О ПроектеАпологетикаНовый ЗаветЛитургияПроповедьГалереиМузыкальная коллекцияКонтакты

Алфавитный указатель:

АБВГ
ДЕЖЗ
ИКЛМ
НОПР
СТУФ
ХЦЧШ
ЩЭЮЯ


Все имена на сайте

Все имена на сайте

АВЕРИНЦЕВ Сергей Сергеевич
АДАМОВИЧ Георгий Викторович
АРАБОВ Юрий Николаевич
АРХАНГЕЛЬСКИЙ Александр Николаевич
АСТАФЬЕВ Виктор Петрович
АХМАТОВА Анна Андреевна
АХМАДУЛИНА Белла Ахатовна
АДЕЛЬГЕЙМ Павел Анатольевич (протоиерей)
АНТОНИЙ [Андрей Борисович Блум] (митрополит)
АЛЕШКОВСКИЙ Петр Маркович
АЛЛЕГРИ Грегорио
АЛЬБИНОНИ Томазо
АЛЬФОНС X Мудрый
АМВРОСИЙ Медиоланский
АФОНИНА Сайда Мунировна
АРОНЗОН Леонид Львович
АМИРЭДЖИБИ Чабуа Ираклиевич
АРТЕМЬЕВ Эдуард Николаевич
АЛДАШИН Михаил Владимирович
АНДЕРСЕН Ларисса Николаевна
АНДЕРСЕН Ханс Кристиан
АЛЛЕНОВА Ольга
АНФИЛОВ Глеб Иосафович
АПУХТИН Алексей Николаевич
АФАНАСЬЕВ Леонид Николаевич
АКСАКОВ Иван Сергеевич
АНУФРИЕВА Наталия Даниловна
АРЦЫБУШЕВ Алексей Петрович
АНСИМОВ Георгий Павлович
АДРИАНА (монахиня) [Наталия Владимировна Малышева]
АЛЬШАНСКАЯ Елена Леонидовна
АРХАНГЕЛЬСКАЯ Анна Валерьевна
АЛЕКСЕЕВ Анатолий Алексеевич
АРКАДЬЕВ Михаил Александрович
АЛЕКСАНДРОВ Кирилл Михайлович
АРБЕНИНА Диана Сергеевна
АРШАКЯН Лев (иерей)
АБЕЛЬ Карл Фридрих
АЛФЁРОВА Ксения Александровна
БАЛЬМОНТ Константин Дмитриевич
БУНИН Иван Алексеевич
БЕХТЕЕВ Сергей Сергеевич
БИТОВ Андрей Георгиевич
БОНДАРЧУК Алёна Сергеевна
БОРОДИН Леонид Иванович
БУЛГАКОВ Михаил Афанасьевич
БУТУСОВ Вячеслав Геннадьевич
БОНХЁФФЕР Дитрих
БЕРЕСТОВ Валентин Дмитриевич
БРУКНЕР Антон
БРАМС Иоганнес
БРУХ Макс
БЕЛОВ Алексей
БЕРДЯЕВ Николай Александрович
БЕРЕЗИН Владимир Александрович
БЕРНАНОС Жорж
БЕРОЕВ Егор Вадимович
БРЭГГ Уильям Генри
БУНДУР Олег Семёнович
БАЛАКИРЕВ Милий Алексеевич
БАХ Иоганн Себастьян
БЕТХОВЕН Людвиг ван
БОРОДИН Александр Порфирьевич
БАТАЛОВ Алексей Владимирович
БЕНЕВИЧ Григорий Исаакович
БИЗЕ Жорж
БРЕГВАДЗЕ Нани Георгиевна
БУЗНИК Михаил Христофорович
БОРИСОВ Александр Ильич (священник)
БЛОХ Карл
БУЛГАКОВ Артем
БЕГЛОВ Алексей Львович
БЕХТЕРЕВА Наталья Петровна
БЕРЯЗЕВ Владимир Алексееич
БУОНИНСЕНЬЯ Дуччо ди
БРОДСКИЙ Иосиф Александрович
БАКУЛИН Мирослав Юрьевич
БАСИНСКИЙ Павел Валерьевич
БУКСТЕХУДЕ Дитрих
БУЛГАКОВ Сергий Николаевич (священник)
БАТИЩЕВА Янина Генриховна
БИБЕР Генрих
БАРКЛИ Уильям
БЕРХИН Владимир
БОРИСОВ Николай Сергеевич
БУЛЫГИН Павел Петрович
БОРОВИКОВСКИЙ Александр Львович
БЫКОВ Дмитрий Львович
БАЛАЯН Елена Владимировна
БИККУЛОВА Алёна Алексеевна
БЕЛАНОВСКИЙ Юрий Сергеевич
БУРОВ Алексей Владимирович
БАХРЕВСКИЙ Владислав Анатольевич
БАШУТИН Борис Валерьевич
БЕРЕЗОВА Юлия
БАБЕНКО Алёна Олеговна
БУЦКО Юрий Маркович
БОЛДЫШЕВА Ирина Валентиновна
БАК Дмитрий Петрович
БЕЛЛ Роб
БИБИХИН Владимир Вениаминович
БАРТ Карл
БУДЯШЕК Ян
БАЙТОВ Николай Владимирович
БАТОВ Олег Анатольевич (протоиерей)
БЕНИНГ Симон
БАЛТРУШАЙТИС Юргис Казимирович
БЕЛЬСКИЙ Станислав
БЕЛОХВОСТОВА Юлия
БЕЖИН Леонид Евгеньевич
БИРЮКОВА Марина
БОЕВ Пётр Анатольевич (иерей)
БЫКОВ Василь Владимирович
ВАРЛАМОВ Алексей Николаевич
ВАСИЛЬЕВА Екатерина Сергеевна
ВОЛОШИН Максимилиан Александрович
ВЯЗЕМСКИЙ Юрий Павлович
ВАРЛЕЙ Наталья Владимировна
ВИВАЛЬДИ Антонио
ВО Ивлин
ВОРОПАЕВ Владимир Алексеевич
ВИСКОВ Антон Олегович
ВОЗНЕСЕНСКАЯ Юлия Николаевна
ВИШНЕВСКАЯ Галина Павловна
ВИЛЕНСКИЙ Семен Самуилович
ВАСИЛИЙ (епископ) [Владимир Михайлович Родзянко]
ВОЛКОВ Павел Владимирович
ВЕЙЛЬ Симона
ВОДОЛАЗКИН Евгений Германович
ВОЛОДИХИН Дмитрий Михайлович
ВЕЛИЧАНСКИЙ Александр Леонидович
ВОЛЧКОВ Сергей Валерьевич
ВАРСОНОФИЙ (архимандрит) [Павел Иванович Плиханков]
ВЕРТИНСКАЯ Анастасия Александровна
ВДОВИЧЕНКОВ Владимир Владимирович
ВАССА [Ларина] (инокиня)
ВИНОГРАДОВ Леонид
ВАСИН Вячеслав Георгиевич
ВАРАЕВ Максим Владимирович (священник)
ВИТАЛИ Джованни Баттиста
ВУЙЧИЧ Ник
ВОСКРЕСЕНСКИЙ Семен Николаевич
ВЕЛИКАНОВ Павел Иванович (протоиерей)
ВАСИЛЮК Фёдор Ефимович
ВИКТОРИЯ Томас Луис
ВАЙГЕЛЬ Валентин
ВАНЬЕ Жан
ВЛАДИМИРСКИЙ Леонид Викторович
ВЫРЫПАЕВ Иван Александрович
ВОЛФ Мирослав
ГОЛЕНИЩЕВ-КУТУЗОВ Арсений Аркадьевич
ГАЛАКТИОНОВА Вера Григорьевна
ГАЛИЧ Александр Аркадьевич
ГАЛКИН Борис Сергеевич
ГЕЙЗЕНБЕРГ Вернер
ГЕТМАНОВ Роман Николаевич
ГИППИУС Зинаида Николаевна
ГОБЗЕВА Ольга Фроловна [монахиня Ольга]
ГОГОЛЬ Николай Васильевич
ГРАНИН Даниил Александрович
ГУМИЛЁВ Николай Степанович
ГУСЬКОВ Алексей Геннадьевич
ГУРЦКАЯ Диана Гудаевна
ГАЛЬЦЕВА Рената Александровна
ГОРОДОВА Мария Александровна
ГАЛЬ Юрий Владимирович
ГЛИНКА Михаил Иванович
ГРАДОВА Екатерина Георгиевна
ГАЙДН Йозеф
ГЕНДЕЛЬ Георг Фридрих
ГЕРМАН Расслабленный
ГРИГ Эдвард
ГОРБОВСКИЙ Глеб Яковлевич
ГАЛУППИ Бальдассаре
ГЛЮК Кристоф
ГУРЕЦКИЙ Хенрик Миколай
ГУМАНОВА Ольга
ГЕРМАН Анна
ГРИЛИХЕС Леонид (священник)
ГРААФ Фредерика(Мария) де
ГОРДИН Яков Аркадьевич
ГЛИНКА Елизавета Петровна (Доктор Лиза)
ГУРБОЛИКОВ Владимир Александрович
ГРИЦ Илья Яковлевич
ГРЫМОВ Юрий Вячеславович
ГОРИЧЕВА Татьяна Михайловна
ГВАРДИНИ Романо
ГУБАЙДУЛИНА София Асгатовна
ГОЛЬДШТЕЙН Дмитрий Витальевич
ГОРЮШКИН-СОРОКОПУДОВ Иван Силыч
ГРЕЧКО Георгий Михайлович
ГРИМБЛИТ Татьяна Николаевна
ГОРБАНЕВСКАЯ Наталья Евгеньевна
ГРИБ Андрей Анатольевич
ГОЛОВКОВА Лидия Алексеевна
ГАСЛОВ Игорь Владимирович
ГОДИНЕР Анна Вацлавовна
ГЕРЦЫК Аделаида Казимировна
ГНЕЗДИЛОВ Андрей Владимирович
ГУТНЕР Григорий Борисович
ГАРКАВИ Дмитрий Валентинович
ГОРОДЕЦКАЯ Надежда Даниловна
ГУПАЛО Георгий Михайлович
ГЕ Николай Николаевич
ГАЛИК Либор Серафим (священник)
ГЕЗАЛОВ Александр Самедович
ГЕНИСАРЕТСКИЙ Олег Игоревич
ГЕОРГИЙ [Жорж Ходр] (митрополит)
ГИППЕНРЕЙТЕР Юлия Борисовна
ГРЕБЕНЩИКОВ Борис Борисович
ГРАММАТИКОВ Владимир Александрович
ГУЛЯЕВ Георгий Анатольевич (протоиерей)
ГУМЕРОВА Анна Леонидовна
ГОРОДНИЦКИЙ Александр Моисеевич
ГИОРГОБИАНИ Давид
ГОЛЬЦМАН Ян Янович
ГАНДЛЕВСКИЙ Сергей Маркович
ГЕНИЕВА Екатерина Юрьевна
ГЛУХОВСКИЙ Дмитрий Алексеевич
ГРУНИН Юрий Васильевич
ДЮЖЕВ Дмитрий Петрович
ДОРЕ Гюстав
ДЕМЕНТЬЕВ Андрей Дмитриевич
ДЕСНИЦКИЙ Андрей Сергеевич
ДОВЛАТОВ Сергей Донатович
ДОСТОЕВСКИЙ Фёдор Михайлович
ДРУЦЭ Ион
ДИКИНСОН Эмили
ДЕБЮССИ Клод
ДВОРЖАК Антонин
ДАРГОМЫЖСКИЙ Александр Сергеевич
ДОНН Джон
ДВОРКИН Александр Леонидович
ДУНАЕВ Михаил Михайлович
ДАНИЛОВА Анна Александровна
ДЖОТТО ди Бондоне
ДИОДОРОВ Борис Аркадьевич
ДЬЯЧКОВ Александр Андреевич
ДЖЕССЕН Джианна
ДЖАБРАИЛОВА Мадлен Расмиевна
ДРОЗДОВ Николай Николаевич
ДАНИЛОВ Дмитрий Алексеевич
ДИМИТРИЙ (иеромонах) [Михаил Сергеевич Першин]
ДИККЕНС Чарльз
ДОРОНИНА Татьяна Васильевна
ДЕНИСОВ Эдисон Васильевич
ДАНИЛОВ Анатолий Евгеньевич
ДАНИЛОВА Юлия
ДОРМАН Елена Юрьевна
ДРАГУНСКИЙ Денис Викторович
ДУДЧЕНКО Андрей (протоиерей)
ДЕГЕН Ион Лазаревич
ЕСАУЛОВ Иван Андреевич
ЕМЕЛЬЯНЕНКО Федор Владимирович
ЕЛЬЧАНИНОВ Александр Викторович (священник)
ЕГЕРШТЕТТЕР Франц
ЖИРМУНСКАЯ Тамара Александровна
ЖУКОВСКИЙ Василий Андреевич
ЖИДКОВ Юрий Борисович
ЖУРИНСКАЯ Марина Андреевна
ЖИЛЬСОН Этьен Анри
ЖИЛЛЕ Лев (архимандрит)
ЖИВОВ Виктор Маркович
ЖАДОВСКАЯ Юлия Валериановна
ЖИГУЛИН Анатолий Владимирович
ЖЕЛЯБИН-НЕЖИНСКИЙ Олег
ЖИРАР Рене
ЗАЛОТУХА Валерий Александрович
ЗОЛОТУССКИЙ Игорь Петрович
ЗУБОВ Андрей Борисович
ЗАНУССИ Кшиштоф
ЗВЯГИНЦЕВ Андрей Петрович
ЗАХАРОВ Марк Анатольевич
ЗОРИН Александр Иванович
ЗАХАРЧЕНКО Виктор Гаврилович
ЗЕЛИНСКАЯ Елена Константиновна
ЗАБОЛОЦКИЙ Николай Алексеевич
ЗОЛОТОВ Андрей
ЗОЛОТОВ Андрей Андреевич
ЗАБЕЖИНСКИЙ Илья Аронович
ЗАЙЦЕВ Андрей
ЗОЛОТУХИН Денис Валерьевич (священник)
ЗАЙЦЕВА Татьяна
ЗОЛЛИ Исраэль
ЗЕЛИНСКИЙ Владимир Корнелиевич (протоиерей)
ЗОБИН Григорий Соломонович
ИВАНОВ Вячеслав Иванович
ИСКАНДЕР Фазиль Абдулович
ИВАНОВ Георгий Владимирович
ИЛЬИН Владимир Адольфович
ИГНАТОВА Елена Алексеевна
ИЛАРИОН (митрополит) [Григорий Валериевич Алфеев]
ИАННУАРИЙ (архимандрит) [Дмитрий Яковлевич Ивлев]
ИЛЬЯШЕНКО Александр Сергеевич (священник)
ИЛЬИН Иван Александрович
ИЛЬКАЕВ Радий Иванович
ИВАНОВ Вячеслав Всеволодович
КОНАЧЕВА Светлана Александровна
КАБАКОВ Александр Абрамович
КАБЫШ Инна Александровна
КАРАХАН Лев Маратович
КИБИРОВ Тимур Юрьевич
КИНЧЕВ Константин Евгеньевич
КОЗЛОВ Иван Иванович
КОЛЛИНЗ Френсис Селлерс
КОНЮХОВ Фёдор Филлипович (диакон)
КОПЕРНИК Николай
КУБЛАНОВСКИЙ Юрий Михайлович
КУРБАТОВ Валентин Яковлевич
КУСТУРИЦА Эмир
КУЧЕРСКАЯ Майя Александровна
КУШНЕР Александр Семенович
КАПЛАН Виталий Маркович
КУРАЕВ Андрей Вячеславович (протодиакон)
КОРМУХИНА Ольга Борисовна
КУХИНКЕ Норберт
КУПЧЕНКО Ирина Петровна
КЛОДЕЛЬ Поль
КОЗЛОВ Максим Евгеньевич (священник)
КАЛИННИКОВ Василий Сергеевич
КОРЕЛЛИ Арканджело
КАРОЛЬСФЕЛЬД Юлиус
КИРИЛЛОВА Ксения
КЕКОВА Светлана Васильевна
КОРЖАВИН Наум Моисеевич
КРЮЧКОВ Павел Михайлович
КРУГЛОВ Сергий Геннадьевич (священник)
КРАВЦОВ Константин Павлович (священник)
КНАЙФЕЛЬ Александр Аронович
КИКТЕНКО Вячеслав Вячеславович
КУРЕНТЗИС Теодор
КЫРЛЕЖЕВ Александр Иванович
КОШЕЛЕВ Николай Андреевич
КЮИ Цезарь Антонович
КОРЧАК Януш
КЛОДТ Евгений Георгиевич
КРАСНИКОВА Ольга Михайловна
КОРОЛЕНКО Псой
КЬЕРКЕГОР Серен
КОВАЛЬДЖИ Владимир
КОВАЛЬДЖИ Кирилл Владимирович
КОРИНФСКИЙ Аполлон Аполлонович
КЮХЕЛЬБЕКЕР Вильгельм Карлович
КОЗЛОВСКИЙ Иван Семёнович
КАРПОВ Сергей Павлович
КАМБУРОВА Елена Антоновна
КРАСИЛЬНИКОВ Сергей Александрович
КОПЕЙКИН Кирилл (протоиерей)
КАЛЕДА Кирилл Глебович (протоиерей)
КРАСНОВА Татьяна Викторовна
КРИВОШЕИНА Ксения Игоревна
КОТОВ Андрей Николаевич
КОРНОУХОВ Александр Давыдович
КЛЮКИНА Ольга Петровна
КАССИЯ
КРАВЕЦ Сергей Леонидович
КАЗАРНОВСКАЯ Любовь Юрьевна
КРАВЕЦКИЙ Александр Геннадьевич
КРИВУЛИН Виктор Борисович
КОСТЮКОВ Леонид Владимирович
КЛЕМАН Оливье
КУКИН Михаил Юрьевич
КОНАНОС Андрей (архимандрит)
КИРИЛЛОВ Игорь Леонидович
КАЛЛИСТ [Тимоти Уэр ] (митрополит)
КРИВОШЕИН Никита Игоревич
КИТНИС Тимофей
КИНДИНОВ Евгений Арсеньевич
КЛИМОВ Дмирий (протоиерей)
КОЗЫРЕВ Алексей Павлович
КУПРИЯНОВ Борис Леонидович (протоиерей)
КОКИН Илья Анатольевич (диакон)
КНЯЗЕВ Евгений Владимирович
КРАПИВИН Владислав Петрович
КЕННЕТ Клаус
КОЛОНИЦКИЙ Борис Иванович
ЛИЕПА Илзе
ЛИПКИН Семён Израилевич
ЛЮБОЕВИЧ Дивна
ЛОПАТКИНА Ульяна Вячеславовна
ЛОШИЦ Юрий Михайлович
ЛЕВИТАНСКИЙ Юрий Давыдович
ЛЕРМОНТОВ Михаил Юрьевич
ЛУНГИН Павел Семенович
ЛЬЮИС Клайв Стейплз
ЛУКЬЯНОВА Ирина Владимировна
ЛИСНЯНСКАЯ Инна Львовна
ЛЕГОЙДА Владимир Романович
ЛЮБИМОВ Илья Петрович
ЛОКАТЕЛЛИ Пьетро
ЛЮБАК Анри де
ЛАЛО Эдуар
ЛЕОНОВ Андрей Евгеньевич
ЛОСЕВА Наталья Геннадьевна
ЛИЕПА Андрис Марисович
ЛЯДОВ Анатолий Константинович
ЛАРШЕ Жан-Клод
ЛОСЕВ Алексей Федорович
ЛИСТ Ференц
ЛЮЛЛИ Жан-Батист
ЛЕГА Виктор Петрович
ЛОБАНОВ Валерий Витальевич
ЛЮБИМОВ Борис Николаевич
ЛЕВШЕНКО Борис Трифонович (священник)
ЛОРГУС Андрей Вадимович (священник)
ЛАССО Орландо
ЛЮБИЧ Кьяра
ЛУЧЕНКО Ксения Валерьевна
ЛЮБШИН Станислав Андреевич
ЛЕОНОВ Евгений Павлович
ЛАВЛЕНЦЕВ Игорь Вячеславович
ЛЮДОГОВСКИЙ Феодор (иерей)
ЛЮБИМОВ Григорий Александрович
ЛАВРОВ Владимир Михайлович
ЛЕОНОВИЧ Владимир Николаевич
ЛОПУШАНСКИЙ Константин Сергеевич
ЛИТВИНОВ Александр Михайлович
ЛУЧКО Клара Степановна
ЛАВДАНСКИЙ Александр Александрович
ЛОБЬЕ де Патрик
ЛАШКОВА Вера Иосифовна
ЛИПОВКИНА Татьяна
ЛОРЕНЦЕТТИ Амброджо
ЛОТТИ Антонио
ЛУКИН Павел Владимирович
ЛАШИН Емилиан Владимирович
МАЙКОВ Апполон Николаевич
МАКДОНАЛЬД Джордж
МАКОВЕЦКИЙ Сергей Васильевич
МАКОВСКИЙ Сергей Константинович
МАКСИМОВ Андрей Маркович
МАМОНОВ Пётр Николаевич
МАНДЕЛЬШТАМ Осип Эмильевич
МИНИН Владимир Николаевич
МИРОНОВ Евгений Витальевич
МОТЫЛЬ Владимир Яковлевич
МУРАВЬЕВА Ирина Вадимовна
МИЛЛИКЕН Роберт Эндрюс
МЮРРЕЙ Джозеф Эдвард
МАРКОНИ Гульельмо
МАТОРИН Владимир Анатольевич
МЕДУШЕВСКИЙ Вячеслав Вячеславович
МОРИАК Франсуа
МАРТЫНОВ Владимир Иванович
МЕНДЕЛЬСОН Феликс
МИРОНОВА Мария Андреевна
МАЛЕР Густав
МУСОРГСКИЙ Модест Петрович
МОЦАРТ Вольфганг Амадей
МАНФРЕДИНИ Франческо Онофрио
МИХАЙЛОВА Марина Валентиновна
МЕНЬ Александр (протоиерей)
МИХАЙЛОВ Александр Николаевич
МЕРЗЛИКИН Андрей Ильич
МАССНЕ Жюль
МАРЧЕЛЛО Алессандро
МАКИН Андрей Сергеевич
МАШО Гийом де
МАХНАЧ Владимир Леонидович
МАШЕГОВ Алексей
МЕРКЕЛЬ Ангела
МЕЛАМЕД Игорь Сунерович
МОНТИ Витторио
МИЛЛЕР Лариса Емельяновна
МОЖЕГОВ Владимир
МАКАРСКИЙ Антон Александрович
МАКАРИЙ (иеромонах) [Марк Симонович Маркиш]
МИТРОФАНОВ Георгий Николаевич (священник)
МОЩЕНКО Владимир Николаевич
МОГУТИН Юрий Николаевич
МИНДАДЗЕ Александр Анатольевич
МЕЛЬНИКОВА Анастасия Рюриковна
МИКИТА Андрей Иштванович
МАТВИЕНКО Игорь Игоревич
МЕЖЕНИНА Лариса Николаевна
МАРИЯ (монахиня) [Елизавета Юрьевна Пиленко]
МИРСКИЙ Георгий Ильич
МАЛАХОВА Лилия
МАРКИНА Надежда Константиновна
МОЛЧАНОВ Владимир Кириллович
МАГГЕРИДЖ Малькольм
МЕЛЛО Альберто
МОРОЗОВ Александр Олегович
МАКНОТОН Джон
МЕЕРСОН Ольга
МЕЕРСОН-АКСЕНОВ Михаил Георгиевич (протоиерей)
МИТРОФАНОВА Алла Сергеевна
МЕНЬШОВА Юлия Владимировна
МАЗЫРИН Александр (иерей)
МУРАВЬЁВ Алексей Владимирович
МАЛЬЦЕВА Надежда Елизаровна
МАГИД Сергей Яковлевич
МАРЕ Марен
МИРОНЕНКО Сергей Владимирович
НАРЕКАЦИ Григор
НЕКРАСОВ Николай Алексеевич
НЕПОМНЯЩИЙ Валентин Семенович
НИКОЛАЕВ Юрий Александрович
НИКОЛАЕВА Олеся Александровна
НЬЮТОН Исаак
НИКОЛАЙ [ Никола Велимирович ] (епископ)
НОРШТЕЙН Юрий Борисович
НЕГАТУРОВ Вадим Витальевич
НЕСТЕРЕНКО Евгений Евгеньевич
НОВИКОВ Денис Геннадьевич
НЕЖДАНОВ Владимир Васильевич (священник)
НЕСТЕРЕНКО Василий Игоревич
НЕКТАРИЙ (игумен) [Родион Сергеевич Морозов]
НАДСОН Семён Яковлевич
НИКИТИН Иван Саввич
НИКОЛАЙ [Николай Хаджиниколау] (митрополит)
НАЗАРОВ Александр Владимирович
НИВА Жорж
НИШНИАНИДЗЕ Шота Георгиевич
НИКУЛИН Николай Николаевич
ОКУДЖАВА Булат Шалвович
ОСИПОВ Алексей Ильич
ОРЕХОВ Дмитрий Сергеевич
ОРЛОВА Василина Александровна
ОСТРОУМОВА Ольга Михайловна
ОЦУП Николай Авдеевич
ОГОРОДНИКОВ Александр Иоильевич
ОБОЛДИНА Инга Петровна
ОХАПКИН Олег Александрович
ОРЕХАНОВ Георгий Леонидович (протоиерей)
ПАНТЕЛЕЕВ Леонид
ПАСКАЛЬ Блез
ПАСТЕР Луи
ПАСТЕРНАК Борис Леонидович
ПИРОГОВ Николай Иванович
ПЛАНК Макс
ПЛЕЩЕЕВ Алексей Николаевич
ПОГУДИН Олег Евгеньевич
ПОЛОНСКИЙ Яков Петрович
ПОЛЯКОВА Надежда Михайловна
ПОЛЯНСКАЯ Екатерина Владимировна
ПРОШКИН Александр Анатольевич
ПУШКИН Александр Сергеевич
ПАВЛОВИЧ Надежда Александровна
ПЕГИ Шарль
ПРОКОФЬЕВА Софья Леонидовна
ПЕТРОВА Татьяна Юрьевна
ПЯРТ Арво
ПОЛЕНОВ Василий Дмитриевич
ПЕРГОЛЕЗИ Джованни
ПЁРСЕЛЛ Генри
ПАЛЕСТРИНА Джованни Пьерлуиджи
ПЕТР (игумен) [Валентин Андреевич Мещеринов]
ПУЩАЕВ Юрий Владимирович
ПУЗАКОВ Алексей Александрович
ПАВЛОВ Олег Олегович
ПРОСКУРИНА Светлана Николаевна
ПАНИЧ Светлана Михайловна
ПЕЛИКАН Ярослав
ПОЛИКАНИНА Валентина Петровна
ПЬЕЦУХ Вячеслав Алексеевич
ПЕТРАРКА Франческо
ПУСТОВАЯ Валерия Ефимовна
ПЕВЦОВ Дмитрий Анатольевич
ПАНЮШКИН Валерий Валерьевич
ПОЗДНЯЕВА Кира
ПИВОВАРОВ Юрий Сергеевич
ПОРОШИНА Мария Михайловна
ПЕТРЕНКО Алексей Васильевич
ПАРРАВИЧИНИ Эльвира
ПРЕЛОВСКИЙ Анатолий Васильевич
ПАНТЕЛЕИМОН [Аркадий Викторович Шатов] (епископ)
ПРЕКУП Игорь (священник)
ПЕТРАНОВСКАЯ Людмила Владимировна
ПОДОБЕДОВА Ольга Ильинична
ПОПОВА Ольга Сигизмундовна
ПАРФЕНОВ Филипп (священник)
ПЛОТКИНА Алла Григорьевна
ПАРХОМЕНКО Сергей Борисович
ПАЗЕНКО Егор Станиславович
ПРОХОРОВА Ирина Дмитриевна
ПАГЫН Сергей Анатольевич
РАСПУТИН Валентин Григорьевич
РОМАНОВ Константин Константинович (КР)
РЫБНИКОВ Алексей Львович
РАТУШИНСКАЯ Ирина Борисовна
РОСС Рональд
РАНЦАНЕ Анна
РАЗУМОВСКИЙ Феликс Вельевич
РАХМАНИНОВ Сергей Васильевич
РАВЕЛЬ Морис
РАУШЕНБАХ Борис Викторович
РУБЛЕВ Андрей
РИМСКИЙ-КОРСАКОВ Николай Андреевич
РЕВИЧ Александр Михайлович
РУБЦОВ Николай Михайлович
РАТНЕР Лилия Николаевна
РОСТРОПОВИЧ Мстислав Леопольдович
РОГИНСКИЙ Арсений Борисович
РОЗЕНБЛЮМ Константин Витольд
РЕШЕТОВ Алексей Леонидович
РОГОВЦЕВА Ада Николаевна
РЫЖЕНКО Павел Викторович
РОДНЯНСКАЯ Ирина Бенционовна
РИЛЬКЕ Райнер Мария
РОШЕ Константин Константинович
РАКИТИН Александр Анатольевич
РОМАНЕНКО Татьяна Анатольевна
РЯШЕНЦЕВ Юрий Евгеньевич
РАЗУМОВ Анатолий Яковлевич
РУЛИНСКИЙ Василий Васильевич
СВИРИДОВ Георгий Васильевич
СЕДАКОВА Ольга Александровна
СЛУЦКИЙ Борис Абрамович
СМОКТУНОВСКИЙ Иннокентий Михайлович
СОЛЖЕНИЦЫН Александрович Исаевич
СОЛОВЬЕВ Владимир Сергеевич
СОЛОДОВНИКОВ Александр Александрович
СТЕБЛОВ Евгений Юрьевич
СТУПКА Богдан Сильвестрович
СОКОЛОВ-МИТРИЧ Дмитрий Владимирович
СМОЛЛИ Ричард
СЭЙЕРС Дороти
СМОЛЬЯНИНОВА Евгения Валерьевна
СТЕПАНОВ Юрий Константинович
СИМОНОВ Константин Михайлович
СМОЛЬЯНИНОВ Артур Сергеевич
СЕДОВ Константин Сергеевич
СОПРОВСКИЙ Александр Александрович
СКАРЛАТТИ Алессандро
САРАСКИНА Людмила Ивановна
САМОЙЛОВ Давид Самуилович
САРАСАТЕ Пабло
СТРАДЕЛЛА Алессандро
СУРОВА Людмила Васильевна
СЛУЧЕВСКИЙ Николай Владимирович
СОКОЛОВ Александр Михайлович
СОЛОУХИН Владимир Алексеевич
СТОГОВ Илья Юрьевич
СЕН-САНС Камиль
СОКУРОВ Александр Николаевич
СТРУВЕ Никита Алексеевич
СОЛЖЕНИЦЫН Игнат Александрович
СИКОРСКИЙ Игорь Иванович
СУИНБЕРН Ричард
САВВА (Мажуко) архимандрит
САНАЕВ Павел Владимирович
СИЛЬВЕСТРОВ Валентин Васильевич
СТЕФАНОВИЧ Николай Владимирович
СОНЬКИНА Анна Александровна
СИНЯЕВА Ольга
СОЛОНИЦЫН Алексей Алексеевич
САЛИМОН Владимир Иванович
СВЕТОЗАРСКИЙ Алексей Константинович
СКУРАТ Константин Ефимович
СВЕШНИКОВА Мария Владиславовна
СЕНЬЧУКОВА Мария Сергеевна [ инокиня Евгения ]
СЕЛЕЗНЁВ Михаил Георгиевич
САВЧЕНКО Николай (священник)
СПИВАКОВСКИЙ Павел Евсеевич
САДОВНИКОВА Елена Юрьевна
СЕН-ЖОРЖ Жозеф
СУДАРИКОВ Виктор Андреевич
САММАРТИНИ Джованни Баттиста
САНДЕРС Скип и Гвен
СКВОРЦОВ Ярослав Львович
СТЕПАНОВА Мария Михайловна
САРАБЬЯНОВ Владимир Дмитриевич
СЛАДКОВ Дмитрий Владимирович
СТОРОЖЕВА Вера Михайловна
СИГОВ Константин Борисович
СТЕПУН Фёдор Августович
СЕНДЕРОВ Валерий Анатольевич
СВЕЛИНК Ян
СТЕРЖАКОВ Владимир Александрович
СТРУКОВА Алиса
СУХИХ Игорь Николаевич
ТЮТЧЕВ Фёдор Иванович
ТУРОВЕРОВ Николай Николаевич
ТАРКОВСКИЙ Михаил Александрович
ТЕРАПИАНО Юрий Константинович
ТОНУНЦ Елена Константиновна
ТРАУБЕРГ Наталья Леонидовна
ТАУНС Чарльз
ТОКМАКОВ Лев Алексеевич
ТКАЧЕНКО Александр
ТЕУНИКОВА Юлия Александровна
ТАРТИНИ Джузеппе
ТИССО Джеймс
ТРОШИН Валерий Владимирович
ТАХО-ГОДИ Аза (Наталья) Алибековна
ТАВЕНЕР Джон
ТОЛКИН Джон Рональд Руэл
ТРАНСТРЁМЕР Тумас
ТАРИВЕРДИЕВ Микаэл Леонович
ТЕПЛИЦКИЙ Виктор (протоиерей)
ТРОСТНИКОВА Елена Викторовна
ТОЛСТОЙ Алексей Константинович
ТУРГЕНЕВ Иван Сергеевич
ТЕПЛЯКОВ Виктор Григорьевич
ТИМОФЕЕВ Александр (священник)
ТИРИ Жан-Франсуа
ТАРКОВСКИЙ Арсений Александрович
ТЕЙЛОР Чарльз
ТАРАСОВ Аркадий Евгеньевич
ТЕРСТЕГЕН Герхард
ТАЛАШКО Владимир Дмитриевич
ТУРОВА Варвара
УЖАНКОВ Александр Николаевич
УОЛД Джордж
УМИНСКИЙ Алексей (священник)
УСПЕНСКИЙ Михаил Глебович
УЗЛАНЕР Дмитрий
УГЛОВ Николай Владимирович
УСПЕНСКИЙ Федор Борисович
УЛИЦКАЯ Людмила Евгеньевна
ФУДЕЛЬ Сергей Иосифович
ФЕТ Афанасий Афанасьевич
ФЕДОСЕЕВ Владимир Иванович
ФИЛЛИПС Уильям
ФРА БЕАТО АНДЖЕЛИКО
ФРАНК Семён Людвигович
ФИРСОВ Сергей Львович
ФЕСТЮЖЬЕР Андре-Жан
ФАСТ Геннадий (священник)
ФОРЕСТ Джим
ФЕОДОРИТ (иеродиакон) [Сергей Валентинович Сеньчуков]
ФОФАНОВ Константин Михайлович
ФЕДОТОВ Георгий Петрович
ФРАНКЛ Виктор
ФЛАМ Людмила Сергеевна
ФЛОРОВСКИЙ Георгий Васильевич (протоиерей)
ФОМИН Игорь (протоиерей)
ФИЛАТОВ Леонид Алексеевич
ФЕДЕРМЕССЕР Анна Константиновна
ХОТИНЕНКО Владимир Иванович
ХОМЯКОВ Алексей Степанович
ХОДАСЕВИЧ Владислав Фелицианович
ХАМАТОВА Чулпан Наилевна
ХАБЬЯНОВИЧ-ДЖУРОВИЧ Лиляна
ХУДИЕВ Сергей Львович
ХЕРСОНСКИЙ Борис Григорьевич
ХИЛЬДЕГАРДА Бингенская
ХОРУЖИЙ Сергей Сергеевич
ХЛЕБНИКОВ Олег Никитьевич
ХЕТАГУРОВ Коста Леванович
ХОРИНЯК Алевтина Петровна
ХЛЕВНЮК Олег Витальевич
ХИЛЛМАН Кристофер
ХОПКО Фома Иванович (протопресвитер)
ЦИПКО Александр Сергеевич
ЦВЕТАЕВА Анастасия Ивановна
ЦФАСМАН Михаил Анатольевич
ЦВЕЛИК Алексей Михайлович
ЦЫПИН Владислав Александрович (протоиерей)
ЧАЛИКОВА Галина Владленовна
ЧУРИКОВА Инна Михайловна
ЧЕРЕНКОВ Федор Федорович
ЧЕЙН Эрнст
ЧАЙКОВСКАЯ Елена Анатольевна
ЧЕХОВ Антон Павлович
ЧЕСТЕРТОН Гилберт
ЧЕРНЯК Андрей Иосифович
ЧЕРНИКОВА Татьяна Васильевна
ЧИЧИБАБИН Борис Алексеевич
ЧИСТЯКОВ Георгий Петрович (священник)
ЧЕРКАСОВА Елена Игоревна
ЧАВЧАВАДЗЕ Елена Николаевна
ЧУХОНЦЕВ Олег Григорьевич
ЧАВЧАВАДЗЕ Зураб Михайлович
ЧАПНИН Сергей Валерьевич
ЧАРСКАЯ Лидия Алексеевна
ЧЕРНЫХ Наталия Борисовна
ЧИМАБУЭ Ченни ди Пепо
ЧУКОВСКАЯ Елена Цезаревна
ЧЕЙГИН Петр Николаевич
ШЕМЯКИН Михаил Михайлович
ШЕВЧУК Юрий Юлианович
ШАНГИН Никита Генович
ШИРАЛИ Виктор Гейдарович
ШАВЛОВ Артур
ШЕВАРОВ Дмитрий Геннадьевич
ШУБЕРТ Франц
ШУМАН Роберт
ШМЕМАН Александр Дмитриевич (священник)
ШНИТКЕ Альфред Гарриевич
ШМИТТ Эрик-Эммануэль
ШАТАЛОВА Соня
ШАГИН Дмитрий Владимирович
ШУЛЬЧЕВА-ДЖАРМАН Ольга Александровна
ШТЕЙН Ася Владимировна
ШМЕЛЕВ Иван Сергеевич
ШНОЛЬ Дмитрий Эммануилович
ШАЦКОВ Андрей Владиславович
ШЕСТИНСКИЙ Олег Николаевич
ШВАРЦ Елена Андреевна
ШИК Елизавета Михайловна
ШИЛОВА Ольга
ШПОЛЯНСКИЙ Михаил (протоиерей)
ШМАИНА-ВЕЛИКАНОВА Анна Ильинична
ШВЕД Дмитрий Иванович
ШЛЯХТИН Роман
ШМИДТ Вильям Владимирович
ШТАЙН Эдит
ШОСТАКОВИЧ Дмитрий Дмитриевич
ШМЕЛЁВ Алексей Дмитриевич
ШНУРОВ Константин Сергеевич
ШОРОХОВА Татьяна Сергеевна
ШАУБ Игорь Юрьевич
ЩЕПЕНКО Михаил Григорьевич
ЭЛИОТ Томас Стернз
ЭКЛС Джон
ЭЛГАР Эдуард
ЭЛИТИС Одиссеас
ЭППЛЕ Николай Владимирович
ЭПШТЕЙН Михаил Наумович
ЭГГЕРТ Константин Петрович
ЭЛЬ ГРЕКО
ЭДЕЛЬШТЕЙН Георгий (протоиерей)
ЮРСКИЙ Сергей Юрьевич
ЮРЧИХИН Фёдор Николаевич
ЮДИНА Мария Вениаминовна
ЮРЕВИЧ Андрей (протоиерей)
ЮРЕВИЧ Ольга
ЯМЩИКОВ Савва Васильевич
ЯЗЫКОВА Ирина Константиновна
ЯКОВЛЕВ Антон Юрьевич
ЯМБУРГ Евгений Александрович
ЯННАРАС Христос
ЯРОВ Сергей Викторович

