕ СИКОРСКИЙ СУИНБЕРН САНАЕВ СИЛЬВЕСТРОВ СОНЬКИНА СИНЯЕВА СТЕПУН ТЮТЧЕВ ТУРОВЕРОВ ТАРКОВСКИЙ ТЕРАПИАНО ТРАУБЕРГ ТКАЧЕНКО ТИССО ТАВЕНЕР ТОЛКИН ТОЛСТОЙ ТУРГЕНЕВ ТАРКОВСКИЙ УЖАНКОВ УМИНСКИЙ ФУДЕЛЬ ФЕТ ФЕДОСЕЕВ ФИЛЛИПС ФРА ФИРСОВ ФАСТ ФЕДОТОВ ХОТИНЕНКО ХОМЯКОВ ХАМАТОВА ХУДИЕВ ХЕРСОНСКИЙ ХОРУЖИЙ ЦВЕТАЕВА ЦФАСМАН ЧАЛИКОВА ЧУРИКОВА ЧЕЙН ЧЕХОВ ЧЕСТЕРТОН ЧЕРНЯК ЧАВЧАВАДЗЕ ЧУХОНЦЕВ ЧАПНИН ЧАРСКАЯ ШЕВЧУК ШУБЕРТ ШУМАН ШМЕМАН ШНИТКЕ ШМИТТ ШМЕЛЕВ ШНОЛЬ ШПОЛЯНСКИЙ ШТАЙН ЭЛГАР ЭПШТЕЙН ЮРСКИЙ ЮДИНА ЯМЩИКОВ