Рекомендуем

Абсолютная жертва Голгофы "Даже если Нарнии нет..." Вера без привилегий С любимыми не разводитесь Двери ада заперты изнутри Расцерковление Технический христианин Мифы сексуального просвещения Последие Времена Нисхождение во ад Христианство и культура Что делать с духом уныния? Что такое вера? Цена Победы Сироты напоказ Ты не один! Про ад и смерть Основная форма человечности Сложный человек как цель Оправдание веры Истина православия Зачем постился Христос? Жизнь за гробом Моя судьба Родина там, где тебя любят Не подавляйте боли разлуки Дом нетерпимости Сучок в чужом глазу Необразцовая семья Демонская твердыня Русский грех и русское спасение Кто мы? История моего заключения Мученик - означает "свидетель" Почему я перешла в православие Всех ли вывел из ада Христос? Что дало России православное христианство Право на мракобесие Если тебя обидели, бросили, предали В больничной палате Мадонна из метро Болезнь и религия Страна не упырей "Я был болен..." Совесть От виртуального христианства к реальному Картина мира Почему мои дети ходят в Церковь Божья любовь в псалмах Благая Весть Серебро Господа моего Каждый человек незаменим О судьбах человеческих "Вера - дело сердца" Антирелигиозная религия Пятнадцать вопросов атеистов Христианская жизнь как сверхприродная Можно и нужно об этом говорить Логика троичности "Душа разорвана..." Ecce Homo "Я дитя неверия и сомнения..." Мир, полный добра Крестик в пыли Все впереди Пасхальные письма Как жить с диагнозом Слишком поздно О страхе исповедания веры Единство несоединимого Убитая совесть Об антихристовом добре Чему учит смерть? Из истории русского сопротивления Религиозность Пушкина Тем, кто потерял смысл жизни Свет Церкви Рай и ад О Чудесах Книга Иова Светлой памяти Кровь мучеников есть семя Церкви Теология от первого лица Смысл удивления Начало света Как рассказать о вере? Право на красоту Любовь и пустота Осень жизни



Версия для печати

КОСТЮКОВ Леонид Владимирович ( род. 1959)

Интервью   |   Статьи   |   Проза   |   Поэзия
КОСТЮКОВ Леонид Владимирович

Леонид Владимирович КОСТЮКОВ (род. 1959) - поэт, прозаик, критик:  Видео | Интервью | Статьи | Проза | Поэзия | Фотогалерея.

Леонид Владимирович Костюков родился в актёрской семье. Окончил механико-математический факультет МГУ и Литературный институт. Преподавал в школе литературу и математику. Публиковал статьи, эссе, стихи, прозу в толстых журналах «Арион», «Вопросы литературы», «Дружба народов», «Знамя», «Иностранная литература», «Интерпоэзия», «НЛО», «Новая юность», «Новый берег», «Новый мир», «Октябрь» и др. Был куратором литературных вечеров в Ахматовском культурном центре, участвовал в качестве постоянного ведущего в работе Эссе-клуба.

Источник: ВИКИПЕДИЯ Свободная энциклопедия

..


Леонид Владимирович КОСТЮКОВ: интервью

Леонид Владимирович КОСТЮКОВ (род. 1959) - поэт, прозаик, критик:  Видео | Интервью | Статьи | Проза | Поэзия | Фотогалерея.

«Литературный мир абсолютно справедлив»

Надя Делаланд: С Леонидом Костюковым можно говорить обо всем на свете, и это будет необыкновенно интересно и захватывающе – хоть бы и о сходстве математики и литературы или о том, какой должна быть филология и когда хороша междисциплинарность. И мы говорили об этом и о многом другом.

- Леонид, первый вопрос – скажи, пожалуйста, что общего, на твой взгляд, в занятиях литературой и математикой? В тебе они сосуществуют по принципу компенсаторности или как-то иначе? Ты «математик в литературе» или «литератор в математике»?
- Я скорее «математик поневоле». То есть я стараюсь не быть математиком в литературе, от этого избавиться, куда-то отодвинуть своё первое образование в сторону – но так как я могу сделать это не вполне, какой-то остаток всё равно есть. Это как некий акцент, с которым пытаются, допустим, бороться люди, приехавшие в Москву из Перми: вроде бы они уже обжились здесь, но немножко «окают», немножко «мекают»…

- Литератор обязан быть только литератором – не должно оставаться чего-то привнесённого из других профессий?
- Приведу такой пример. Антон Павлович Чехов – великий писатель. Но у него есть один рассказ, где фигурируют, кажется, дядя и племянник, я не помню точно, какие именно взаимоотношения между этими людьми. И там описывается, как этот молодой человек подстреливает пса этого старшего, и как тот поджимает губы и говорит: ну, конечно, пустяк, – но не может простить. Чехов об этом пишет, как если бы этот молодой человек разбил блюдце. То есть для Чехова как для доктора взрезать пса – это пустяк, такая бытовая штука. И здесь он не слышит тех коннотаций, которые услышал бы нормальный человек, не доктор, для которого смерть пса, вообще какого-то домашнего животного – абсолютно не то что разбить стакан. Это то, что называется уши доктора. А реакция молодого человека там описана с такой интонацией: ну, какой скаредный дядя. И у автора словно не возникает мысли, что, может быть, дядей сейчас движет не скаредность, а жалость к животному. Этого нет в принципе, потому что Чехов подходит к этой ситуации как доктор.

Но понятно, что когда писатель – врач (мы можем привести огромное количество примеров: Чехов, Моэм, Аксёнов, Булгаков), есть плюсы профессии. Есть ли эти плюсы в профессии «математика в литературе»? Когда ты пишешь статью – конечно, да. Когда ты пишешь текст в прозе или стихах – какой-то след этого логического образования, какой-то позитив всё-таки присутствует, потому что логик – он на уровне вкуса отличает движение по кругу от движения по спирали. Понятно, что это чисто интуитивная вещь, но это можно делать в стихах, прозе, где угодно. Когда ты описал круг и вернулся на то же место – это холостой ход, а когда ты вернулся на то же место с каким-то вертикальным сдвигом – тут колоссальная разница. Логик никогда не пойдёт по кругу. Так что плюсы – даже не математического образования в литературе, а, скажем так, мышления, – конечно, есть, но их надо искать буквально с лупой.

- А минусы?
- Малая спонтанность, слишком высокая логичность.

- А как от этих минусов можно избавляться? Математиками ведь, наверное, становятся по какой-то причине, склонности…
- Ну я, можно сказать, не стал математиком. У меня были математические способности, некоторое время я по инерции шёл за ними, но математиком всё-таки не стал.

- Но эти способности включают в себя логичность?
- Я бы сказал, они включают и логичность, и алогичность одновременно. Поскольку я был по математическому образованию логиком, то понимаю: всё, что делает человек в логике, он делает с помощью каких-то выходов за её пределы. Не может быть метод тождествен объекту. Поэтому метод в логике всегда нелогичен.

- Литература, может быть, тем и уникальна и универсальна, что в ней всё в какой-то момент оказывается востребовано.
- Безусловно. Я уверен, что игра в бисер, которую имеет в виду Герман Гессе, – это ясная метафора искусства прозы. И, конечно, игра в бисер включает в себя, как пишет Гессе, и математику, и шахматы, и музыку – всё. Конечно, там есть и какой-то математический уровень. Но, может быть, я как раз в этом недорабатываю, потому что у меня нет выдающихся математических конструкций в прозе, а вот у некоторых авторов есть.

- Потому что ты стараешься этого избежать?
- Да, поэтому.

- Хотела спросить о твоей нелюбви к филологии. За что ты её так – и какой она могла бы быть, чтобы стать тебе симпатичной?
- Я высказывал это тысячу раз в публичных пространствах: не у себя на кухне, а в Интернете, в газете, в «Новом мире» – то есть там, где люди могли увидеть мой вопрос и дать мне на него внятный ответ. Никто внятного ответа не дал. Идея такая: что всякая наука начинается с отделения своего предмета. То есть физика занимается вот этим, квантовая механика занимается вот этим, химия органическая или неорганическая – вот этим. Чем занимается филология (под филологией я имею в виду литературоведение)? Литературой. А что это такое? И тут возникает вилка: либо мы называем стихотворением или рассказом любой текст вплоть до пустого листа, маркированный словами «стихотворение» или «рассказ», – тогда абсолютно понятно, что об этом универсуме ничего внятного сказать нельзя, кроме того, что он маркирован этими словами; либо мы называем «рассказом» и «стихотворением» хорошее стихотворение и хороший рассказ. Но что такое хорошее стихотворение? Где здесь критерий качества? И выходит так: то, что филология должна сделать в итоге своей мощной деятельности – отделить хорошее от плохого, – она обязана сделать как бы «на входе», когда идёт отделение предмета науки, но это невозможно. Выход из этой ситуации находится такой: отделением занимаемся не мы, а «время». Слово «время» заключаем в кавычки – на самом деле этот выбор делают конкретные люди: критики, энтузиасты, издатели, которые решают, что через пятьдесят лет у нас останется в литературе. Такой подход лакейский: он означает, что после этого для нас весь корпус стихов такого-то поэта является предметом филологии. Но то, что для вас корпус стихов этого поэта является предметом филологии, а этого не является, – это проявление издательского или редакторского вкуса некоего Иван Иваныча, который пятьдесят лет назад этого поэта печатал, а этого – нет. Здесь есть страшная подмена.

- А как они должны себя вести?
- На мой взгляд, более или менее перспективный подход – это исследование не текстов (понятно, что художественный текст научным способом исследовать нельзя), а устойчивых впечатлений от текстов. Вот здесь можно добиться какого-то успеха. Условно говоря: я беру стихотворение как некий лженаучный факт, спрашиваю: какого, как вам кажется, это стихотворение цвета? Понятно, что оно никакого не цвета, а написано чёрным по белому, но мне восемьдесят пять процентов корреспондентов сказали, что синего. Здесь есть субъективный критерий: им показалось, что оно синего цвета, хотя синий цвет в нём не заявлен ни в каком месте. И вот этот подход – многие люди устойчиво и неформально сказали про что-то неформальное – мне кажется более перспективным.

- Мне кажется, здесь лучше работают не статистические методы, а методы исключения…
- Если исключения – тогда это опять не наука. Вот, скажем, есть мнения пятидесяти дилетантов, а есть мнение Адамовича, которое важнее этих дилетантов. Но почему? Потому что время выделило Адамовича. Опять мы идём по этому пути, и опять для нас предметом литературоведения является творчество такого-то поэта или писателя, которого выделило «время» – и высказывания о нём тех эссеистов, комментаторов, критиков и так далее, которых тоже выделило время. Ещё раз: пока литературоведение не будет успешно общаться с живым текстом, написанным только что, который принесли литературоведу, и он нам говорит: вот это стихотворение, а вот это не стихотворение, – пока этого не будет, говорить тут не про что. Пока это имитация науки. Все научные высказывания, сделанные в литературоведении, – пока они не имеют предсказательной амбиции, они не фальсифицируемы, а значит, не научны.

- На мой взгляд, всё самое интересное в искусстве – неповторимо, то есть повторить это, как, скажем, опыт в физике, невозможно. Поэтому накладывать методы, которые работают в других науках, на работу с литературой, неверно… Исключать личность – и сложно, и где-то даже неправильно.
- Да. Здесь есть такая шкала: как только мы пытаемся высказать что-то более или менее важное, оно становится ненаучным. Как только мы высказываем всё менее и менее важные вещи – нарастает возможность научности. Если мы спросим, сколько букв «е» в романе «Война и мир», мы можем ответить абсолютно научно, но зачем это нам?

- В общем-то, статистика в литературоведении действительно почти ничего не даёт. Занимающиеся этим более научным способом освоения литературы – занимаются ничем. Литературоведение – это наука, которая ближе к критике, к искусству…
- Нет, нет. Критика – это не наука. Литературоведение как искусство – другое дело: эссеистика, критика.

- А я вот очень хорошо отношусь к междисциплинарности... Может быть, все же есть такие пограничные явления, которые могут заимствовать что-то от науки и от искусства?
- Когда мы были школьниками, нам однажды сказали, что наши отечественные учёные вывели гибрид репы с капустой. Правда, сказали они, верх от репы, а низ от капусты. Мне кажется, что, когда мы занимаемся междисциплинарными явлениями, – там гораздо быстрее исчезнут достоинства одного, чем возникнут достоинства другого. То есть это как нечто среднее между мужчиной и женщиной – такой гермафродит, который может быть очень классным в каких-то сферах, но с точки зрения межполовых отношений он никому не нужен. Вот так и между искусством и наукой может возникнуть такой гермафродит.

- Или андрогин – полноценный человек, соединяющий в себе и то, и то.
- Ну, как сказать. Приведу пример, который привёл мне со смехом брат моей жены – академик, доктор наук: в одной стране, в Англии или в Голландии, ему прислали рецензию на его математический труд, в которой ему сказали: кажется, третий доказанный вами факт не вполне верен. Вот это пример такого андрогина. То есть в таком контексте эти «кажется», «вероятно» невозможны: ты либо нашёл ошибку, либо не нашёл. Критика в науке невозможна. А в критике стихов возможны такие фразы: «эта книга подействовала на меня», «я был в восторге». К науке это всё не имеет отношения. Поэтому я не понимаю, что такое междисциплинарность в данном месте; я беру это «меж», вставляю его в фильтр науки – и от него остаётся то, что может иметь отношение к науке. То, что отколется, – ощипанная курица: она в курятнике не живёт, потому что если бы она была научна, то ей не потребовалась бы эта межеумочная территория. В критике возможен такой псевдонаучный стиль: так пишет Евгения Вежлян, так пишет Кирилл Корчагин. Но у человека, имеющего отношение к науке, этот стиль вызывает только улыбку, а с точки зрения языка получается такое напрасное утяжеление. Хотя находятся люди, на которых это действует: можно сказать, что с точки зрения такого артистического мошенничества в критике псевдонаучный стиль может быть оправдан. Он может быть оправдан в ситуациях карикатурных: допустим, писатель из Москвы приехал в Кемерово выступить перед местными студентами и, чтобы нагнать весу, несколько раз произносит слово «дискурс». Можно видеть в этом смысл, но он прикладной и довольно мелкий.

- А скажи, пожалуйста, ты против междисциплинарности только в этой области или вообще?
- Вообще. Дело в том, что я как человек, у которого два высших образования, искал в какой-то момент эту зону «на стыке» – а тогда в СССР эти стыки «науки с производством», «культуры с образованием» были страшно модны. Взглянув туда, я понял, что это такие рассадники расстриг: людей, не достигших успеха ни там, ни там. Человек, не ставший ни физиком, ни писателем, становится популяризатором, и он находится на стыке.

- Но, может быть, есть какие-то другие варианты? Например, профессор Татьяна Черниговская. Она занимается и литературой, и биологией, и оба образования ей в итоге нужны.
- Это отдельная тема: то, чем занимается она, – не междисциплинарность. Допустим, в какой-то момент нет понятия «кибернетика», нет понятия «программирование», а есть люди, которые только открывают это всё. Так появляются алгорифмы Маркова, машина Тьюринга. Чтобы выдумать это на пустом месте, надо, конечно, быть и лингвистами, и филологами, и математиками. Можно сказать, что это междисциплинарность, а можно сказать, что это кибернетика в тот момент, когда она только появляется. И оказывается, что через двадцать лет уже никакой междисциплинарности здесь нет: есть факультеты кибернетики, есть дисциплинарное образование и так далее.

- Другими словами, когда у междисциплинарности не получается стать новой наукой – она плоха, а если в итоге она находит способ – то хороша?
- Естественно. Всякая наука в момент, когда она только зарождается, возникает на стыке идей. Скажем, Мендель, когда скрещивал свой горох, не мог учиться генетике: он был первым генетиком, у кого ему было учиться? Поэтому Менделю нужен кусок того образования, кусок сего образования, ему надо было знать теорию вероятности, ботанику и так далее. Но через двадцать лет, а в некоторых странах и через пятьдесят лет, уже есть такая штука – генетика. Генетика не есть междисциплинарность, она есть дисциплина.

- Скажи, пожалуйста, а что ты думаешь о литературных премиях? Вот если бы у тебя была финансовая возможность организовать какую-то премию – какая бы она была, и кому бы ты её присудил в первую очередь?
- Тема литературных премий – это тема встречи одноклассников. Встретились сорокапятилетние люди, вспомнили, как они окончили школу или институт, и вот они меряются своими успехами. Есть такое наблюдение: в это время они как-то деградируют – хвастаются количеством денег, количеством тачек, количеством детей, их образованием: вот у меня дети учились в Англии и т. д. Это всё очень скучно, и я думаю, что главное предназначение литературных премий – понты: вот когда тебе пятьдесят лет, и ты встретился со своими одноклассниками, они тебя спрашивают: «Ну что, Лёня, ты всё пишешь?» «Да, я всё пишу», – отвечаю я. То, что у меня вышли книжки, то, что я печатался в «Новом мире» – всё это было хорошо в тридцать-тридцать пять лет. А вот в пятьдесят-пятьдесят пять – если тебе не дали премию, то ты неудачник, если дали – значит, всё в порядке, ты поставил фишку лото в нужное место. Другого смысла никакого нет: он мог бы быть, если бы возникли литературные премии, свободные от коррупции, с одной стороны, и от своеволия, с другой.

- Сейчас таких премий нет?
- Я как патриот должен сказать несколько добрых слов про премию «Дебют» – и, пожалуй, скажу: в ней есть несколько действительно здоровых черт. Первая – то, что мы действительно имеем дело с самотёком, вторая – что есть разграничение (я специально говорю: не «ограничение», а «разграничение»): люди старше тридцати пяти лет дают премию людям моложе тридцати пяти лет. Там нет такого, что «Вася даёт Пете, а Петя даёт Васе»: Вася даёт Пете – и точка. Но я высказывал много раз и не стесняюсь об этом говорить, что самое уязвимое место в премии «Дебют» – это сам денежный номинал, который даётся одному человеку по малой прозе, одному человеку по поэзии и так далее. Потому что есть момент, когда делается лонг-лист: некий сборник из ста имён, найденных в этом году, которые имеют отношение к литературе. И отобрать двадцать пять из этих ста, а потом ещё раз резать по живому – из этих двадцати пяти отобрать пять, дать им по два миллиона, которые, мне кажется, портят молодого человека, – вот этот спортивный участок премии – самый бессмысленный. А вот то, что перерыли пятьдесят тысяч рукописей, нашли сто авторов, как-то с ними встретились, дали ребятам понять: вы не зря пишете – вот это осмысленный ход. То есть в этой премии именно сама премия – самое бессмысленное.

- Если бы ты делал, то делал бы по-другому? Больше издавал книг?
- Да, издавал и, может быть, проводил встречи, семинары. Молодому человеку не из Москвы приехать в Москву и увидеть живую литературную среду очень важно. Но это, слава Богу, все в нашей стране понимают и так. Молодой человек не из Москвы рано или поздно окажется в Москве.

- На твой взгляд и по твоему опыту, мир жесток, справедлив или милосерден? И мир литературы как его частное проявление (хотя, кто знает, где здесь яйцо, а где – курица)?
- Я думаю, что Господь милосерден, а мир справедлив. Литературный же мир абсолютно справедлив. Если, допустим, в реальном мире может случиться такое, что вот тот человек шёл домой и его сбил пьяный водитель «Камаза», то в литературном мире этого нет. Там нет пьяных водителей «Камазов», скажем так. Или даже если он его сбил – то он сбил его именно на той дороге, а на этой он его не сбил, поскольку он участвует в этом мире множеством каких-то аватаров. Более того, те моменты, которые могут не очень умными писателями восприниматься как проявление несправедливости, – есть на самом деле проявление справедливости.

- То есть Бог минимально участвует в этом мире?
- Да, минимально. Я думаю, что когда писатель предстаёт перед Богом, – то, что он писатель, вообще неважно или маловажно. Одна из тем, на которые может писатель посетовать, – это то, что я старался всю жизнь писать как можно лучше, и вот сейчас мне шестьдесят лет, и что? У меня три книжки, которые прочли тридцать моих знакомых, я не Донцова, не Маринина. Те люди, которые видели мои книги, – они знают, что я пишу хорошо, и что? Но у тебя всё время были некоторые вилки, как в сказке: пойдёшь налево – здесь тебя ждут деньги, пойдёшь направо – тебя ждёт слава, пойдешь прямо – качество текста. Ты каждый раз презрительно, брезгливо выбирал этот путь. Если ты ждал денег, но при этом думал, что Донцова отвратительно пишет (а я, скажем, думаю, что она отвратительно пишет), – то писал бы как она, но тебе же это не нужно, тебе же это противно. И если обратиться к психоаналитику с этими вопросами и услышать ответы, то мы придём к выводу, что всё абсолютно справедливо. Каждый имеет то, чего хотел. Если уж Бог тебе не дал дарования, и ты не стал ни богатым, ни известным, ни даже писать хорошо, – ты сам виноват, вот так оно и вышло. Отличие пишущего плохо некоммерческого писателя от пишущего хорошо коммерческого писателя – оно настолько эфемерно, как и то, что этот нравится одному, этот – двум, трём… Пустяк. Всё справедливо.

- Одно время ты занимался синематографом, писал сценарии. Что дал тебе этот опыт и занимаешься ли ты чем-то подобным сейчас?
- Я учился на курсах один год. Это было связано с моим очень верным, как мне кажется, отношением к Литинституту. Литинститут в целом – место довольно вредное, но если поставить какие-то очень мощные фильтры очистки, если брать ту пользу, которая оттуда идёт, и не брать вред, то пользы можно взять вагон. По итогам шести лет обучения у меня осталось настолько светлое впечатление, что если бы можно было пойти в Литинститут второй раз, я бы пошёл второй раз. Но поскольку дважды в одну воду войти было невозможно, мы с товарищами после Литинститута решили пойти на эти Высшие кинематографические курсы за ещё одним куском примерно того же самого. Мы не стали писать по-другому, но нам нужен был ещё один кусочек образования с примерно таким же ракурсом. На курсах я пришёлся, в общем, не ко двору, потому что всякий раз обучение в новом вузе связано с новыми знакомствами, каким-то ощущением молодости: компании, чашка кофе, посидеть, поговорить… А у меня в то время жена была беременна третьим ребёнком, и эта «третья молодость» пришлась не на то время. Сейчас, когда мне пятьдесят шесть лет, я бы мог пойти учиться, я никому особо не нужен, а тогда я был расхватан – в быту, в семье, для заработка. Это было лишнее место для меня, и я – лишним человеком для него. Поскольку я не мечтал стать киношником, то, конечно, был фигурой бросовой, и наш роман с этими курсами не пошёл – хотя впечатление от них у меня осталось довольно светлое.

- А у кого ты учился? У Митты?
- У Натальи Борисовны Рязанцевой. Там преподавали также Митта, Мотыль, Меньшов, Кайдановский, Кшиштоф Занусси. Курсы длились два года, но я ушёл после первого.

- Твой роман об Америке «Великая страна» имел резонанс. А вот если бы ты писал этот роман, уже побывав в Америке, он был бы другим?
- Конечно. Моя последняя вещь – «Последний шпион», – как мне многие сказали, слишком похожа на «Великую страну», но там есть очень важная для меня часть об Африке, в которой я никогда не был. «Великая страна» – и об Америке, и о России; там есть зазор между действительностью, которую я знаю в деталях (Россия), и действительностью, которую я не знаю. «Последний шпион» в этом плане географически шире – там есть Африка, Америка, Россия и Москва. И мне эта шкала представляется идеальной, потому что есть, с одной стороны, место, в котором я чувствую полную свободу, – Африка там полностью выдуманная страна, её вообще нет, то есть мне никто не может сказать: вы знаете, там такого не существует. С другой стороны, есть Америка и Екатеринбург, которые я знаю относительно: я могу нести ответственность за то, что на хайвэе действительно стоят такие-то кафе; и есть Москва, которую я знаю очень хорошо. Мне важно, чтобы наличествовала вся шкала между тем, что я знаю хорошо, относительно и тем, что вообще не знаю.

- Какая из твоих вещей тебе самому дороже – последняя? про шпиона?
- Мне дороже последняя, но «Последний шпион» – не последняя, у меня есть ещё после этой написанная вещь, которая называется «Пригодные для жизни слои», и она выходит в «Новом Береге». Она про Москву, но это Москва двадцать пятого – двадцать шестого века.

То есть это фантастика, но условная, потому что там нет никаких примет фантастики, там очень мало техницизмов, есть какие-то люди, которые ходят по Москве из кафе в кафе, из квартиры в квартиру, и им не нужно работать уже, потому что всё, что надо, за них делают мигранты из другой звёздной системы и киборги. Эти люди живут вечно, потому что им просто меняют печень, почки по мере их изнашиваемости, как рубашку. Но они находятся по эту сторону вечности и не могут понять, рай это или ад. Меня заинтересовало ощущение вечности между адом и раем. Друг к другу они относятся великолепно, но, с другой стороны, нет выхода, исхода, они находятся под каким-то куполом; за МКАДом вообще нет жизни – в какой-то момент герои высунулись туда и чуть не погибли. Это вещь настроенческая – не знаю, насколько это вышло, но по замыслу это такая городская проза, близкая к тому, что писали Трифонов, Маканин, но уже как бы по ту сторону. Городская проза, доведённая до логического конца. А к двум предыдущим вещам – «Великая страна» и «Последний шпион» – у меня отношение примерно как к старшему и младшему сыну: старший достиг больших успехов, но папа больше любит младшего. Мне больше нравится «Последний шпион», там меньше понтов.

- Ты сказал, что вынес только хорошее из обучения в Литературном институте. В чём, по-твоему, может состоять вред обучения в литературных вузах? В чем польза?
- Сначала – о вреде обучения в Литинституте. Вряд ли встретится человек, которому учительница на уроках литературы сказала: «Ты, Вася, должен писать и поэтому должен идти в Литинститут»; такого почти что не бывает. Почему? Потому что учительница литературы, даже если сталкивается с какой-то творческой активностью Васи, – эта активность именно с точки зрения филологии, а не литературы; она видит его сочинения, но не стихи и рассказы – школа его к этому не мотивирует. То есть его творчество – то, что не высаживается в этом огороде, а выросло самопалом: васильки на грядке с луком. И поэтому мама, папа, сосед, одноклассники, товарищи по двору – они смотрят на всё это как на девиацию. Литинститут даёт возможность почувствовать это как норму. На самом деле это на пятьдесят процентов норма, на пятьдесят процентов – девиация. Поэтому, когда мальчик Вася пишет свои стихи и находится в контексте двора, в контексте соседей, милиционера, участкового терапевта и так далее, – когда он там как белая ворона – это немного ненормально. Когда он попадает в стаю таких же белых ворон – это тоже ненормально.

- А когда это нормально?
- Когда он без Литинститута, то есть без этой поддерживающей подушки, всё же не бросил писать в двадцать пять, тридцать, тридцать пять лет, и когда он стал более или менее признан, как, допустим, Дима Веденяпин – человек, который не оканчивал Литинститут. И когда он в своей жизни общается на две трети не с литераторами – это нормально. Когда он достойно, медленно, с усилием мигрировал из одного корпуса в другой. Но когда тебе двадцать пять лет, и ты ещё не стал поэтом или писателем, но уже оказался вот в таком курятнике недозрелых поэтов и писателей – это не полезно. Это значит – у тебя была сильная социальная и психологическая травма оттого, что ты не такой, как все; ты попал в абсолютно искусственную ситуацию, где тебе наврали, что ты такой, как все; но после того, как это кончилось, тебя опять бросили в мир нормы. Когда по двору Литинститута ходит пятьдесят писателей, связанных друг с другом молодёжными отношениями дружбы, зависти и влюблённости, и к тому же куда ни плюнь – писатель и поэт, это очень ненормальный уголок мира.

- А чем это отличается от ситуации, в которой ребёнок в какой-нибудь рабочей среде тянется к астрономии или к физике? Он ведь тоже чувствует себя белой вороной. А потом он поступает на физфак и оказывается в среде таких же белых ворон.
- Если коротко сказать, физфаков по стране сотни, а Литинститут – один. И потом, физик непременно по жизни будет рядом с физиками: научные лаборатории и так далее. Он попадает в свой мир. Писатель не должен быть постоянно рядом с писателями.

- А художник?
- Художник – это ещё более искусственное место в жизни, чем писатель. Когда ты должен плод своего творчества сбыть одному человеку – это просто ужасно. Место писателя в жизни абсолютно справедливо: ты либо пишешь для миллионов и являешься богатым, либо ты пишешь для десятков и являешься бедным. Но ситуация, в которой ты находишь одного с помощью недобросовестных критиков, кураторов, галерейщиков и так далее, и ты этого одного обманываешь и впариваешь ему полную чушь… Мне даже не хочется на эту тему говорить.

- Но время, которое мы уже «заклеймили» раньше, всё-таки расставляет всё на свои места, и то, что адресовано одному, может быть доступно миллионам.
- Да, конечно. Но речь же идёт не о том, каким станет этот мир после смерти, а, условно говоря, о жизни одного человека. Мир художников несправедлив; литературный мир, повторим, абсолютно справедлив. Но Литинститут не является моделью мира литературы. Потому что мир литературы не увязан на тусовании писателя с писателем – это раз; он не увязан на литучёбе – это два. Литинститут не даёт никаких моделей издательского дела; он не даёт моделей периодического издания. Это абсолютно отдельное место, где есть отдельный пантеон писателей.

- А каков для тебя объём понятия нормальности?
- Дело в том, что мы исходим из некоторой презумпции удачи. Если поэт или писатель пишет слабую художественную вещь – это безвредно: она никакая, она никак не подействовала, и чёрт с ней. Все радости и беды начинаются с того, когда он пишет хорошую вещь – то есть ту, которая действует. Это примерно как с пистолетом, который стреляет – и тут становится важно, куда он стреляет. Вот посмотри: допустим, написан сборник стихов очень одарённым поэтом, который, как полный подонок, бросил жену с маленькими детьми, потом он бросил любовницу с маленьким ребёнком, потом начал пить, потом подсел на наркотики. В результате он добился того, что от него все отвернулись – и кончил тем, что повесился. И вот после его смерти ваня ахметьев – в данном контексте это нарицательное имя – издаёт его книгу стихов. Как говорили в СССР: «Чему нас учит эта книга, куда она нас ведёт?» Ясно, что, о чём бы он ни писал, он описывает ту материю, которая в нём есть, и эта гниль становится частью нас. Поэтому мне важно понятие нормы – оно состоит, условно говоря, в том, чтобы поэт, оказавшись в гостях, не крал там вилок. Если он будет красть вилки, и он бездарный поэт – это не страшно; а если он одарённый поэт – то это страшно. Если талантливый поэт не кажется мне человеком тёплым, хорошим и так далее, мне кажется, что какая-то гниль живёт в этих стихах. Понятно, что есть постмодернистский искус – отделять искусство от нравственности, – но мне это не близко.

- Мы говорили о детях, которые пишут, и это не является нормой. Но ведь то, что не входит в понятие нормы для общества, может быть нормой для чего-то другого?
- Возьмём ситуацию самую сладкую: поэт является наиболее признанным в стране. Ситуация Евтушенко – это уже само по себе неправильно. Другая ситуация – очень классный, авторитетный поэт: страна его не знает, но это беда страны. Но даже в момент, когда он пишет стихотворение, он понимает, что это не норма. Попробую объяснить: он слышит некий призыв букв – это как Моисей в пустыне: иди примерно туда, и ты встретишь своего брата. Он идёт, потому что он не может ослушаться Бога. Но он идёт, смотрит на себя со стороны и думает: какой фигнёй я занимаюсь, сейчас кто-то посмотрит и подумает – ну что такое, взрослый человек… Нет такого ощущения, что он увидел Аарона и сформулировал так: Бог мне сказал, что я тебя тут встречу, и пойдём дальше. Наоборот, у него от этого страшное изумление, потому что, хоть он и верил в это, – одно дело верить, другое – действительно увидеть. Мне кажется, что когда поэт идёт навстречу своему стихотворению, он ощущает себя Моисеем, идущим навстречу Аарону, – а это ненормальный поступок.

У Адамовича есть статья «Невозможность поэзии». Для меня эта статья – программная, я последовательный сторонник «парижской ноты». Там очень чётко декларировано, что поэт занимается невозможным делом; поэзии как регулярного занятия нет – он пишет, когда не может не писать. Всякий раз ситуация прихода вдохновения – это девиация, и поэт вынужден идти навстречу своей девиации. Представьте себе ситуацию: поэт пишет классное стихотворение, понимая, что оно доставит удовольствие огромному количеству людей, – это всё равно, что он обуян срочной необходимостью бежать в места общего пользования, и в этот момент у него из бока выходит… прекрасный камень. Сама ситуация появления такого камня – прекрасна, но появление его из бока – это ненормально, это стыдно. Мне кажется, что такая ситуация больше характерна для стихописания, а не для прозы, потому что всё, что относится к прозе, является в какой-то степени регулярным занятием. И поэтому здесь как раз возможно то, что писатель позавтракал, почистил зубы и сел за компьютер. Тут очень важно, что он сел за компьютер не готовым – в несмещённом сознании: открыл свой файл с текстом, продвинулся на пять страниц вверх, прочёл то, что он писал до этого, и опять сместил мозги туда, где они были вчера.

- Прозаик менее ненормален, чем поэт?
- Да, прозаик менее ненормален.

- А как же поэты, которые приезжают в определённое место и начинают там писать? Я таких знаю.
- Тонкая штука. Допустим, есть многопишущий поэт Блок, который в целом писал крайне плохо. И есть многопишущий поэт Херсонский, который, на мой взгляд, в целом пишет крайне хорошо. Он пишет весь корпус своих стихов как прозу – огромный рваный роман в стихах. Насколько я понимаю его – мне кажется, что он пишет дисциплинированно, чисто – именно потому, что он пишет стихи как хорошую прозу. Для меня «писать стихи как прозу» – это не недостаток, а скорее достоинство, и поэтому стихи Херсонского высокого полёта: то есть он каждый раз поддерживает тот уровень, который был вчера и позавчера. Блок пишет каждый раз как заново, потому что одиночными выстрелами так стрелять нельзя. С другой стороны, всё равно поэта судят по его вершинам, и если Блоку надо было написать тысячу архислабых стихов для того, чтобы среди них оказалось двадцать пять абсолютно гениальных – тем более, что с точки зрения своего бытования он смог выдать свои слабые стихи за сильные, – флаг ему в руки.

- Хотя я и не часто бывала на твоих семинарах, скорее эпизодически там появлялась, но, на мой взгляд, ты – учитель от Бога. Есть ли у тебя любимые ученики, и можешь ли ты про кого-то из них сказать, что они превзошли своего учителя?
- Так как я всё-таки больше пишу прозу, а ученики мои больше пишут стихи, то, конечно, превзойти меня не так-то и сложно. Но в первую очередь могу назвать Андрея Гришаева. Можно ли сказать про него, что он мой ученик? С какой-то долей условности, понятное дело. Наше с ним общение – это не учёба в строгом смысле слова, а, если не бояться штампов, взаимообогащающий диалог. Оказало ли это общение какое-то влияние на его письмо? Я думаю, да, какое-то оказало. Было ли это влияние положительным? Думаю, да, в какой-то степени было. Если каждое из этих «да» поделить на десять – то, наверное, какой-то след остался. Андрей пару раз – даже при свидетелях – выразил благодарность мне. Эта благодарность была превышена раза в три: мой вклад в тот корпус стихов, который на данный момент есть у Андрея Гришаева, скромен, но он есть. Поэтому – да, конечно, это моя гордость в первую очередь. Ещё много разных людей охотно бывали на моих занятиях: Павел Борисов,

Вадим Керамов, Женя Никитин. И, на мой взгляд, многие из них за эти годы улучшили своё письмо. Сказать, что если бы они не ходили, то они бы не улучшили, я не могу.

- Ольга Гришаева.
- Ольга, да. Она окончила Литинститут. Могу сказать, что Ольга всегда относилась ко мне очень хорошо – и живо, и почтительно одновременно. И, может быть, что-то из того, что я сказал, она на ус намотала. Она относится к тем, кто улучшил уровень письма за время посещения моих семинаров. Скажу так: я устроил какую-то грядку, на ней выросли какие-то овощи. Но если бы они выросли не на этой грядке – они бы выросли всё равно, потому что овощи растут прежде всего от дождя и от солнца.

- А Ганна Шевченко?
- Ганна Шевченко училась у меня – если это вообще можно так назвать – эпизодически. На занятия она не ходила или ходила раз или два, мы с ней в основном списывались, и я выражал мнение про её стихи и рассказы. Так что на наши отношения «учитель-ученик» стоило бы навесить три пары кавычек: здесь нельзя говорить о каком-то моём влиянии.

- Ты не следишь за её эволюцией? Она же очень здорово сейчас пишет. (Рецензию на книгу Ганны Шевченко «Обитатель перекрёстка» (М.: Воймега, 2015) читайте в одном из ближайших номеров «Лиterraтуры». – Прим. ред.)
- Честно говоря, нет. Но мне и те вещи, которые она писала раньше, очень нравились. Было несколько человек, которые учились у меня по пять-шесть лет, но остались как камни: как они писали при входе, так и продолжали писать на выходе. Что-то меня в этом устраивало, что-то – нет, но главное здесь то, что общение со мной никак не подействовало на их письмо. Были люди, которые поняли меня совершенно антиномично. Ценностная шкала, которая была для меня обязательной (я на ней настаиваю в рамках одной комнаты, где идёт моё занятие – не в том плане, что это истина в последней инстанции, а в том плане, что это истина вот этого места; если ты её не принимаешь, ты можешь пойти в другое место) – так вот, были люди, которые в результате моих занятий вынесли абсолютно перевёрнутую точку зрения. Это, конечно, мой крах как учителя; то есть у меня были абсолютные провалы. В первую очередь, это Лена Горшкова: случай, когда среди учеников оказался человек абсолютно не моих взглядов. Дело не в том, что она плохо пишет или что мне не нравится то, что она пишет, – но соотношение её направления эволюции и моей преподавательской направленности можно сравнить с обратным анкетированием: где она ставит «да», я ставлю «нет», и наоборот.

- Может быть, это не провал, а, напротив, твоя победа? Ведь ты позволил человеку вырасти таким, каким он сам хотел.
- Может быть. То, что были отчётливо поставлены какие-то вопросы, дало возможность человеку прийти к совершенно другим ответам. Но я воспринял это как полный провал. То же самое могу сказать и про Галю Рымбу. Ещё раз: «полный провал» – это не значит, что человек пишет абсолютно плохо или мне не нравится то, что он начал писать, или он деградировал. Но вот сравним: я учу играть на скрипке и говорю: ни в коем случае не выставляйте правый локоть вперёд, – а человек всё время делает именно это. То, что человек один раз не услышал, второй раз не услышал, воспринимается мной как некая окаменелость. А в принципе, конечно, об успехах надо спрашивать не меня, а их, поскольку, когда речь идёт о таком эфемерном предмете, как литературная учёба, твёрдых ответов, что вот здесь она была, вообще быть не может. Более или менее верный, но тоже эфемерный признак её присутствия, – это благодарность ученика, что легко даётся в ситуации абсолютной неангажированности учителя; так как я ощутимую пользу своим ученикам не приношу – они не вступают через меня в Союз Писателей и так далее, – эта неангажированность даётся мне более-менее легко. Иногда бывает так, что человек особой пользы не получил, но всё же остался благодарным, поскольку он таков по натуре своей. А вообще, процесс литературной учёбы можно сравнить со сном: ты его видишь, он доставляет тебе какое-то удовольствие, – но наутро ты ничего не помнишь, и уж точно материально ты ничего не вынес из этого сна. Пока длится встреча – три, пять часов, – есть чувство, что нечто идёт правильно: про то, что хорошо, сказали, что это хорошо, про то, что плохо, – сказали, что это плохо. Есть некий дух, но не объективности – её тут в принципе быть не может, – а истины. А потом всё это кончилось – и что мы вынесли? С другой стороны, я могу навесить огромное количество афоризмов: мы вынесли вот это и вот это. Но, по сути, единственная внятная польза занятий может заключаться только в том, что люди в это время не нюхают клей в подъезде. Так что могу сейчас про себя сказать, что процесс литературной учёбы мне остаётся скорее непонятным.

- Ты сейчас не скучаешь по своим занятиям?
- Нет. По многим своим бывшим ученикам я иногда скучаю, но мы с ними видимся время от времени, и общение протекает в совершенно другом регистре. А ситуация, когда вот этот седовласый дядька во главе стола постоянно берёт слово, и, хотя он постоянно пытается его засунуть куда-то вбок, но его мнение почему-то более важно, чем мнение остальных, – сейчас мне это очень неблизко. Сейчас я могу представить, что я бы высказал своё мнение, – но я не могу представить, чтобы я на нём настаивал, продвигал его. Мне скорее близка ситуация, когда я выражаю своё мнение: всё должно обстоять так-то и так-то, – а человек говорит: нет, всё должно обстоять совершенно иначе.

- Это проявление – чего? Смирения или гордыни?
- Хочется верить, что ответственности. Когда ты сказал один раз – это одна степень ответственности: «у меня есть мнение». Но когда ты говоришь то же самое второй раз – это уже другая степень ответственности, и для неё должна быть внутренняя мотивация: «у меня есть мнение, и я думаю, что это мнение верно». Сейчас эту вторую часть мотивации – «я думаю, что это мнение верно» – я снимаю. У меня есть мнение; если оно кого-то интересует, я его выскажу, но я не буду на нём настаивать.

- Но ведь эта учительская жилка всё равно в тебе есть?
- Может быть, она уже и отмирает, не знаю. Мне кажется, что есть три типа учителя: учитель-специалист, учитель-харизматик и учитель-педагог. Специалисту важнее то, чем он занят: сам предмет, который находится над учениками и его аудиторией. Учителю-педагогу важна аудитория – точнее, каждый в отдельности: он в первую очередь психолог, понимающий, что нужно сказать каждому. С учителем-харизматиком всё ясно – что бы он ни говорил, это неважно, а важен его тембр голоса, гордый вид и осанка, и чтобы ученики встали и пошли за ним, а куда пошли – это уже всё равно.

- Ты себя к какому типу относишь?
- Только специалист – однозначно. Я не до конца педагог, потому что я не до конца верю в психологию, у меня нет к ней сильных способностей: давая огромное количество частных уроков – в первую очередь по математике, – я понимаю какие-то личностные типологии.

Харизматиком я был, когда был моложе и всем нравился: сейчас я далеко не всем нравлюсь, и слава Богу, потому что харизматичность вредна в людях.

- А что такое в твоём случае харизматичность?
- В моём случае – помеха, потому что мне хотелось бы, чтобы дело было в предмете.

- Я не верю, потому что абсолютно не вижу, что с годами в тебе стало меньше харизматичности.
- Сейчас из тех людей, которые видят меня впервые, шестьдесят процентов относятся ко мне никак, двадцати процентам я нравлюсь, двадцати процентам – не нравлюсь.

- Но ты не связываешь это с внутренними изменениями?
- Скорее с внешними. Просто старею и выгляжу хуже, чем раньше, вот и всё. Мне всегда казалась харизматичность опасной, потому что там неважно, что человек говорит, а важно, как и кто говорит. Я – только специалист: педагог я постольку-поскольку, так как опыт сказывается, харизматик тоже постольку-поскольку: какая-то харизма есть у каждого.

- Ты, безусловно, специалист, но в моей классификации ты всё-таки больше педагог – умеешь найти подход к человеку.
- Сейчас я скажу, почему я не педагог. Представим условную ситуацию: что три моих ученика приносят один и тот же текст (понятно, что это некоторая условность): я скажу всем одно и то же, поскольку для меня важен текст. А педагог – он будет очень сильно варьировать высказывание в зависимости от того, кто перед ним стоит.

- Я тебе не верю, потому что твои слова вступают в противоречие с тем, что ты сказал до этого, – о том, что для тебя важно, кто носитель таланта: если подонок – то это одна история, если светлый человек – то другая. Если один и тот же текст принесут разные люди: болезненно хрупкая девушка, про которую ты знаешь, что она может расплакаться, или, напротив, хамоватый молодой человек, – я уверена, что ты не будешь говорить им одно и то же.
- Во-первых, я не зря сказал о ситуации условности: не верю в то, что один и тот же талантливый текст могут написать разные люди. И потом, можно сказать одно и то же – но разными словами. Но и хамоватому молодому человеку я буду стараться говорить всё без хамства, деликатно, и болезненной девушке тоже. Отличие будет уже в обратной связи.

- Вообще, ты структуралист? Для тебя важен текст в совокупности с тем, кто его написал – или только текст?
- Текст. Но не с точки зрения структурализма – а важны мои впечатления. То есть если мне дают стихотворение на каком-то листке, и под ним будет написано «такая-то», а передо мной стоит голос этой хрупкой девушки, – я всё равно стираю её голос, а вижу текст. Мне хочется верить, что я способен отделить зёрна от плевел. У нас в Литинституте была такая история: мы делали самиздат – чисто эстетический, художественный; печатали мы такие издания за счёт Литинститута, в библиотеке Литфонда или где-то ещё. Там печатались не только студенты Литинститута, а люди со стороны. Какой-то автор прислал нам подборку своих стихов, и я помню, что мы с моим другом выделили там одно стихотворение, которое показалось нам абсолютно гениальным. А потом оказалось, что в свою подборку стихов этот автор вставил одно стихотворение Ивана Елагина. Это оно и было. Ещё один такой эксперимент был у меня в своё время – в 1988 году, когда я был учителем в школе: тогда принтеры были очень редки в Москве, но у меня был принтер, и я на нём печатал огромное количество стихов разных авторов. И без злого умысла – не потому что я чего-то боялся – мне пришло в голову, что не надо печатать фамилию автора. В какой-то момент я взял эти стихи разных неназванных авторов и отнёс их Ирине Барметовой, которая тогда была заведующей отделом поэзии «Октября». Дней через десять я пришёл и спросил её мнение; она сказала, что без имён авторов не может принять решение. Я взял и проставил имена авторов – и она выбрала двух самых известных. Так вот, мне кажется, что это детский сад. Человек должен уметь реагировать на стихотворение без имени автора: это наш тест на профпригодность – тебе принесли стихотворение, ты оценил и сказал: это говно, а тебе сказали – это Ходасевич. Ну, значит, Ходасевич написал (в твоем представлении) говно, ну что поделать. Должна быть некоторая твёрдость.

- Эта твёрдость тебе даётся искусственно?
- Она мне даётся очень естественно. Я свято верю, что вдохновение важнее таланта.

- Но графоманы ведь тоже испытывают вдохновение?
- Да. Но речь о другом. Гениальный поэт Блок пишет стихотворение, испытывая вдохновение, – а на следующий день он, не испытывая вдохновения (потому что за день всё остальное не меняется), пишет совершенно иное стихотворение. И поэтому, мне кажется, есть огромный качественный разрыв между разными текстами одного автора, написанными в одно и то же время.

- А почему ты думаешь, что следующее стихотворение писалось без вдохновения? То есть автор не может отличить состояние вдохновения от невдохновения?
- Речь не об этом. А о том, что нет такого понятия, как, допустим, «Пастернак в апреле 1955 года». Потому что в апреле 1955 года один и тот же Пастернак писал абсолютно разные вещи. А то, что есть в поэте – талант, ум, опыт, культура, – не может измениться за один лишь апрель 1955 года.

- То есть ты называешь вдохновением не то состояние приподнятости, которое он испытывает в процессе письма?
- Эти вещи обычно связаны. На большом спектре эти понятия сходятся: когда автор пишет вещь, которая сейчас нам кажется гениальной, а потом он или кто-то про него в письмах или воспоминаниях пишет, что он испытывал, когда писал эту вещь, – вот это вдохновение как оно есть, в профиль и анфас.

- Давай поговорим на такую неполиткорректную тему, как графомания. Если использовать этот термин не в этимологическом смысле – «графоман» – «человек, имеющий манию письма», а в словарном – «тот, кто пишет плохо».
- Девяносто девять процентов графоманов действительно пишут очень плохо, один из них – великий писатель. Мне кажется важным вот какой момент: есть некий аффект. Представим себе стандартного графомана: он в ущерб обычным своим занятиям много часов в месяц уделяет письму, пыхтит, правит… И, в противоположность ему, представим автора из числа тех, которые в принципе не очень любили писать: как Юрий Казаков, от которого осталось двадцать с чем-то рассказов. Так вот, если не вглядываться в то, что пишет великий писатель, то мы увидим, что он имеет тот же самый аффект: мы не можем на уровне словоупотребления сказать, что граф Лев Николаевич – не графоман. Он графоман. И мы можем сказать, что качество текста от этой мании письма не зависит. Я не очень понимаю, почему мы графоманов, которые пишут хорошо, не называем графоманами.

- Потому что такой человек – графоман лишь в этимологическом смысле. Сейчас очень модно говорить «графоман» о многопишущем человеке. Но есть значение, которое отражено в толковых словарях, и оно совершенно определённое: плохое качество текста на выходе. И такие графоманы тоже испытывают состояние вдохновения, свойственное хорошо пишущим авторам. Иначе бы зачем они это делали?
- Они могут это делать по самым разным причинам: из честолюбия, из тяги к экспериментам.

- Ну, отметём тех людей, которые пишут по каким-то другим соображениям. Оставим только тех, кто ведом состоянием озарения, восторга, аналогичного состоянию талантливого человека.
- Я не думаю, что оно аналогично. Есть очень интересное интервью Генри Миллера на эту тему: его спрашивают, почему вы пишете, и он говорит – я испытываю физический дискомфорт, который могу снять только письмом. Думаю, что общее место этого письма у талантливых авторов, у не очень талантливых авторов – это именно снятие болезненного спазма: при этом графоман испытывает какое-то облегчение, но это совсем не то. Вдохновение – это когда, как сказано Пушкиным, «видится мгновенная связь»; или, как сказано у Гоголя в «Страшной мести», «когда вдруг стало далеко видно во все стороны света». Всем известно психотерапевтическое значение письма, но оно не говорит по умолчанию, что в этот момент автор видит мгновенную связь: графоман только снимает спазм. Здесь, мне кажется, было бы неверно говорить, что многие люди испытывают одно и то же, нет, они испытывают разные вещи. Удивительно, что сам факт письма приводит к тому, что человек что-то испытывает – но он может испытывать многообразное «что-то».

- Знаешь, что меня смущает в этом? Вот я уже год работаю в библиотеке – в том числе, веду лито, составляю сборники, общаюсь с теми, кто присылает туда стихи. И вот по их описаниям, по их попыткам пристроить куда-то написанное возникает ощущение, что как будто не порвалась пуповина между ними и текстом. Они продолжают видеть текст таким же прекрасным, каким он был в том состоянии, когда они его написали.
- Я бы не стал спешить с этими выводами, потому что для того, чтобы это сказать, надо быть очень уверенным в культурности этих людей. То, что мой десятилетний сын сел за пианино и играет какой-то этюд – на меня это оказывает страшное, просто мощнейшее впечатление: я так не могу, а он одновременно десятью пальцами нажимает на клавиши, и у меня возникает страшная охота позвать соседей посмотреть, как играет мой сын. Но я человек в этом плане девственный: я не посещаю филармонию, консерваторию, концертные залы. Если спроецировать эту ситуацию на поэзию, то, допустим, я пишу четырёхстопным ямбом – и Пушкин писал четырёхстопным ямбом: я могу иллюзорно предположить – а чем я не Пушкин? То есть надо быть уверенным, что человек, испытывающий сильную мотивацию писать, – он в курсе Мандельштама, Ходасевича, Георгия Иванова, Тарковского и т. д. и т. п.

- Я знаю нескольких одновременно слабо пишущих и чрезвычайно культурных людей, которые переживают состояние вдохновения вполне  хрестоматийно.
- Мне, чтобы представить такую ситуацию, надо быть уверенным, что у них возникла некоторая объёмная картина поэзии. Первый признак объёмной картины поэзии – это всё-таки многочисленность имён. Потом мне надо услышать, кто им больше нравится, кто меньше нравится: может быть, они во всех этих поэтах ценят то, что они пишут ямбом и хореем, и очередной новый поэт для них – это очередные пятьдесят ямбов и пятьдесят три хорея. Мне надо услышать, что именно они скажут про Мандельштама, Тарковского, про конкретные их стихи; понять, что они действительно находятся в некоем космосе, и вот в этом космосе они не могут отделить своё дилетантское стихотворение от этих гениальных. Тогда это действительно феномен – то, что они все эти стихи видят снаружи, а своё стихотворение они видят изнутри.

- Есть люди, которые прекрасно разбираются в чужих стихах, но при этом абсолютно беспомощны в отношении собственных.
- Я знаю не очень много таких людей. В СССР человек мог вовсе не иметь отношения к литературе и при этом очень много знать, читать очень много книг. Сейчас, если человек знает, допустим, кто такой Кленовский, – я почти уверен, что это либо филолог, либо литератор. Если он литератор и если у него правильное представление обо всех этих поэтах – он, безусловно, знает своё место в строю. Если он филолог – то он тем более знает своё место в строю. И очень редко я видел кандидата или доктора наук, который несёт свои беспомощные стихи на публику. То есть я не очень верю в то, что человек, имеющий перед глазами объёмную картину поэзии, не понимает в ней своё место.

- Но почему ты уверен, что он не может испытывать то же состояние вдохновения, что и человек, который несёт свои хорошие стихи на публику?
- А что значит «то же»? Где у него доводы, что он испытывает именно «то же»? Он может доверять только собственным ощущениям. Увидел ли он ту самую «мгновенную связь»?

- Увидел, а передать не смог. Канал у него какой-то другой, как-то иначе работает.
- Ну хорошо, не смог передать – тогда это какой-то сон. Вот у меня был недавно сон: на каком-то вечере выступает Гандлевский, у него, как всегда, великолепные стихи, и я слушаю даже с какой-то завистью: хорошо пишет, гад! И тут по мне проходит мысль: это же сон, а раз это сон, значит, это мои стихи. Стихи мои! И хочется их быстро ухватить, но записать я их не могу, потому что они звучат во сне. Так и остался Гандлевский с моими стихами. Но это тоже состояние, которое можно испытывать. Во сне я был великим поэтом.

- Вернёмся к тем великим поэтам, о которых ты уже сегодня говорил, – Ходасевич, Георгий Иванов. Чем последний для тебя особенен?
- То, что ты сейчас спрашиваешь, напомнило мне ситуацию, как в конце 80-х или начале 90-х молодой парень из «нового поколения» – ну, такой весь из себя, нет авторитетов и т.д. – спрашивает у профессора интеллигентского вида: «Что вы конкретно имеете против Зюганова?» На что тот ответил ему: «Молодой человек, всё, что я имею, я имею против Зюганова». Вот так и я – всё, что я имею, имею за Георгия Иванова. Один год своей жизни я полностью потратил на чтение его стихов, и это дало мне всё, что может вообще дать чтение.

- А ты писал о нём?
- Да, но в основном в популяризаторском ключе, в неэлитарных изданиях, просто испытывая желание сказать многим людям, что был такой великий поэт – начиная с простых вещей: был такой русский поэт Георгий Владимирович Иванов, который родился в 1894 году и так далее, и вам всем стоит открыть этого поэта. Дело в том, что существует огромный разрыв между той большой частью нашего Отечества, которая не знает Георгия Иванова, и той небольшой частью, которая его знает. Проникаемость этих двух слоёв очень малая: из второго в первый, понятно, не надо проникать, а из первого во второй понемножку надо. Это уже как элои и морлоки из уэллсовской «Машины времени». В какой-то статье про эмигрантскую поэзию действительно было сказано, что никому не надо писать про Присманову и Терапиано, потому что их и так все знают, давайте перейдём к менее известным авторам. Ну, то, что Присманову и Терапиано все знают – мы понимаем, что это некоторая гипербола: имеется в виду, что какой-то узкий круг и так знает их, давайте к Борису Божневу перейдём… Есть огромный ряд поэтов, который начинается – по мере убывания популярности – с какого-нибудь Асадова, Евтушенко, Вознесенского: я называю поэтов разного уровня, но в данном контексте это неважно – и заканчивается Борисом Божневым, двадцатым, допустим. И вот одни знают Бориса Божнева, а другие и Гандлевского, допустим, не знают.

- Скажи, пожалуйста, а что тебя отталкивает в стихах других поэтов?
- Механистичность. Когда я вижу, как это сделано, что это сделано без творческого усилия, – условно говоря, когда я вижу, что поэт пошёл по горизонтали вот так, и вот это место вынужденно – ну, то есть очень понятно, как оно возникло.

- А та человеческая «гнильца», о которой ты говорил?
- Давай представим ситуацию: допустим, на меня в какой-то момент свалилось сто стихотворений. Я попал на цикл из шести вечеров поэзии, там выступило пять авторов, каждый прочитал примерно по три текста. На мой взгляд, из этих ста – восемьдесят вообще не стихи. Что даёт мне твёрдый повод сказать, что это «не стихи»? То, о чём я сказал ранее, – механистичность. Теперь представим, что мы эти восемьдесят стихотворений отбросили, потому что нам скучно, и оставили пятнадцать из ста, которые живы. Вот живы разные виды животных: косуля, енот, клоп, таракан и так далее. Далее я говорю, что мне клоп неприятен, потому что он подванивает и так далее. Но это живой клоп, которого сделал Господь. И я в силу своей неполной грамотности не понимаю, допустим, с чего это Господь сделал клопа, кому он нужен, потому что мне подванивает и так далее. Но этот критерий на первом этапе не работает. Так что это совершенно разные стадии отказа.

- А бывает так, что ты видишь талантливое стихотворение – но оно тебя не задевает, и ты понимаешь, что оно подействовало бы на тебя сильнее, если бы находилось в твоей системе координат?
- Нет. Критерий моего вкуса – насколько на меня подействовало то или иное стихотворение, фильм, картина. И по силе этого воздействия я могу что-то заключить о характере дарования автора. Ты предполагаешь, что у меня должен быть ещё какой-то боковой орган, который подсказывает: это талантливо, хотя это на меня никак не подействовало. У меня нет этого бокового органа. Вместо этого бокового органа у меня может быть то, что называется «психологическая податливость». Мне Томас Манн кажется отвратительным писателем, но «отвратительный писатель» – это значит в данном случае: талантливый, на мой взгляд, но с той самой гнильцой. Возьмём какого-нибудь другого писателя – допустим, Анатоля Франса, который мне кажется ватным (вне политики – не как «ватник», а как «вата»). Мне кажется Франс бездарным писателем, но я почему-то должен признать, что он талантлив. Почему? Мне это сказали в культуре. Кто сказал? Да мало ли кто: мне в культуре пытались навязывать Серафимовича, да кого только не пытались. Дальше выходит так: я, конечно, открыл книгу, я вижу, что это хрень, но мне же сказали об обратном умные люди.

- Но разве не бывало так, что ты испытывал неприятие к какому-то писателю, а с годами постепенно переменил свою точку зрения?
- Я допускаю, что такое может быть: возникают новые вещи этого писателя и так далее, но с чего бы мне его второй раз открывать? Могу сказать, что у меня изменилось восприятие «Евгения Онегина» с тех пор, как я читал его в школе. Тогда мне казалось: ну да, ловко срифмовано, не более, а то, что изложено в прозе – собственно история, – меня никак не задевает: мне кажется, что в этой прозе есть несколько «узлов», которые я могу поставить в другом порядке: она его любит, он её не любит, дуэль, а теперь он её любит, а она его не любит… А сейчас я читаю, делаю заметки на полях. Может быть, это говорит о том, что пятнадцатилетним парням не надо подсовывать «энциклопедию русской жизни»: они ещё не в состоянии схватить блестящие вещи боковым зрением.

- Ты знаешь, а у меня случаются такие перемены. Я их списываю, в том числе, на помехи, которые мешают восприятию, нет?
- У меня очень мало помех в восприятии. Если у меня не болит голова – я воспринимаю текст одинаково: хорошо прочитанный или плохо прочитанный, напечатанный на хорошей бумаге или плохой бумаге, или же воспринятый с монитора, – я сквозь это проникаю.

- То есть у тебя всегда окончательное восприятие текста? Оглядываясь, понимаю, что именно те стихи, которые мне не давались с первого прочтения, остались на всю жизнь. А те, что понравились с первого взгляда, как-то растворились, прошли…
- Да, согласен, бывает и так. У меня было такое с Лосевым. Так как это очень многообразный поэт, я сделал такую мысленную подборку «своего Лосева». А потом я услышал, как Гандлевский представил другого Лосева, «своего». И его Лосев мне понравился больше, чем мой, потому что у него есть очень яркие стихи, а есть несколько стёртые, и вот эти стёртые глубже. Лосев очень многообразен, протеистичен, это совершенно особенный поэт. Мало с кем у меня так бывало. А ситуация, когда стихотворение с первого раза цепляет, со второго – нет, может быть, когда стихотворение основано на юморе.

- Или на какой-то находке?
- Когда ты смеёшься – ты более беззащитен. Когда я просто вижу находку, то я верю в свою способность отметить это именно как находку, а если эта находка вызывает у меня смех – это другое дело: с первого раза она вызывает смех, а со второго, может быть, и нет. Но я не могу представить такую ситуацию: что я услышал стихи и вот мне надо пойти домой и перечитать их десять раз, чтобы что-то сказать. Нет, я с первого раза скажу вам всё, что вы хотели услышать о ваших стихах.

- У Ахматовой был тест для новых знакомых: чай или кофе? Кошка или собака? Пастернак или Мандельштам? Есть ли у тебя такой тест, по которому ты бы мог быстро услышать человека и понять – свой или чужой?
- Дело в том, что то, что спрашивала Ахматова и то, что обычно спрашивают в таких ситуациях… я почему-то очень поляризован на все эти тесты. Вот только Пастернак или Мандельштам – ещё год назад я бы сказал, что Мандельштам, но теперь сделаю выбор уже не так уверенно: несмотря на всю несистемность Пастернака, несмотря на его огромное количество поражений, в нём есть что-то, позволившее сказать Мандельштаму в беседе с Ахматовой: «Он просто знает больше слов, чем мы». Да, он знает больше слов, у него шея длиннее – то есть ты оказываешься поражён на уровне каких-то чисто анатомических вещей. А всё остальное – да, Москва, не Питер; да, кошка, не собака; да, кофе, а не чай. Насчёт теста – «свой-не свой» – тут нужно разделить, в плане человеческом или литературном.

- А ты очень строго разделяешь эти вещи, когда речь идёт о литературе?
- Я так скажу: постмодернизм мне не близок в обоих отношениях – и в нравственном отношении, и в литературном. Я не буду восхищаться чем-то эстетическим, но не нравственным. В фильме «Крёстный отец» сам крёстный отец и Майкл меня восхищают, – но до того момента, пока у них есть претензия на нравственность. Это не деньги, не успех, а это мораль в том виде, в каком они её понимают, и вот с этой точки зрения, пока эта позиция не исчерпывается, это любопытно. Понятно, почему можно ценить фильм, можно ценить книгу, но я ценю героя: он находится в некоторых иллюзиях. Когда он теряет эти иллюзии – он становится мне неинтересен. Что касается постмодернизма – я могу сказать: если человек тащится от постмодернизма, то это не мой человек.

- Помню, когда мы в Питере во времена летних литературных семинаров прогуливались славной компанией, собравшейся вокруг тебя, ты часто повторял – «жизнь удалась». Что нужно, чтобы поддерживать в себе ощущение, что жизнь удалась?
- «Жизнь удалась» – так называется повесть Валерия Георгиевича Попова, которого я считаю одним из самых нестандартных писателей. В 1986 году мы с моим другом Мишей, уже покойным, были у него в гостях, долго с ним общались. И он сказал, в частности, про 60-е годы – то, что мы воспринимаем как оттепель: Хрущёв, Твардовский, фестивали – но дело было не в этом. Всё это – Битлз, то и сё – было только ощущением, что вскочил огромный прыщ на солнце. А главное было ощущение солнца. И вот я несу в себе этот кусочек солнца, сказал он. Так вот, я думаю, что жизнь удалась в том случае, когда человек, несмотря ни на что, несёт в себе этот кусочек солнца. Таков Валерий Попов – несмотря на то, что у него есть вещи очень грустные, трагические. Я совсем не таков: если солнце – я перехожу на другую сторону улицы, я люблю быть в тени.

- Но жизнь удалась?
- Жизнь удалась. Но в той же повести Попова у героя, достигшего успеха, берут интервью и спрашивают его: но вы мучались? Нет, говорит он, не мучался. Но вы проходили через тернии? Нет, говорит он, не проходил. Она легко удалась. Это ощущение лёгкости важно. У «Наутилус Помпилиус» есть такие строки: «Здесь мерилом работы считают усталость», – так вот, мне кажется, нельзя мерилом работы считать усталость. Здоровая усталость после рабочего дня – это нормально, но усталость липкая, мутная – это признак того, что ты занят не своим делом.

- Это, может быть, социалистическая традиция, когда не талант был важен, а то, что тебе надо было непременно весь день трудиться и приходить домой в поту?
- Да-да-да. И самое главное – не просто талант был неважен, а просто было неважно, что ты делал. Вот ты гнал какие-то болванки, тебе надо было сделать за день пятьдесят болванок; ты пришёл домой весь в поту, а потом настал 1989 год, и выяснилось, что эти болванки нигде не нужны, никто не знает, где они вообще использовались. Но ты устал – и это считается нормальным.

- Ты религиозный человек. Скажи, что для тебя стоит в центре веры?
- Крохотный, но существующий религиозный опыт, который у меня есть. У меня был момент, когда я услышал некий голос; мне было 22 года. Можно объяснить появление этого голоса материалистически: что в мозгу дернулся какой-то нерв или лопнула какая-то тоненькая кровонесущая артерия, но в основе моей веры лежит именно этот маленький кусочек мистического опыта. Если бы его не было, думаю, что моя вера носила бы другой характер (если бы она была): она была бы больше от головы и, одним словом, она была бы иная. Но у меня нет альтернативной истории, поэтому в центре моей веры именно это.

- Расскажи немного о «Клубе Живых Историй». Прирастает ли как-то «Сборник живых историй», о котором рассказывал ты и Евгений Сулес, и скоро ли он увидит свет?
- Пока ничто не мешает выходу этого сборника: он прирастает, но немного медленнее, чем мне бы хотелось. У меня к данному моменту накопилось уже очень много коротких историй, штук сто: понятно, что все я не возьму в сборник, но пока я только накапливаю эти истории – пишу, вижу, что это то, что надо и как бы вставляю в большую папку. Мне кажется, что пока количество в качество не перешло. Теперь хотелось бы поговорить о способе организации сборника. Один вариант – исходить из личного: детство, отрочество, университеты, взрослая жизнь и так далее… Другой способ – из социального: СССР, 90-е, нынешнее время и так далее. Первый способ рискованный – так как детство одного автора пришлось на военные годы, другого – на 90-е и так далее; второй способ – идти по эпохам – опасен тем, что в каждой эпохе будут скачки этого личного. Первый способ мне больше нравится. Но тут надо задуматься, какой смысл этого сборника в целом: мы хотим сказать что-то новое человеку про его детство, отрочество и так далее - или мы хотим сказать ему что-то новое про наше время? Если мы используем вторую цель, то понятно, что это цель пониже, но достичь её реальнее.

- Может быть, есть какой-то третий способ? Как-нибудь тематически организовать, например?
- Можно, но мне кажется это скучноватым: сначала раздел на одну тему, потом – на другую. К тому же подтем слишком много, поэтому это тоже не способ организации. В численном отношении правильный способ организации – шесть разделов по пятьдесят историй, а при тематической сборке получится где-то пятьдесят по шесть.

- А это единственный проект, которым ты сейчас занимаешься?
- Нет, я занимаюсь в разной степени несколькими проектами. Два или три проекта – мне не хочется вникать в детали, но они идут через издательство «ОГИ»: это примерно то же самое, что работа на Полит.ру, где я одно время работал, но потом моё бытие там исчерпалось, хотя с Дмитрием Ицковичем мы не ссорились, и примерно то же самое я продолжаю делать в «ОГИ» – исполнять различные заказы. Другой проект – мне пришло в голову издать несколько сборников стихов поэтов: от классических до ныне живущих и здравствующих, – и выстроить его как раз тематически. Скажем, первый сборник назвать «Путешествие» и собрать для него пятьдесят стихотворений абсолютно классических: «Жил на свете рыцарь бедный», «Пророк», «Заблудившийся трамвай», «Баллада о прокуренном вагоне», – то есть великих стихотворений, связанных идеей путешествия. В этих стихах есть сторона этнографическая, путешественническая, а есть метафизическая: метафора всей жизни – это путешествие. В этот сборник можно было бы включить минимальное количество эссеистики: там, где ты чувствуешь потребность, рассказать какие-то интересные факты о том или ином стихотворении. У меня мечта – чтобы любитель литературы мог взять этот сборник для своего 15-летнего сына или дочки и чтобы этот сборник был как некоторая возможная дверь для молодого человека. Чтобы человек открыл его и увидел: тот же самый Пушкин, которого я учил в школе, но немного под другим углом; а вот поэт, которого я знаю, а мама моя не знает; а вот тот, которого и мама знает; а это я слышал в песне, как ту же «Гренаду»… Иными словами, чтобы с этого сборника можно было начать движение в мир поэзии. Мне кажется, это культурная задача в чистом виде. Если большую часть своей жизни я занимался искусством – понятно, что в таком случае мы занимаемся тем, что нам кажется правильным и самоценным, а кому это нужно, нам всё равно, то это уже некий шаг навстречу: нам важна обратная связь с читателем.

- Ты хочешь начать с путешествий? А другие сборники?
- Например, «Огонь. Вода. Земля. Воздух». Моя идея состоит в том, что есть поэты, которые идеально соответствуют каким-то стихиям: например, Фет – это огонь, а Тютчев – это вода. Десять лет назад я сам об этом писал и, в частности, у меня была идея, что некоторая чувствуемая мной и не только мной гармоническая целостность мира Арсения Тарковского связана с тем, что у него как раз присутствуют все стихии.

- А Пастернак?
- Мне кажется, у него огня не очень много. А всё остальное присутствует в изобилии. Вода у него в виде дождя, и земля, конечно же, есть: в чистом виде стихия Земли присутствует у него в стихотворении «Март».

- А Цветаева?
- Цветаева – это особая стихия: электричество – «и тот беспроволочный удар, которому имя – даль». С Ахматовой вообще в этом смысле очень просто – она сама пишет: «У меня не выяснены счёты / С пламенем, и ветром, и водой» – так что у неё присутствуют все стихии, кроме стихии земли. Когда ей было двадцать пять лет, и она болела туберкулёзом, в её стихах были любопытные заигрывания со смертью: она была такая декадентская девушка в этих стихах. А потом, когда смерть буквально встала вокруг неё, она дала себе что-то вроде обета: не стремиться к смерти. И она прошла через три инфаркта, через потери, мучения, и каждый удар воспринимала так: значит, надо подняться и жить дальше. То есть земля – единственная стихия, с которой у неё выяснены счёты: она ей отказывает, эта стихия ей неинтересна. Ходасевич периода «Путём зерна» – это земля, а Иванов – воздух. Было бы здорово осуществить этот проект – он чисто мой, меня никто не приглашал к участию в нём.

- Задам тебе последний вопрос. Ты сейчас пишешь стихи?
- Нет, сейчас я стихов не пишу. Те стихи, которые я писал в последнее время, – они не собственно мои, это стихи моих героев: для романов, для некоторых игровых проектов. Была даже публикация «Стихи из повести» в «Знамени»: редактор просила меня принести ещё, но мне показалось нездоровой ситуацией только из-за того, что у меня хорошие отношения с отделом поэзии, печатать стихи из романов: это как выковыривать изюм из булочки, а булочки сами никому вроде как не нужны – ну, это странно. Стихи из прозы – пусть они и выходят в прозе. Последний мой текст скоро выйдет в «Новом береге»: там будет и большая повесть, и вошедшие в неё некоторые стихи. Давать слово героям – это для меня ещё и преодоление немоты: тебе не пишется, но ты можешь говорить языком своих героев, и им пишется легко. За эти стихи потом не стыдно, поскольку они принадлежат вроде бы не тебе.

- Когда было твоё последнее стихотворение?
- Я даже не помню. Дело в том, что у меня никогда не было амбиций быть поэтом. Я скорее литератор, который иногда пишет стихи, и поэтому, если я долгое время не пишу стихи, у меня нет на эту тему никакой абстиненции, ломки. С прозой иначе – если я не пишу её три месяца, то испытываю какой-то дискомфорт, кризис идентичности.

- А можешь ли ты прочитать сейчас свое стихотворение, которое для тебя дорого?
- Да.

Сегодня небо то вспыхнет, то хмурится, то ли хлынет дождь, то ли все-таки нет. Тускло полыхает в проеме улицы то ли новый квартал, то ли просто неяркий свет. Что-то еще спрятано между домами, в тени тополей и лип, в сумеречных дворах. Женщина трет стекло в деревянной раме. Ветер метет по асфальту какой-то прах.

Тишина, вроде покой, а внутри – тревога. Троллейбус неуклонно растет оттуда сюда. Людей немного, автомобилей немного, за рядами домов угадывается вода.

Я здесь гулял, немного любил, искал дешевой свободы, смеялся с друзьями, спускаясь двором к воде. Подолгу смотрел на шлюз и просто на воду. Будешь нигде – значит, и был нигде.

Сохрани меня в тени этих серых зданий, в тени тополей и лип, на самом краю двора. Вряд ли случится так, что вовсе меня не станет: если исчезнешь завтра, где же ты был вчера? Шлюз, перепад высот, влажный зеленый камень, тут – город, там – садик и огород. Кажется, что дома пробираются между нами, а не наоборот.

Был у меня друг. С годами встречались все реже. В августе умер – что я помню о нем? Ветер над водой гниловатый и все-таки свежий. Лет двадцать назад, таким же пасмурным днем, мы с ним вышли сюда, только на другой берег, не имея в виду выйти конкретно сюда. Вдруг кончился лес, как будто раскрылись двери, – и перед глазами чешуйчатая вода.

Память возвращает, пусть неохотно, память, как троллейбус, оттуда сюда доносит смех – нервный, но беззаботный, роет тоннель сквозь осыпавшиеся года.

Здесь есть и тоннель, но света больше в тоннеле, чем в конце тоннеля: пасмурный день вокруг. Вeрхом идет канал, дышит вода – и мне ли сетовать на судьбу. Разве что – умер друг.

Где он теперь? Трудно, тревожно представить. Видит ли он – шлюзы, канал, меня? Что для него: воля, зрение, память? Пасмурный день – или изнанка дня?

Чайка летит над водой, спутав море и город. Чайка летит, как будто машут платком. Вот уже чуть видна, еле видна, и скоро скроется в этом небе –  сером, почти никаком.

Источник: literratura.org/1347-leonid-kostyukov-literaturnyy-mir-absolyutno-spravedliv-chast-iii.html .

Леонид Владимирович КОСТЮКОВ: статьи

Леонид Владимирович КОСТЮКОВ (род. 1959) - поэт, прозаик, критик:  Видео | Интервью | Статьи | Проза | Поэзия | Фотогалерея.

НАУЧНЫЙ АТЕИЗМ НОВОГО ВРЕМЕНИ

Описание феномена

За последние годы, во многом – при деятельном участии нашего родного Полит.ру, из лекций, интервью и статей стало вырисовываться лицо постсоветского ученого. Добавим, хорошего ученого, специалиста в своей области (то же Полит.ру много внимания уделяет вопросам системного отделения специалистов от неспециалистов). И это лицо, как правило, оказывается атеистически настроенным. Обычно это не выражается прямо; хороший тон, согласно Лапласу, - не пользоваться «этой гипотезой» (исключение – редкая по провинциальности и примитивности доводов антирелигиозная кампания в «Троицком варианте» пару лет назад). Скажем точно – пресловутое лицо брезгливо морщится, когда речь заходит о религиозном сознании. Об этом вроде как не стоит говорить всерьез, по крайней мере – не здесь. Оставим мракобесие каналу ТВ-3. Где ж это видано, чтобы разумный человек в ХХI веке верил во всякую ерунду.

Все это было бы вполне логично и адекватно, если бы ученый лишь отвечал на чуждые ему обывательские запросы, упразднял несуществующие связи, обозначал границы территорий. Согласно устоявшейся в мировой культуре традиции, вера – отдельно, наука – отдельно; им нечего делить, их незачем смешивать в одном флаконе. Немного настораживает атакующая позиция ученого. Ничем и никем не спровоцированный, он в одностороннем порядке возбуждает мировоззренческие вопросы – и тут же решает их с поспешностью, не украшающей человека науки, призванного сомневаться и взвешивать суждения.

В частности, ученый-атеист обозначает фигуру оппонента, верующего ученого, в следующем карикатурном ключе: не знаю, не могу и не хочу объяснять, так произошло по воле Божьей, и отстаньте от меня, наконец. Нет нужды говорить, что нарисованная фигура имеет так же мало отношения к действительности, как, например, православный пекарь, который молится перед пустой холодной печью о возникновении хлебов. Надуманный и заниженный образ оппонента задает и планку аргументации.

Отчего ученый добровольно переходит в чуждую ему сферу, в ней мгновенно теряет свойства ученого и повторяет доводы, давно признанные несостоятельными, - загадка из области социологии и психологии, которую нам с вами, конечно, в одночасье не разрешить, но приблизиться к разгадке мы попробуем.

Фигура идеального ученого

Давайте попробуем примерно набросать фигуру идеального ученого. Его главная (и единственная) цель – научная истина. Он должен быть абсолютно свободен, объективен и непредвзят в вопросах конструирования и отбрасывания гипотез. Он должен хорошо понимать специфику и расположение области, которой занимается. Здесь я сознательно избегаю слова «границы»: абсолютная свобода в некотором отношении не приемлет границ. Скорее, речь идет об отбраковке вопросов, не относящихся к компетенции данной дисциплины или науки вообще. Что касается критерия научности, вряд ли здесь придумано что-то лучшее, чем фальсифицируемость. Согласно Карлу Попперу, если гипотеза не фальсифицируема (то есть если мы в принципе не представляем себе ситуации ее опровержения), она не научна.

Бытие Бога нельзя опровергнуть: мы не представляем себе контрольной ситуации в этом мире, в которой мы убеждаемся в том, что Его нет. Человек с минимальными логическими навыками хорошо понимает различие между «не вижу, что есть» и «вижу, что нет». С точки зрения Поппера, стало быть, бытие Бога не является научной гипотезой, поскольку в принципе не опровержимо, не фальсифицируемо. Это рассуждение хорошо укладывается в традиционную культурную конфигурацию: наука и вера как бы взаимно перпендикулярны; их зоны не пересекаются.

Атеизм же, как ни странно, действительно можно считать научной гипотезой, потому что прямое явление Бога – с той же степенью наглядной убедительности, с какой ученый фиксирует результаты других своих опытов, - должно убедить честного ученого в его неправоте. Атеизм фальсифицируем. Другое дело, что это отдельная малоинтересная с научной точки зрения гипотеза, не относящаяся прямо ни к одной из естественных наук.

Насчет идеального ученого добавим несколько простых соображений. Для начала, это лишь очерк, недостаточный для того, чтобы представить себе живого человека. Это что-то вроде анкеты, где подавляющее число полей не заполнены. Он свободен, непредвзят, стремится к истине… и, пожалуй, всё. Морален ли он? Не обязательно. Он симпатичен как фигура служения, но, согласно непредвзятости в выборе гипотез, он, вообще говоря, имморален. Скажем так, между истиной и нравственностью он выбирает истину, как бы разрушительна она ни была. Или, с другой стороны, идеальный ученый не может отвергнуть гипотезу из вненаучных соображений: из брезгливости, например, или опасливости.

Несмотря на пародийный антураж, ученый маньяк на службе у главного злодея в киноэпопее о Джеймсе Бонде – довольно точный портрет идеального ученого. Добро и зло как таковые ему перпендикулярны, а служит он не за деньги (деньги ему тоже не интересны - разве что как объект исследования), – а за идеальные условия для занятий наукой. У многих из нас найдутся такие однокурсники. Другой классический образ идеального ученого – воннегутовский Хоннекер из «Колыбели для кошки».

Реальный ученый, как мы с вами прекрасно понимаем, вдобавок еще муж, отец (вариант – жена, мать, чтобы нас не упрекнули в гендерной предвзятости), гражданин, налогоплательщик, домовладелец, человеческая особь в уязвимой смертной оболочке и т.п. Черты идеального ученого как бы растворены в реальном человеке. Можно ли говорить о том, что эти черты распространяются за сферу науки и продолжаются в жизни ученого? На первый взгляд – нет: ученый в лаборатории, например, внимателен к деталям, а ученый в быту зачастую рассеян – это культурный стереотип, имеющий под собой реальные основания. Но если повернуть вопрос так, что ученый хорошо «фиксирует рамку», отделяет важное от второстепенного, то его сосредоточенность и рассеянность предстают двумя сторонами одной медали. Давайте попробуем опереться на гипотезу о продолжении черт из лаборатории «в мир»: это все-таки один и тот же человек. Тогда логично будет предсказать: скорее всего, ученый окажется либералом, потому что оба этих типа увязаны через базовую ценность - свободу. Насколько я вижу, это предположение хорошо соотносится с действительностью – именно как тренд, статистически.

Чтобы продолжить наши рассуждения, надо будет проговорить довольно банальные вещи, за что я заранее извиняюсь перед уважаемым читателем. Конечно, ученые работают чрезвычайно разнообразно, но если выделить основную схему, естествоиспытатель сперва накапливает фактический материал (честно, точно и непредвзято), потом пробует его концептуализировать, то есть найти в нем объединяющую идею – достаточно короткую, убедительную и обладающую предсказательной силой (подтверждаемую/фальсифицируемую). Добавим, что эта идея должна быть универсальнее, чем фактология, как бы отделяться от нее. Например, буквальное описание фактологии по определению согласуется с ней, но не является идеей (будучи, однако, текстом): в нем нет зерна понимания, объяснения, нет и предсказательной силы. Здесь, собственно, заканчивается область компетенции ученого как ученого. Как представитель научного сообщества он может вынести на суд аудитории мировоззренческие выводы из научных результатов, но в таком случае он теряет неприкосновенность специалиста; теперь мы, не ученые, вступаем с ним в дискуссию на равных, потому что интерпретация науки вне науки – уже не наука.

Косвенные соображения о мировоззрении ученого

Чтобы перейти к этому разделу, я возьму на себя смелость приблизительно сформулировать позицию верующего ученого – не в карикатурном изводе, а по-взрослому. Впрочем, в этом фрагменте будет чрезвычайно мало самодеятельности; по сути, это цитатный коллаж.

Религиозный ученый верит не просто в то, что Бог создал мир, а в то, что Он создал этот мир сообразно неким идеям, потому что Ему чужды своеволие и хаос. И научное познание мира – один из способов редуцировать эти идеи. Материя осмыслена изначально, «прежде губ уже родился шепот», в начале было Слово – и именно эта наполненность смыслом побуждает ученого искать этот смысл, обналичивать его. Удача ученого укрепляет его в вере, наличие порядка в мире косвенно воспринимается им как след Создателя – не доказательство, но апология бытия Божьего, хорошо известная в богословии как Творца по творению. С другой стороны, надежда на некоторую конечную правоту, нравственную оправданность научного познания тоже носит религиозный характер: во-первых, приближаясь к истине, ученый приближается к Богу; во-вторых, чувство красоты, сопровождающее подлинные научные открытия, зримая метафора именно света истины тоже дарит надежду.

С этой точки зрения, соображение, с разной степенью отчетливости проговариваемое учеными-атеистами: мы здесь видим порядок, мы понимаем, как это устроено, - значит, Бога нет, и это никем не устроено, - в высшей степени странно. Настолько, что я даже не знаю, с чем тут спорить. Возможно, тут достаточно было окончательно сформулировать, договорить фразу, чтобы она скомпрометировала сама себя. Или я не вижу каких-то скрытых сильных доводов в пользу этого тезиса – потому что сам по себе он доводом не является.

Идеальный ученый, как мы с вами уже догадываемся, внутри науки не является ни верующим, ни атеистом. Он стихийный агностик (или позитивист). Но он, очевидно, заранее предполагает глубокую осмысленность мира, раз занимается деталями этой осмысленности. Это очень косвенно, неформально, интуитивно чуть-чуть склоняет его в сторону веры в некоторое высшее начало, центральную идею, хотя, конечно, непоколебимой связи тут нет.

Либерализм и церковь

Вот тут всё проще и яснее.

Свободное добровольное самоограничение, выбор жизненных принципов и правил, конечно же, – проявление свободы. Церковь, увиденная изнутри, есть место встречи свободных людей, избравших сходные пути самоограничения. Церковь, увиденная извне, есть центр ограничения свободы. Перефразируя известную формулу Салтыкова-Щедрина, несвобода, навязываемая прихожанину церковью, полностью извиняется абсолютной свободой человека быть / не быть прихожанином.

Как только свобода человека не ходить в церковь хоть чуть-чуть ущемляется, как только церковь начинает проявлять общественную активность, особенно - однонаправленную со властной активностью, как только начинает вмешиваться в культуру, науку и образование, антиклерикализм обретает твердую почву под ногами. Лично мое мнение: из того немногого, что грамотно сделали большевики, - отделение церкви от государства и школы от церкви.

На мой взгляд, извне церковь должна выглядеть исключительно как сооружение, радующее глаз. Всякий ее внешний образ как организации сомнителен. Всякая реклама церкви – пародия в духе комедий с Эдди Мерфи и Джимом Кэрри, то есть антиреклама. Всякое участие церкви в управлении государством опасно и вредно для обеих сторон. Нетрудно представить, например, что получится из сотрудничества церкви со Следственным комитетом.

Либерал не без доли справедливости, как правило, воспринимает церковь извне – как очаг обскурантизма, несвободы и фундаментализма. Что ж, давайте теперь представим себе идеального либерала.

Его кредо – свобода индивидуума (мы избегаем слова «личность», чтобы не увязнуть в бессмысленно-ницшеанском споре, всякий ли человек представляет из себя личность), ограниченная лишь свободой другого индивидуума. Картина, на первый взгляд, вполне симпатичная. Но давайте присмотримся к ней повнимательнее.

С либеральной точки зрения, если двое добровольно договорились о чем угодно, не затрагивая впрямую интересов никого третьего, это заведомо нормально. Честно говоря, я не избежал искушения и привел тут ряд совершенно абсурдных с точки зрения здравого смысла и гуманизма примеров из жизни, но впоследствии стер, чтобы не утяжелять этот фрагмент статьи. Читатель легко представит себе эти примеры.

Другая ловушка либерализма – когда чья-то свобода находится неожиданно близко. Например, я приступаю к реализации своей свободы воспитывать трехлетнего сына - и тут же упираюсь в его свободу расти невоспитанным. Вообще-то, взрослый может настоять на своем, но тут в дверь звонят два упитанных соцработника, воспитанных на идеалах ювенальной юстиции, и реализуют свою свободу без оглядки на мою. И добро бы я учил сына поклоняться Одину – это обсуждаемо, - но я учил его обходить автобус сзади, а трамвай спереди. Какая-то ерунда получается…

В быту либерализм в отношении себя выглядит как распущенность, в отношении детей – как попустительство, в отношении соседа – как равнодушие в стиле «хоть застрелись, Кузьмич, но если после 23.00, то с глушителем».

Есть еще один локальный довод в пользу либеральных ценностей: их не любят Путин и «Единая Россия», а мы (ну, большинство из нас) не любим Путина и «Единую Россию». Это хороший и сильный довод, но, к сожалению, ни Путин, ни «Единая Россия» не являются безошибочным нравственным мерилом; демонизировать их так же нелепо, как обожествлять, и не всё, что не любит Путин, однозначно хорошо.

Либерал ненавидит церковь. А так как либеральное мышление не очень внимательно к мелочам, либерал отождествляет: внешнюю церковь и внутреннюю, служителей и прихожан, иерархов и рядовых священников, религию и веру, церковь и Бога. Нет, Вольтер, может быть, и отличал одно от другого, но современный либерал не Вольтер. Позвольте не приводить огромное множество примеров последнего времени, когда либеральная общественность провоцировала церковь, а церковь подчас не самым красивым образом велась на эти провокации. Я, повторяю, далек от того, чтобы идеализировать какую-либо из сторон конфликта. Я только хочу зафиксировать серьезное и глубокое противостояние. Современный либерал западного толка практически всегда антиклерикален и, как правило, атеист. Таков модный тренд.

Особенности встраивания постсоветского ученого в современный мир

Постсоветские ученые бывают молодые и старые, но в среднем они средних лет. Да и то – молодые еще, как правило, не доросли до трибуны лекций и интервью, а старые так и не стали постсоветскими. Поэтому, опять же говоря о статистически значимых величинах, мы представляем себе постсоветского ученого в виде некой русалки: его хвост уходит в легендарный СССР – там прошли его детство и студенчество, а человеческая голова - тут, причем (независимо от физической локации) не в РФ, а в цивилизованном глобальном мире международной науки.

В СССР отношение студента-естественника к атеизму было двояким. С одной стороны, этот атеизм насаждался сверху, «научно», топорно, грубо и тупо, что вызывало практически рефлекторное его отторжение, типа изжоги. Думаю, этот эффект можно отнести ко всей советской пропаганде – она, по сути, была контрпропагандой и исправно плодила вялых антисоветчиков. Не случайно некоторые передовицы из «Правды» перепечатывались в западной прессе без комментариев.

С другой стороны, антиатеист не становится автоматически верующим и не приобретает религиозной культуры (с чего бы вдруг). Раздражение советского студента по поводу атеизма, материализма, научного коммунизма, политэкономии социализма и т.п. чем-то напоминало конфликт подростка с родителями: на словах всё отрицается, но перед телевизором подросток сидит, как отец, мусор выносит, как отец и т.п., то есть на пластическом, бессознательном уровне происходит наследование. Пожалуй, определяющим становилось не образование, а воспитание в семье, причем не наличие атеистической культуры, а отсутствие – и атеистической, и религиозной. Некая пролонгированная метафизическая девственность, в предложенных условиях СССР ведущая к вульгарному атеизму.

Люди моего поколения не приходили в церковь без веры – уж скорее они приходили к вере без церкви. Само собой, я не знаю никого, кто пришел бы к вере, а последующие занятия наукой его бы отрезвили и отвратили от Бога. Научное знание, повторяю, на объективном уровне не несет в себе атеистического ядра. Скажу больше – я не готов даже говорить в терминах большинства. Может быть, что популяции верующих и неверующих отечественных ученых-естественников сравнимы по численности. Но как-то так получается, что верующий ученый, когда его спрашивают о науке, говорит о науке, а когда спрашивают о вере – о вере, а ученый-атеист (см. выше) старается вывести свой атеизм из предмета занятий, то есть из науки. Поэтому дальше мы фиксируем внимание на ученом-атеисте, и не почему он атеист (ну, так вышло), а почему его атеизм носит агрессивный характер.

Вот кончился СССР, кончилось идеологическое давление сверху (и еще, слава Богу, не началось другое идеологическое давление сверху). Молодой перспективный ученый расправляет плечи, поправляет галстук и вступает в цивилизованное интеллектуальное общество. А там – либеральный тренд.

Эта комичная ситуация прекрасно отражена в одном рассказе – к сожалению, не припомню автора. Герой рассказа, молодой депрессивный интеллигент, оказывается в деревне и переходит практически к растительному существованию, в частности, теряя счет времени. Потом спохватывается и решает сходить в баню. Приходит – а его не пускают: оказывается, что по нечетным числам – женский день. Он возвращается домой и приходит назавтра. А там – опять женский день, потому что вчера было 31 июля, а сегодня 1 августа.

Вот так и наш космополит вырос за железным занавесом, где был в моде атеизм, а потом занавес рухнул, герой высунул голову наружу, в неслыханно новый мир, а там – опять в моде атеизм. Что ж. Можем мы хоть в чем-то упрекнуть ученого, радостно примкнувшего к стройному хору?

В личном неверии – нет, ни разу, никогда, потому что это сугубо индивидуальное, интимное дело, и малейшее насилие здесь преступно.

В пропаганде атеизма – нет, потому что чтим свободу слова.

В некритичном отношении к пропаганде атеизма – пожалуй, чуть-чуть.

Вот либеральный атеизм как он есть: мир несовершенен и наполнен злом, церковь и верующие грешны, значит, Бога нет. (Опасаюсь обвинений в примитивизации позиции оппонента, но ничего серьезного добавить не могу). Давайте пощупаем косточки и суставы этого тезиса.

Да, церковь творит и дурные дела, церковь – это люди, и есть: жадные попы, сервильные попы, вороватые попы, лицемерные попы. Но критичный научный ум не должен рассматривать это изолированно, а только в сопоставлении с добрыми делами церкви, с бескорыстием, милосердием, героизмом, проявленными, в частности, в прошлом веке – и в фашистской Европе, и в советской России. Примеров много, они на слуху, они весомы. А потом, когда появится взвешенная картина, представить себе другую картину – то же самое вне церкви - и сравнить. А потом встряхнуть свой личный опыт – правда ли ваши верующие знакомые аморальнее неверующих? Я говорю о внутренней честности, что есть неотъемлемое свойство ученого. А также о некотором труде, пусть на уровне прикидок, а не полноценного исследования.

Корректно ли вообще судить о церкви по делам церкви? Да, вполне – о дереве по плодам, с этой методикой, думаю, согласится и беспристрастный исследователь. А корректно ли судить о Боге по церкви? Нет, с чего бы вдруг. Во-первых, тогда уж надо судить о Боге по делам Бога (то есть по миру во всей его полноте и по людям, в частности, по тебе, судье). Во-вторых, это ведет нас не к атеизму, а к богоборчеству, которое только очень наивный человек может спутать с атеизмом.

Мир несовершенен и наполнен злом. Ну, начнем с того, что мир вдобавок прекрасен и наполнен добром и светом, а ощущение пропорций глубоко индивидуально. Но ладно, вот оно зло. Почему Бог (если он есть) не борется со злом? Ответы-то найдутся. Во-первых, свобода воли. Во-вторых, итоговое наказание вынесено за скобки этого мира. В-третьих, есть некая богооставленность (на социальном, а не на личном уровне) – и с этим, опять же, никто особенно не спорит. В-четвертых, страна, в ХХ веке наиболее гласно и зримо отвернувшаяся от Бога (не будем показывать пальцем), была наказана за это с невероятной жесткостью. Это научно-исторический факт.

Все эти доводы и контрдоводы (с ротацией отдельных примеров) стары, как мир, если не старше. Вообще, всерьез меняется лишь антураж. Произведя ревизию этого музейного помещения, мы не отмечаем значимых перемен. Разве что, если позволить себе слегка пошутить, остается один вопрос: почему Он не карает молнией, как в старые времена? Почему же не карает. В 2008 году молния ударила в ясень, а тот снес голову молодому Ленину (памятнику) перед старым Дворцом пионеров у Чистых Прудов. Я наблюдал лично – не молнию, а итоги. Есть и свидетельство в Интернете – не поленитесь пролистать фотографии. Другое дело, что вряд ли созерцание безголового вождя кого-либо обратит в веру: это было бы унизительно для человеческого интеллекта и свободы воли.

Метафизическая интерпретация научного знания

Все-таки главная наша тема – выход к метафизическим вопросам изнутри научного знания. Общественное лицо ученого в свободное от работы время – его личная прерогатива. Повторяю еще раз, меня нисколько не смущает ученый-атеист. Меня смущает связь, которую он усматривает между наукой и атеизмом.

Начнем с того, что мы ищем лишь косвенные доводы в пользу, скажем поточнее, материализма или идеализма. То ли идея (сознание, Слово) предшествует материи, то ли, наоборот, сознание постепенно вызревает внутри материи, каким-то образом самоорганизующейся, и уже потом, как бы обратным светом, это вызревшее сознание осмысляет бессознательный этап развития материи идеями, которые туда, однако, не были заложены. То есть дом вырос сам, а потом, обходя и осматривая его, наблюдатели чертят чертеж, согласно которому его не построили. Прошу прощения за то, что материалистическая концепция в моем изложении изначально выглядит немного коряво. Но в позднем СССР, где нас вдоволь угощали материализмом, и советские псевдофилософы исправно прошерстили настоящую мировую философию в поисках жемчугов материализма, ничего монументально убедительного так и не нашли. В официальном методическом изводе (который мы, впрочем, не принимаем всерьез) материя и сознание вообще определялись друг через друга. В общем, если читатель может изящнее меня сформулировать центральную идею материализма, я заранее с ним соглашусь. Так или иначе, мы обсуждаем вопрос о первичности.

Думаю, очевидно, что – не решение, а обсуждение этого глобального вопроса предполагает достаточно широкие рамки. То есть комично было бы оставаться, например, в пределах минералогии. С эмоциональной точки зрения, можно узреть Высший замысел хотя бы и в строении гранита (более того, если он, замысел, есть где-то, логично заключить, что он есть везде), но это не годится для диалога. Еще более странно узреть в строении гранита отсутствие Высшего замысла: если даже согласиться с этим, что это доказывает? Очевидно, речь идет о том, что Томас Кун называл научной парадигмой. Это подразумевает у ученого не только владение языком, понятным его коллегам, но и некоторое цельное видение мира. Оно в строгом смысле слова не научно; оно как бы «сверху» организует жизнь ученого, его интересы и направление его научного поиска.

Было общее, пронизывающее многие сферы деятельности, ощущение ХIХ века – достаточно простого и логичного устройства мира. Научное знание казалось продолжением здравого смысла. Механика Ньютона и Галилея, атомное строение вещества, стройная дарвиновская теория эволюции – казалось, что мир в познавательном отношении соразмерен человеческому мозгу, и в стройной картине мира осталось лишь уточнить некоторые детали. Это общее настроение можно назвать оптимистическим позитивизмом. Он, конечно, распространялся за пределы науки. Тут же – и очень понятная экономическая картина рынка, которую мы традиционно связываем с именем Адама Смита, и психологический реализм Бальзака и Толстого, в рамках которого герои ведут себя сообразно склонностям и интересам. И вполне законные надежды на разумное устройство общественной жизни – и в рамках отдельных цивилизованных стран, и в мировом масштабе. Подводя итог – в центре (или, если угодно, на вершине) оказалось человеческое рацио, здравый смысл.

Конечно, и эта картина не ведет с неуклонностью к материализму (например, того же Ньютона), но она храбро уничтожает тайну, высвечивает темные закоулки мира – и в перспективе надеется высветить их все. Одним из героев времени является честертоновский патер Браун – его религиозность тверда, но не приемлет фрагментарной мистики. Мир подобен огромному часовому механизму – он рационален, вполне познаваем частями и в целом – и за ним видна гигантская фигура Создателя, кому, в частности, «ничто не мелко».

В ХХ веке, начиная с опыта Майкельсона-Морли, рациональная картина мира начинает трещать по швам. Внутренняя структура атома, квантовая механика, теория относительности, генетика вместе складываются в совершенно иную картину мира. Во-первых, новые области знания с очевидностью выходят за грань здравого смысла. Во-вторых, эти области плохо согласуются одна с другими. Возникают новые метафоры познания мира: берег океана (познана узкая кромка, остается – собственно океан) и острова в океане. Есть опасения, что каждое новое открытие открывает больше вопросов, чем закрывает. Новые научные концепции и открытия скорее безумны, чем логичны. Новая картина мира скорее трансцендентна. Эту трансцендентность вмещает в себя гениальная литература ХХ века. Живопись уходит от предметности. С точки же зрения социальных иллюзий, начиная с Первой мировой войны, ХХ век представляет из себя окончательный крах всяческих надежд на всемирную разумность. Позвольте не развивать эту мысль ввиду ее ясности.

Наконец, именно в ХХ веке «наука познала грех». До расщепления атома смертоносной скорее была инженерная мысль. Порох открыли не великие ученые; казалось, что настоящие, глубокие открытия лишь можно употребить во зло, но сами они не зло. Скажем максимально корректно: мысль о запретной черте познания сама по себе не нова, но именно в ХХ веке она стала актуальной в широких кругах.

Трансцендентность мира, как и его рациональность, может быть интерпретирована так или иначе. Мы можем говорить о сложности устройства мира и соразмерности ее возможностям нашего разума. Думаю, сейчас ощущение честного ученого таково: мир устроен сложнее, чем может вместить человеческий мозг, что, впрочем, не относится к отдельным фрагментам мира. Эта ситуация, давайте скажем честно, не ведет к атеизму. Она (как мы заранее предполагали) не ведет прямо и к религиозности, но косвенно она скорее религиозна. Скажем так: лично я легко представляю себе версию державинской оды «Бог», написанную по мотивам научных достижений ХХ-ХХI вв.

Все-таки ученый в интерпретационной дискуссии имеет некоторую фору перед собеседником-обывателем, «ученым соседом». Ученый выложил на стол не все козыри; его собеседник знаком с предметом в той мере и степени, в которой ученый его изложил, а он сам – гораздо точнее и глубже. То есть доводы собеседника-обывателя могут быть вполне адекватны «верхушке айсберга», изложенному ученым конспекту, но противоречить недосказанным деталям. С точки зрения ведения дискуссии, здесь виноват ученый, недосказавший что-то важное, но с точки зрения поиска истины обыватель оказывается невольно неправ. Через два абзаца я твердо встану на позицию обывателя, то есть научные исходные данные буду излагать в меру усвоенности - поверхностно и не вполне точно. Поэтому я не могу пройти мимо достижений математической логики ХХ века – единственного предмета, где я могу говорить с позиций специалиста, то есть представляя себе исходную тему глубоко и точно.

То, что вышло за пределы математики и вошло в мировую культуру как Великая теорема Гёделя о неполноте (на деле – ряд удивительных результатов Гёделя, Чёрча, Тьюринга и Тарского), действительно определяет границы человеческого познания и описания мира. Есть вполне разумные, конкретные и хорошо формулируемые познавательные проблемы, которые не могут быть решены человеком – никогда, ни при каком развитии науки, интеллекта и т.п. Предположение об их разрешении приводит к противоречию – это полностью опрокидывает оптимистическую картину познания мира, где рано или поздно мы можем осветить каждый уголок. Вот уголок, причем чрезвычайно близко от входа, который в принципе не освещаем.

Еще раз – мы ищем косвенные доводы; так вот – зримая граница собственного познавательного потенциала (как вида, а не как особи), по крайней мере, может отвратить ученого от антропоцентризма и лишить его некоторых иллюзий. Если выбирать между материализмом и идеализмом, здесь довольно отчетливый намек на идеализм, и не случайно гениальный Курт Гёдель был глубоко верующим человеком.

Казуальность, телеологичность и эволюция

Если различать событие и поступок, то есть отсутствие и наличие сознательной деятельности, мы традиционно вводим категорию целеполагания. То есть в цепочке событий мы видим казуальную связь, причины и следствия. В поступке мы видим цель и средство, то есть связь телеологическую. Если представить себе события и поступки как объект исследования, в первом случае мы ищем ответы на вопрос «почему?», во втором – на вопрос «зачем?». В определенном смысле слова, цель – причина, хронологически расположенная позже следствия.

Например, мы наблюдаем бесцельно слоняющегося по городу человека, курортника. Он купил мороженое, потому что организм запросил. Отошел в тень, потому что жарко. Свернул к воде, потому что там лучше, свежее. А вот сел в автобус, душный, жаркий и вонючий. Почему?

Логично было заменить вопрос. Не «почему», а «зачем» - чтобы попасть в место, где ему будет прохладно, вкусно и вообще замечательно. А если волевым усилием запретить вопрос «зачем»? Почему он сел в автобус? Ну, есть кое-какой ответ: потому что захотелось: пожарче, подушнее, понюхать бензина. Этот ответ не устраивает нас своей универсальностью. Хорошо, поищем другой ответ. Соорудим интегральный показатель Q из температуры, влажности, давления, запахов еды так, что любое значимое движение курортника объясняется возрастанием показателя Q. Удалось! (Человек с начатками математической культуры понимает, что это вполне решаемая задача; всегда получится). И если добавить к условиям задачи то, что турист уже съехал из города, и рост показателя Q не может обладать предсказательной силой, то мы полностью «объяснили» поведение господина курортника, исключив целеполагание, чисто казуально, бесцельно, как если бы он отключил головной мозг. Правда, у нас неизвестно откуда взявшийся многочлен высокой степени Q, но это не беда.

Исследование телеологических связей вполне может носить научный характер (историк), или, по крайней мере, доказательный (следователь). Но, наверное, не будет ошибкой сказать, что естествоиспытатель изначально настроен на установление казуальных связей. Естественные науки в качестве своего предмета не рассматривают сознательную целеположенную деятельность. Поэтому, возвращаясь к примеру с курортником, самый осмысленный ответ естествоиспытателя: вот тут, тут и тут курортник ведет себя, как разморенное флегматичное тело, и его метания укладываются в простую формулу. А вот тут он очухался и полез в автобус; это нашей формулой не объясняется, потому что это уже целеполагание. А вот уже в автобусе пересел на теневую сторону – это опять к нам. То есть хороший ученый правильно очерчивает зону своей компетенции. А коэффициент Q надуман и не имеет отношения к действительности.

Категории дарвинизма – изменчивость, наследственность, конкуренция, естественный отбор, эволюция – чрезвычайно убедительны даже для школьника, потому что описывают не только каких-то далеких от нас галапагосских черепах, а борьбу компаний, идей, эволюцию уголовного законодательства, совершенствование любой процедуры, любого устройства, любого механизма. Эволюционируют: велосипеды, автомобили, самолеты. Выживает то, что, с одной стороны, наследует здоровые идеи предыдущего витка, с другой – вносит, извините, полезные инновации. То есть плоды инженерной деятельности тоже выглядят как ступени эволюции. Вообще, изменчивость и наследственность, по сути, - гегелевское отрицание отрицания, то есть универсальный закон развития. Добавим, что конкретный способ сооружения нового из старого может быть технологическим (самолет), а может – и биологическим (селекция), и смешанным (клонирование, генная инженерия).

Далее я буду говорить бегло – по причине недостаточно глубокого знакомства с предметом. Меня частично извинит слабая модальность моих тезисов. Лишний раз повторю: мы не ищем решающих доводов в ту или иную сторону. Я бы использовал такую вводную фразу: издали скорее напоминает.

Сам тот факт, что внутри живых существ заложен генетический код – текст, разворачивающийся в особь, - по-моему, непредвзятому наблюдателю вплотную намекает на первичность идеи, информации, Слова. Считать этот факт косвенно материалистическим странно – это как если бы в лесу нашли стиральную машину и начали спорить, искусственный это объект или естественного происхождения, а потом кто-то извлек из-под крышки инструкцию – ну, теперь ясно – естественного.

Некоторые этапы эволюции невероятно сложно объяснить через «малые подвижки»: дернулись-закрепили – потому что вознаграждение конкурентными преимуществами ждет нас только по итогам долгого пути. (Сложно – не значит невозможно; можно и создание осмысленных текстов смоделировать через спонтанное битье по клавиатуре и отбраковку бессмыслицы). Например, для выхода из воды надо заранее отрастить органы дыхания на суше, бесполезные в воде. Или глаз – можно, конечно, соорудить его поэтапно, но все-таки он скорее похож на инженерную конструкцию.

Вообще, если рассматривать эволюцию в целом как движение от простейших (бактерий, планктона и т.п.) до Шекспира, который пишет «Гамлета», то она кое-как осмысляется телеологически: перед планктоном поставлена цель написать «Гамлета» - и тут он волей-неволей группируется, вылезает на сушу, отращивает руки, мозги, глаза и решает задачу. Но, согласитесь, очень сложно даже сформулировать задачу, оставаясь в плену казуальных связей. То есть мы должны усмотреть некоторый эволюционный градиент в планктоне. Какой-то показатель, формулируемый «в терминах планктона» (иначе он явно телеологичен, внешнеположен), улучшая который, живая биомасса в качестве побочного продукта пишет «Гамлета». Например, увеличение суммарной массы. Но (с точки зрения обывателя) у планктона и бактерий вроде бы дела обстоят вполне неплохо, и человечество статистически мало что добавляет к их показателям. И что есть сам эволюционный закон, как не средство эволюции?

У приматов (или их предков) немного шансов в соревновании с динозаврами (весовая категория оказывается важнее мозгов) – и тут - вот удача! – наступают холода, и динозавры вымирают. Признаем, что это издали скорее напоминает регулируемый процесс, целенаправленное изменение. Но, конечно, ключевой вопрос – сознание и язык. Соотношение между приматом и человеком очень похоже на соотношение между турбовинтовым и реактивным самолетом. То есть определенно наличествует внешнее сходство, но что-то самое важное изменилось кардинально и рывком. По-моему, это наводит на мысли об инженерной эволюции; трудно представить себе полусознание и полуязык. Некоторое вербальное ядро либо есть, либо его нет; если есть – оно свободно разрастается до нужных объемов и степеней абстракции. Можно определить язык рекурсивно через заложенный в нем закон (алгоритм, возможность) словообразования. Откуда возникает этот закон? В человеческом детеныше он заложен; дети – замечательные лингвисты. В детеныше обезьяны его нет. И сложно представить себе полузакон; лично я не могу. Конечно, в задачу ученого не входит указывать на необъяснимое и квалифицировать его как необъяснимое. Его полное право – считать это «пока не объясненным» или пытаться объяснить. Но, как мне кажется, ученый должен, во-первых, быть устойчивым в методологии, то есть не привлекать для объяснения скользких мест таких аргументов, которые сам счел бы некорректными в другой ситуации. Во-вторых, хорошо, если ученый очерчивает суть проблемы в целом, а не только решаемого ее фрагмента.

Может быть, я ошибаюсь, и меня поправят, но, по-моему, уважаемый Сергей Владимирович Васильев в своем интервью совершает обе неточности.

Вот первое его рассуждение: высшие приматы в природе не доходят до уровня языка, включающего понятия, но в состоянии от человека обучиться элементам такого языка, значит, можно считать, что они в принципе в состоянии самостоятельно освоить язык понятий.

Позвольте. Мало ли что животные в состоянии сделать с помощью человека. Кота можно обучить пользоваться унитазом, медведя – велосипедом, зайца – барабаном, собаку – ходить на задних лапах. Если мы дрессировочно-цирковые достижения вот так вот некритично распространим на природу, то у нас получится не лес, а диснеевская анимация. Между тем, гипотеза прямохождения у собачьих или перехода к орудиям труда (например, к метле) у медвежьих со ссылкой на Цирк на проспекте Вернадского вряд ли будет одобрена научным сообществом. Что мы наблюдаем тут? Ангажированность. Очень хочется сделать материалистический вывод. А вот факт в очищенном виде, без интерпретации: высшие приматы в природе не доходят до уровня языка, включающего понятия, но в состоянии обучиться элементам такого языка от существа, превосходящего их интеллектом и уже владеющего таким языком. И ни слова больше. Может быть, речь идет об инопланетянах – или даже о нереализованной возможности. Но, согласитесь, сам по себе факт, мягко говоря, далеко не так однозначен в плане интерпретации, а если и однозначен, то в противоположном направлении.

А вот и недоговоренность: язык в том виде, в котором мы его понимаем, есть знаковая система. То есть слово, имеющее смысл, сложено из звуков (букв), изолированно не значащих ничего. C.В. Васильев же оперирует сигналами – то есть изолированно осмысленными элементами. Комбинация сигналов дает новый сигнал – это мы наблюдаем и у собак. Но пока не возникает знак (символ), мы можем говорить только о недоязыке. И не случайно обезьян учат амслену – языку, имеющему другую структуру, где сигнал = понятию, и знака как такового нет. Такие языки возникают уже на основе знакового; готовые слова можно кодировать картинками или сигналами. Согласитесь, немного странно говорить о языке – и так и не выйти к понятиям «звук», «фонема», «знак», «символ». Понятно, что именно здесь больное место, лакуна эволюционных гипотез, но зачем делать вид, что этого больного места нет?

Источник: ПОЛИТ.RU .


Леонид Владимирович КОСТЮКОВ: проза

Леонид Владимирович КОСТЮКОВ (род. 1959) - поэт, прозаик, критик:  Видео | Интервью | Статьи | Проза | Поэзия | Фотогалерея.

О СЧАСТЛИВОЙ ЛЮБВИ
Чайки касались воды.
Море резко пахло йодом.


Тогда в моде были оранжевые купальники - они буквально полыхали: тут, и чуть левее и выше, и совсем высоко, на полпути к горизонту, где кривоватая линия пляжа упиралась в небеса и три стихии сходились, как на диаграмме. Пробегавший ребенок засыпал песком край моего покрывала - я приподнял его и потряс.

Пальцы помнят - я могу свести их ровно настолько, что между ними появится толщина одеяла - но без него. Мерой вещей становится пустота.

Как, впрочем, и, наоборот, вещи вокруг человека зачастую становятся лишь мерой пустоты, и это может случиться с каждым.

Там был белесый парень с выгоревшими ресницами и красноватой рябью на руках, заменявшей ему загар. Он любил девушку - ладную, с черными волосами будто целым куском - по ним ее можно было везде отыскать, куда бы она ни забрела или ни заплыла. В ее отсутствие парень бродил вертикалью среди полуплоских размытых тел, подходил к сугубо мужским компаниям, спрашивал закурить. При девушке он становился неуступчив и хмур. Она то ластилась к нему, то обижалась и надолго исчезала - все в шутку. А если вкратце, она его не любила.

Я наблюдал за ними от нечего делать, но иногда мне становилось отчего-то не по себе, как бывает, когда выдается день душный, пасмурный и абсолютно тихий и люди ходят как под куполом. Тогда я отвлекался на остальных. В то лето меня интересовали люди, переставшие стесняться своих тел: коротконогие и чудовищно толстые женщины, рахитичные мужчины с острым пузом на отлете. Они откровенно жрали жареных кур на прозрачных от желтого жира газетах, играли в меру своих возможностей в бадминтон и мяч. В их отрешении от телесной оболочки мне хотелось видеть начатки земной мудрости. Подходя близко, я заглядывал в их глаза, как будто душа могла полыхнуть там на манер оранжевого купальника. Кажется, раз или два мне удалось что-то уловить, но чаще взгляд натыкался на масляную пленку и увязал в ней.

В мои планы входило отдохнуть летом на море - я и отдыхал. Вставал примерно в один и тот же час без выражения на лице и мирно завтракал в тенистом кафе. Часто за моим столом оказывалась дама средних лет с неуловимыми чертами лица, так что я никогда не мог сообразить, кто это, прежде чем она со мной не заговаривала. В отчаянии я попытался запомнить ее одежду, но как раз одежду она меняла изо дня в день.

Вот о чем мы говорили: она спрашивала меня как вода, я отвечал, что не был еще у моря, а потом добавлял, что, вероятно, как вчера. Этот ответ вполне ее устраивал, и мы допивали сок в благожелательном молчании. Она неизменно уходила первой - я наблюдал ее небольшую и почти квадратную фигурку в цветастом девическом платье. Она шагала бодро и легко, мне нравилось ее отношение к собственному одиночеству. Так, со спины я узнал бы ее из тысячи. Иногда на ней оказывалась соломенная шляпка с ярко-красной лентой, лента плясала на ветру.

Потом парень надолго поссорился с девушкой. Черные волосы одним куском мелькали там и сям. Она играла в волейбол ослепительно белым мячом, ловила красивых синих медуз, кокетничала с почти чернокожими фотографами. Он бродил, спрашивал закурить и курил.

Я, пожалуй, ненавидел эту черноволосую девушку, но слабой, разбавленной ненавистью. Мысли и желания сворачивались на солнце, как молоко. Жар парализовал меня, как ящерицу парализует холод. Я ненавидел ее, и мне не было до нее дела.

Я шел на пляж не спеша - так, что меня все обгоняли. Огромные сумки, иностранные дырчатые кепки с темными козырьками, спортивная обувь больше и белее обыкновенной. Седовласые ноги пожилых курортников и просто волосатые - молодых парней. Так много красивых женщин, что они сливались в праздничный фон. Мелкокудрявая зелень, и в ее прорезях - ровно голубые небеса. Чебуреки, плов и шашлык составляли аромат одновременно притягательный и отвратный, потому что я был сыт. И везде, устно и письменно, изливались рекламные призывы, сводящиеся к одному: все хотели моих денег.

Я шел одним и тем же маршрутом, накладывая день на день, как похожие негативы, чтобы напечатать в итоге нечто слегка расплывчатое, но лишенное временной метки,- так, тень кипарисов и тополей, солнце, небо, волна.

Мне нравилось купаться - медленно входить в воду, перегоняя вверх по телу острую границу стихий, потом плыть, разгребая тяжелую воду ладонями и толкая ногами, нравилось пробовать языком ее соль, смотреть в зеленоватую муть. Мне нравились полосы холода и тепла, чередующиеся по неизвестным мне законам.

Загорать мне не нравилось совсем. Как я ни ложился, вскоре приходилось вставать, при этом кровь в голове угрюмо плескалась, как кипяток в чайнике. Я клал на лицо унылую местную газету, которых накупил десяток в первый день, чтобы хватило на нехитрые хозяйственные нужды и в то же время чтобы не лупило по глазам это чертово приращение даты. Теперь газета, истребленная в урне, мусорном ведре или того хуже, возрождалась буква в букву в следующей инкарнации. Не желая читать, я ее прочел. Не сразу, но мне понравилась беспомощная заметка о совершенно хорошей школьной учительнице, счастливой оттого, что она нужна людям. Мне постепенно стало очевидно, что эта бедная женщина действительно существует и счастлива, причем по указанной в заметке причине. Но солнце начинало печь и сквозь газету, черный шрифт раскалялся, я вставал, садился, бесцельно перестилал одеяло, выжидая момента, когда можно будет снова запустить в воду собственное раскаленное тело.

Но сильнее любви к купанию и нелюбви к загару было во мне немецкое почтение к самому распорядку, к чередованию купания и загара, сна и еды. Я ощущал себя борцом с распадом и гниением на вверенном мне участке материи и вел эту борьбу физически. Я боролся со временем как таковым - гнусной категорией, отделяющей человека от того, что выше его.

Мало-помалу я различил еще нескольких завсегдатаев пляжа.

Были три деятеля средних лет, чем-то напоминающие охотников на привале с известной картины. Их совершенно состоявшиеся лица с бородками, очками и прочей утварью не принадлежали пляжной жизни и казались приставленными к телам. Точно так же морща лбы и щуря глаза, иронично и живо эти лица существовали в горе и радости, на симпозиуме и в койке. В частности, охотники были, несомненно, из Москвы. По большей части они играли в карты, в преферанс.

Была девушка с тонкой высокой шеей и глазами, как у олененка из детской книжки, но, кроме того, у нее была превосходная широкая задница и шикарные бедра. Ее тело было словно собрано из запчастей высшего сорта, но заказчик отчего-то не заметил, что части не подходят друг к дружке. С девушкой приходила на пляж старшая подруга - в черных очках, каком-то флере на голове и с воздушным шарфом на шее, но безо всего этого, без косметики, она оказывалась вовсе без лица, так, с заготовкой.

А еще был мужчина с яростным выражением толстого лица. Собственно, он весь был толстый, но не дряблый, а литой и загорелый. Яростное выражение происходило от светлых, почти белых глаз и короткой стрижки. Его жесткие волосы стояли дыбом, и, когда он приподнимался на локте и оглядывался, это напоминало кадр из боевика.

Я сидел в кафе и пил апельсиновый сок. Напротив сидела женщина в соломенной шляпке и вроде бы та же, что и всегда, но, пока она не спросит про воду, нельзя судить наверняка. Наши взгляды встретились, и я состроил на лице что-то вроде поощрительной улыбки.

- Вода как вчера? - спросила она.
- Вероятно.
Мы допили сок практически одновременно. Я смотрел в пустой стакан и не понимал, как мне всегда удавалось уходить из кафе вторым.
- Пойдемте? - сказала она очень естественно.

Мы собрались и пошли.

Мы шли рядом, однако я видел лишь шляпку, потому что эта женщина была очень маленького роста. Я хотел заговорить с ней, но обращаться к шляпке было так же нелепо, как говорить с автоответчиком. Теоретически я должен был испытывать досаду из-за вариации в распорядке дня, но отчего-то мне было спокойно на душе. Я верил, что море и солнце залечат эту царапину, что через час или два я снова впаду в ту невозмутимую реальность, которая теперь заменила мне жизнь.

- А почему вы один? - вдруг спросила она.
Я затруднился с ответом. Тогда она перевела свой вопрос на язык полных идиотов:
- Вы женаты?
Я понимал, что правдивый ответ прозвучит издевательски, но у меня не было сил опускаться в интересные бездны вранья.
- Я не знаю.

Она задрала голову и посмотрела на меня.

- Вы извините... что это так выглядит. Все очень просто. Мы поссорились перед отъездом, и моя жена ушла, но я не знаю, насколько это серьезно.
- А вы не пробовали позвонить в Москву, выяснить?
- Нет. Я не хочу.
- Боитесь? - уточнила она.
 Не хочу,- повторил я, потому что уточнять было нечего.
- Но... хотя бы как вы сами хотите, ну, чтобы это кончилось?
- Я не знаю.
Сегодня меня обгоняли не все, потому что она шагала бодро и легко, а я шел с ее скоростью. Я покосился на ее шляпку, и мне показалось, что женщина сконфужена моими дурацкими ответами.

- Понимаете... я не такой дурак, как это выглядит. Просто у нас выросла дочь и вышла замуж, и теперь мы не понимаем, что именно нас связывает...

Я слушал со стороны собственные слова, и они звучали нестерпимо банально, как выдержка из типовой инструкции по человеку. Мне показалось, что моя спутница зевнула или сдержала зевок. Ее, вероятно, устроила бы яркая деталь, как я, например, швырнул в свою жену пепельницей, но я не швырял. Говоря эту пустоту и оцепенело глядя на круг шляпки, я подвернул ногу и чуть не упал. Тогда я остановился и взял женщину за локоть.

Она была моих лет или чуть постарше, но маленький рост превращал ее в девочку. Я взял ее шляпку за поля и повернул в сторону ушей и затылка.
- Я хочу видеть ваше лицо.
- Да? - не удивляясь, сказала она.- У меня всегда с этим проблемы.
- С чем?
- С ростом.
Мы отошли к скамейке и сели. Толпа равномерно текла на пляж. Скамейки стояли совсем пустые, в густой тени.

Здесь, в тени, она сняла шляпку и взглянула на меня спокойно и прямо. Я понял, что никогда толком не видел ее лица: всегда смотрел мельком и украдкой, боясь быть уличенным в том, что не узнаю ее. И успел подумать еще: сколько мелочей беспокоят человека, которого, в сущности, уже ничего не должно беспокоить.

Между тем маленькая женщина была, пожалуй, очень красива - спокойной и прямой красотой. Ее красота не возбуждала, но в это лицо хотелось смотреть и смотреть.

- А как вы поняли, что я из Москвы?
- Господи,- сказала она устало,- это же написано на лице.

Я вспомнил охотников и кивнул.

Не сказав еще и десятка фраз, мы поднялись и побрели дальше на пляж. Там расстались так же естественно, как встретились в кафе и дошли вместе досюда. Я пошел налево, к своим влюбленным, охотникам и остальным, а она - направо, к неизвестным мне людям. Но перед расставанием я спросил ее:

- А вы, вы почему одна?
- Я,- сказала она задумчиво,- никак не могу отвыкнуть от Виталия Павловича.

После этих слов она простилась со мной очень сердечно и ушла, но, пожалуй, без обычной бодрости. Я наблюдал за ее маленькой фигуркой, пока она не затерялась в цветастой толпе. Она оказалась совсем не толстой - впечатление квадрата шло от силуэта ее платья, только и всего.

Кто такой этот Виталий Павлович? Вероятнее всего, это ее умерший муж. Отчего от него осталось только бесполезное имя-отчество, по которому его уже невозможно позвать, как по устаревшему номеру телефона?.. И почему надо отвыкать от него, а не привыкать к новой жизни?

Я почувствовал себя так, словно круглый серебристый тоннель, висящий где-то сбоку и сверху и никому вроде бы не мешающий, развернулся и показался мне в разрезе, во всей своей гнилой кишечной внутренности. Вероятно, ту же конструкцию узрел перед смертью Державин и назвал излишне уважительно жерлом вечности. Я ощутил это как катастрофу, причем не личную. Как если бы беспечные купальщики начали вдруг тонуть, у волейболистов схватило сердце, а пляжный песок сам собой сложился в песчаную бурю. Каких-нибудь сто лет - и все эти прекрасные человеческие формы исчезнут, истлеют и в таком виде не вернутся уже никогда.

Это, наверное, была классическая весть: я ощущал ее вполне материально, как горячий куб где-то между ребер, неудобный и болезненный, но никому я не смог бы этот куб передать, все отмахнулись бы от меня и сказали, что сами знают о своей смертности или бессмертности - как у кого повернулся бы лукавый язык. Но в том-то и штука, что я говорил бы о другом знании. Нет нужды упоминать, что я не стал проповедовать курортникам. Я перемог в себе прообраз смерти, как изжогу.

Вот на какие мысли навел меня Виталий Павлович, жив он или умер.

Однако я исправно купался и загорал, купался и загорал, и читал о несчастной учительнице, которая так неловко любила людей и свою работу. Мне представлялись избыточные поздравления ей после злополучной заметки и ее конфуз, словно она ради этого работала и жила, и мучительная мысль, что она недостойна, и мучительная мысль, что она еще как достойна, да, пожалуй, достойна и большего. Господи, как мне было жаль наивную смертную учительницу, о которой мне было доподлинно известно лишь то, что она довольна работой и счастлива, да еще, пожалуй, что она человек и подвержена типовой инструкции. Пожалуй, я роптал против миропорядка - так сказать было бы точнее всего.

Солнце пробивалось сквозь неплотную местную газету, но вдруг запнулось. Две-три секунды я пролежал в глубокой тени, потом отложил газету и открыл глаза.

Передо мной стоял черный силуэт титана, головой уходящий в небо. Силуэт что-то сказал.
- А? - переспросил я.
- Извините. У вас не найдется закурить?

Между тем на силуэте проступили черты. Это оказался белесый юноша.

Вот что я почувствовал: его существо, а если сказать точнее, организм нуждался в любви, и я не мог ему ничем помочь, а малой своей частью он нуждался в сигарете, и даже в этом я не мог ему помочь, потому что не курил. А еще я почувствовал, что при другом раскладе мог бы оказаться им, хотя на первый взгляд между нами не было ничего общего. Причем это была не абстрактная мысль, что любой человек мог бы родиться или очутиться другим любым, а что именно я - им. К примеру, я не мог оказаться охотником, хотя умел играть в преферанс.

- Минуточку,- сказал я и вскочил. Через секунду я уже черным силуэтом нависал над яростным мужиком.-  Извините,- сказал я ему.

Он приподнялся на локте с таким видом, словно у меня осталось тридцать секунд на объяснения. Я понял, что еще добавляло ярости к его облику: рот подковкой, типа улыбки вверх ногами.
- У вас не найдется закурить?

Он в высшей степени мирно залез в свернутые рулетом штаны, нашарил там пачку сигарет. Потом в другом кармане нарыл зажигалку и все это хозяйство любезно протянул мне.

- Я на минуту.
- Да на сколько угодно.

Я отнес сигареты и зажигалку парню; тот ждал со смущенным видом. Показал, кому отдать. Потом обернулся и ушел, потому что мне нечего было сказать этому парню. Единственное, что имело бы смысл,- она тебя не любит. Но это он и сам превосходно знал.

Я шел по пляжу, бесцельно вертя головой. Среди ярких цветовых пятен преобладали оранжевые. Сказать, что я искал соломенную шляпку... разве что подсознательно. В принципе этот мой поход был не куда-то, а откуда-то. Ноги, однако, сами занесли меня на правую оконечность пляжа, и вот холодная рука коснулась моего локтя. Я отдернул его и оглянулся — это была маленькая утренняя женщина.
- Я окликнула бы вас,- сказала она,- да не знаю имени. Извините, я только из воды, рука мокрая.
- Константин. А вы?
- Ольга.
Она подвела меня к местным охотникам и церемонно представила. Охотники чуть приподнялись и обозначили поклоны. Их имена я немедленно забыл. Они играли в преферанс, Ольга - с ними. Я собрался было идти, хотя идти мне было некуда.
- Садитесь,- сказала Ольга,- будете мне подсказывать.

Она была невелика, но и места нам двоим на подстилочке было мало. В двух или трех горящих точках меня касался ее мокрый купальник. Охотники смотрели на нас понимающе, словно столкнулись с типовой ситуацией. Карты были мои любимые, в древнерусской стилистике, где валеты как витязи. Так я провел время - едва касаясь женщины, которая нравилась мне все больше, и глядя в ее карты. Это полусуществование вполне меня устраивало. Раз или два мне удалось окунуться; ходила купаться и Ольга, доверяя мне сыграть сдачу-другую. У нее были светло-голубой купальник и чудесная фигурка. Когда кончилась пуля и настало расплывчатое время обеда, мы разошлись. Мои вещи лежали нетронутые, не нужные никому. Не было уже ни парня, ни девушки, ни остальных моих персонажей. Волны показались мне выше обычного. Я рассчитывал встретить Ольгу на обеде в гигантской столовой, но не встретил.
Произошло то, что не должно было произойти,- мне стали важны совершенно посторонние люди, спокойно отдыхающие на южном море. Так бывает: сидишь у окна в автобусе и безмятежно смотришь на бегущий ландшафт - дома, деревья, стайки людей. Но вот автобус останавливается, и одна такая стайка всасывается внутрь, и вот они уже не за окном, а тут, на расстоянии руки. Против всякой логики мне померещилось, что это мои мать, жена и дочь протягивают щупальца из Москвы. Ритм моего отдыха сбился. Речь не о том, что после обеда мне не захотелось возвращаться на пляж: так бывало и в другие дни. Речь о том, что я пошел на поводу у своих желаний и предал свой немецкий распорядок.

Я потащился в город - ноги сами привели меня в молочную, где я так удачно брал последний кефир в эти дни - или что-нибудь еще, если кефир все-таки кончался. Теперь, в неурочный час, тут были и кефир, и весь прочий репертуар, зато стояла очередь - и не из отдыхающих, а из угрюмых местных жителей, которые купаются в море только в молодости. Они смотрели на меня косо, словно мне полагалось быть в этот час на пляже, а не им на работе. Я набрал им назло целый ворох продуктов, который еле отнес к себе в сарайчик. О том, чтобы съесть это все в разумный срок в одиночку, не могло быть и речи.

Теперь моя зависимость от человеческого сословия с ненужной наглядностью топорщилась на подоконнике. Из-за многослойной зелени в сарайчике всегда было темно, я воспользовался этим, чтобы попытаться обмануть время и уснуть.

Я уснул - затем лишь, чтобы проснуться посреди ночи. Часов у меня не было. На небе торчали вот такие звезды. Режим летел к черту.

Я встал и констатировал, что отдохнул и могу делать, что захочу. Прислушавшись к эфирному шороху своих чахлых желаний, я постановил, что хочу пойти и искупаться безо всякого загара.

Звезды светили отвратительно. Ветви хлестали меня по лицу. Предательская почва то уворачивалась от ноги, то встречала ее с упреждением. А потом сквозь непроглядную тьму все-таки открылось море. Я услышал его навязчивый гул. Я учуял йод с солью. Но я все же и увидел его, и не потому, что в нем отразились звезды (они не отразились). Просто море было настолько огромным, что проступало сквозь темноту.

Единственная серьезная проблема - как в полной темноте найти свою одежду. Но со временем даже эта мгла немного разбавилась, по черному загулял серый. Обозначились небрежное небо между звезд, галька и даже барашки на волнах.

Волны, кстати, показались мне больше обычного. Машинально передвигаясь по кромке стихий, я наступил на кучку одежды. Сперва у меня мелькнула дикая мысль - что я все-таки сумел обмануть время: вот, одежда на мне, и она же у моих ног. Но потом сообразил, что это чужая одежда. Я поднял вещь за вещью и рассмотрел. Зрение работало уже почти нормально, только в черно-белом варианте. Отчего-то я был почти уверен, что встречу кого-то из уже отмеченных мной людей. Мне достались туфельки, несколько легчайших лоскутов какой-то невнятной материи и черные очки. Вероятно, где-то в воде была подруга девушки с тонкой шеей. Мне стало интересно и смешно. Я начал ждать.

(Я даже не понял, голая она там, в воде, или в купальнике.)

Ждать пришлось совсем недолго - женщина вышла из воды немного сбоку своей одежды и, наклонив голову, выжала волосы. Потом стала оглядываться.

- Не бойтесь.— Мой голос прозвучал хрипловато. - Я просто тоже хотел искупаться.
- Милости прошу,- ответила она, даже как-то обидно меня не боясь,- вода замечательная.

С другой стороны, вряд ли станет женщина ходить в одиночку купаться по ночам, чтобы пугаться первого встречного. Она подошла ко мне так близко, что я уже ощущал холод и тепло ее тела, полосы холода и полосы тепла. Но по-прежнему не понимал, голая она или в купальнике.

Тут она оступилась на гальке, и мне пришлось поддержать ее за локоть. Как бы для верности я поддержал ее и за талию свободной рукой. Она оказалась в купальнике. Так мы простояли долгую секунду, потом она высвободилась мягко, но очень уверенно.

- Спасибо, - сказала она. - А вы ждете кого-то еще?
Я разделся и пошел прямо в волну.

Вода была теплой, тяжелой и даже твердой; пробираясь по волнам, я ощущал их геометрию: вогнутости и острые края. Казалось, что в них нельзя утонуть, но можно заблудиться. Борьба с волнами увлекла меня. Несколько раз я удачно перевалил через них, но потом меня накрыло волной, и я вдоволь хлебнул едкой соленой воды. Пытаясь вынырнуть, я угодил в следующую волну, рванулся изо всех сил и глотнул все-таки воздуха. В ноге хрустнуло, но так, неопасно. Я подумал еще, что опять сбился с ритма.

Барахтаясь на верхушке волны, я понял, что ко всему потерял берег. Типовая инструкция в таких случаях рекомендует плыть по разворачивающейся спирали, но на это у меня не хватило бы сил. Оставалось обратиться к женщине - не за помощью, а просто чтобы засечь берег. Мне некогда было обдумывать сигнальную фразу. Я развернулся ориентировочно к берегу, истерично вынырнул чуть не по пояс и заорал изо всех сил:

- Как там мои шмотки?
- Просятся ко мне в сумку, - раздалось совсем близко и строго слева.

Я вышел из воды совершенно дохлый. Вот теперь ночная женщина стояла уж точно голая, выжимая купальник, как волосы пару минут назад.

Непонятно, где и как я поцарапал ногу, и там быстро сворачивалась густая черная кровь. Сегодня днем я получил извещение о смерти, а только что чуть не погиб в прибрежных волнах - это я-то, чья жизнь в разной степени нужна нескольким десяткам людей в Москве, и не было часа, чтобы я об этом забыл. Моя жена, вероятнее всего, утешалась сейчас с моим другом (впрочем, эта банальность была вынужденной: у нас за долгие годы попросту не осталось раздельных друзей). А еще сегодня утром я встретил женщину, которая сильно взволновала меня. Странно, но и последнее соображение, как и остальные, толкало меня к этой голой мокрой женщине у кромки воды. Видимо, все складывалось в одну весть: я жив.

Я подошел к ней. Она взглянула на меня, не выпрямляясь, лишь подняв голову.

- Брось,- сказала она.

Но это означало совсем другое. Я обнял ее, взял на руки и отнес на песок. И там мы долго занимались любовью, сопровождая это занятие вздохами и стонами, как будто нас мучил кто-то третий. А потом, так и не сказав ни слова, отряхнулись и пошли к кучкам своей одежды. Она сумела одеться первой и молча ушла. Мы так и не узнали имен друг друга и не рассмотрели лиц.

На следующий день я постарался проснуться как всегда, но, по-видимому, это мне не удалось. Часов у меня не было, да они и не спасли бы меня, потому что я не знал, который час бывал тогда. В утреннем кафе завтракали совершенно чужие люди, Ольги там не было. Я шел на пляж, обгоняя всех, и пытался понять хотя бы, раньше или позже обычного я туда иду. По песчаной полосе я сразу завернул направо, но не встретил ни Ольги, ни ее охотников. Впрочем, их я запомнил нетвердо.

Потом, такой же одетый и озабоченный, я вернулся на свой участок пляжа. Тут был яростный сосед - приподнявшись на локте, он кивнул мне, как родному. Были парень с девушкой метрах в ста друг от дружки. Не было охотников. И - на границе гальки и песка располагались девушка с тонкой шеей и ее спутница. Сличая дневной ландшафт с ночным, я определил, что их подстилка находится примерно там же, где я был ночью.

Я не был уверен, она ли это. Я остановился возле них как бы в задумчивости, но наблюдая за некрашеной спутницей боковым зрением. Та взглянула на меня с холодным удивлением - я рассеянно смотрел на небо. Там, впрочем, ничего не происходило.

А если это и она - как она может узнать меня?! Разве только и у нее на мой счет было наблюдение, заготовка, скажем: одинокий болван. А если мы и узнаем друг дружку, ради чего нам фиксировать это в словах? Погодите, погодите, это не с вами я вчера... Господи! а я-то думаю, откуда... присаживайтесь, будьте любезны. Хотите плавленого сыру?

И, я думаю, выражение холодного удивления предписано типовой инструкцией. Я бросил вещи и ушел купаться. А когда средние волны вдоволь истрепали меня, я вернулся к своей одежде. И тут яростный мужчина обратился ко мне через два лежака:

- Вы слышали, тут утонул кто-то сегодня ночью.

...оранжевые пятна расплывались у меня перед глазами. Я не то чтобы был уверен, а знал: это была она, Ольга, оттого что я спутал место... спутал женщину. Я настолько точно это знал, что непонятно зачем двигался на ее участок пляжа. Во-первых, у меня не было никакой надежды, ни грамма, во-вторых, я все равно ни черта не видел. Я споткнулся о чьи-то ноги, остановился. И тут мокрые ладони закрыли мне глаза.

- Ольга? - сказал я не потому, что в это верил, а потому, что предпочел ошибиться в ее честь. Она обошла меня и стояла, как лист перед травой, смеющаяся, в розовом купальнике, маленькая и совсем молодая.

- Что с тобой? - спросила она, сама расстраиваясь. - На тебе нет лица.

Меня поразила эта вполне типовая фраза: ведь и я с трудом усвоил лицо Ольги, да и ночная женщина осталась в моем представлении без лица.

- Ночью утонул человек. Мне показалось, что это ты.
- Да что ты! Я не купаюсь ночью. Кроме того, меня никогда не называли человеком. Утонул - Господи! как жалко... Сегодня я не играю в карты. Я читаю женский роман. Хочешь, будем читать его вдвоем?

Я кивнул.
- Нет, не надо, какой ты смешной! Я пошутила. Лучше мы просто поговорим.

Мы опять уместились вдвоем на ее коврике. Она коснулась меня мокрой ногой - меня пробило, как конденсатор. Так мы просидели до обеда, говоря, в общем, о пустом. А расстались как-то глупо: мне ведь надо было забрать свою одежду, но я не решился пригласить Ольгу за ней или хотя бы попросить ее подождать меня. Она стала подниматься по лестнице, а я поплелся за штанами и майкой. В голове вертелась одна мысль: новой разлуки я не перенесу.

После довольно обильного обеда, вкуса которого я, впрочем, не почувствовал, я поддался на уговоры в мегафон и отплыл на экскурсию в Ялту. На полпути мне так захотелось назад, что я чуть не ввалился к капитану с ворохом денег и просьбой развернуться. Меня удержало простое экономическое соображение, что для таких романтических жестов нужны другие деньги. Я доехал до Ялты головой назад, как один из типовых грешников в скрупулезном дантовом аду, с мазохистским вниманием наблюдая, как возрастает расстояние между Ольгой и мной. В Ялте против ожидания я не бросился назад, а стал исправно шататься по набережной, стараясь встречаться глазами с красивыми женщинами. Это удалось мне так много раз, что взгляды их слились в один, голодный и долгий. Глядя в эти безымянные глаза, я съел шашлык. Вкуса он не имел, как и обед, но я различил обугленные фрагменты. В итоге оказалось, что я пропустил все обратные катера и автобусы. Пришлось брать машину. Нервно смеющийся кавказец в два счета довез меня до родного пляжа.

За каким-то чертом я свернул к воде. Тут как раз берег обшарил мощный морской прожектор, и я увидел то, что хотел,— кучку шмоток. Я подошел к ней, разделся и тщательно перемешал эти эфирные одежды со своими тупыми и грубыми. Потом, не испытывая судьбу, окунулся на мелкоте, как старик или ребенок. Сегодня ночью купальщица не ошиблась и вышла прямо ко мне в руки.

На следующий день я сделал все, чтобы не потерять Ольгу, и до самого вечера жил ее женской жизнью, трогательной, открытой и хлопотливой. Мы посетили рынок и купили хорошего творога и дешевых фруктов. Отыскали симпатичный сувенир из ракушек какой-то московской подруге. Я узнал, как жил и умер Виталий Павлович. Я услышал много бесполезного для себя о сыне Ольги Игоре и его разнообразных проблемах. Я записал в книжку местный адрес Ольги, московский ее адрес и два телефона - домашний и служебный. Осталось взять фото на память и снять отпечатки пальцев. Мы обедали, вернулись на пляж, ужинали, потом я проводил ее по известному мне адресу, и мы долго пили нестерпимо горячий чай с Ольгой и ее хозяйкой. Я стеснялся того, что потел. А потом мы очень сердечно условились встретиться завтра утром в кафе (я догадался оговорить час) и простились на крылечке. Я поцеловал ее в щеку - мне было совершенно ясно, что сегодня поцелуй в губы огорчит ее, Ольгу, мою дорогую Ольгу, но скоро, может быть, завтра ее огорчит отсутствие поцелуя. Я шел домой, и мне казалось, что, слегка подпрыгнув, я достану до самых высоких ветвей с трепещущей черной листвой. Придя в свой сарайчик, я честно лег спать, но проснулся посреди ночи от любви к Ольге. Я встал и выглянул на улицу. Светила луна. Я отправился к дому Ольги и долго, как исправный дурак, стоял под ее окном. Затем пошел назад, завернув на морской берег, так, искупнуться. А потом, после всего, долго плавал уже хмурым сероватым утром, отмывался от греха, смотрел, как мир наливается красками. А потом поспешил на площадь, чтобы узнать, который час, и за сорок минут уже успел в кафе, где и встретил Ольгу — минута в минуту.

Ночная женщина - я не знал, кто она в точности. Та спутница, которую я заподозрил с самого начала, исчезла на пару дней, но купальщица всегда была на месте. Вечно выходящая из морской воды, она состояла из плоти, но без своего запаха, без индивидуальных черт. Наш роман, если это слово тут уместно, не развивался во времени. Хрипловатое брось осталось последним словом, сказанным между нами, да и стоны скоро сошли на нет; соития проходили в жутковатом молчании, под ритмичное похрустывание песка. Строго говоря, я даже не уверен, что это из разу в раз была одна и та же женщина. Шмотки варьировались. Ее можно было бы назвать типовой женщиной общего положения. И от меня в ее присутствии оставался лишь пол. Я уходил, не чувствуя ничего - ни стыда, ни гордости, ни даже гарантированной каждому живому существу печали. И из этого бесчувствия постепенно всплывали радости и огорчения прошедшего дня, тревоги и надежды дня грядущего.

Пожалуй, по ночам мне удалось истребить время. Теперь я к этому не стремился, но организм решил поставленную задачу по инерции. Так бывает.

До отъезда оставалось два дня. Ольга уезжала сутками позже, мы условились не менять билеты, чтобы обдумать все без помех. Мне нечего было обдумывать или устраивать. Одним звонком в Москву я все решил, вернее, выяснил, что и решать было нечего. Мы с Ольгой зашли однажды на левый участок пляжа - так, для разнообразия. Белесый парень был при своей девушке, яростный мужик — при своей фиктивной ярости. Охотники слиняли. Мне было странно, что эти люди как-то выделялись из фона. Сейчас они снова оказались за толстым автобусным стеклом.

Девушка с длинной шеей выходила из воды - так что ее сексуальная нижняя половина оставалась там, под зеленой поверхностью. Ее спутница лежала, подставив солнцу лицо в черных очках.

Она ли купалась ночью? Бог весть. Сейчас я видел, что это мне безразлично. Жизнь рассеклась на две: ту, что остается здесь, и ту, что отъезжает в Москву.

В Москве я встретил Ольгу с огромным ворохом роз. Мы совершили все действия, предписанные типовой инструкцией. Вот уже четыре года я совершенно счастлив. Я счастлив так, что мне нечего желать. Из надежд и тревог, составляющих будущее, остались одни тревоги.

Я встретил в дебрях Москвы белесого парня в строгом черном костюме. Он помнит меня, но не помнит черноволосой девушки. Это странно.

Те... ночные купания - я ожидал, что они исчезнут из памяти, скроются за поворотом времени, останутся как анекдот, случившийся вроде как и не со мной. Но они остались небольшой занозой и беспокоят меня. Идеальным исходом было бы обнаружить среди Ольгиных вещей черные очки и воздушные лоскутки, как лягушачью кожу. Но это была бы готическая сказка, а не московская быль.

Я сходил в церковь и, как предписано, исповедался молодому попу с глубочайшим взглядом. Он отпустил мне грех легко и даже поспешно. Тогда я рассказал обо всем этом Ольге. Она слушала меня невнимательно и сказала только:

- Будем считать, что ты окончательно полюбил меня в поезде.

Будем считать. Вчера я сидел вечером перед выключенным телевизором, и вялые мысли плавали во мне, как рыбы в аквариуме. Провернулся ключ в замке, я обрадовался и выскочил встретить Ольгу.

- Все в порядке? - бегло спросила она, вставая на цыпочки и целуя меня в щеку. - Что по ящику?
- Я не смотрел. Вероятно, то же, что вчера.

А под утро со страшной отчетливостью, присущей некоторым снам, я увидел ночную кромку воды и кучку цветастых тряпок. В жизни они были черно-белые, и я понял, что это сон.

С моря дул ровный ветер с запахом соли и йода. В небе сквозь облака пробивалось несколько звезд - я мог бы их сосчитать. Под ногами была галька, я переступил - острый камешек больно ужалил меня в пятку. И все это умещалось в пространстве моего черепа.

Из воды на меня шла женщина без лица. Я хотел досмотреть сон. Я хотел проснуться. В результате я проснулся со звуком лопнувшей струны в голове.

Я выбрался на кухню и налил себе стакан тепловатой кипяченой воды. Зазвонил телефон. Это оказалась Ирина, моя дочь.

- Привет. Ты не спал?
- Нет.
- Ты должен знать: у меня будет ребенок. Ты рад?
- Да. Очень.
- А кого ты хочешь - внука или внучку?
- Внука. А от меня что-нибудь зависит?
- Как знать, - промурлыкала она, - тебе все удается. Как, кстати, Оля? Кланяйся ей. Своего не хотите завести?
- Лучше уж вы к нам.
- Хорошо, хорошо. Ну пока.

Я повесил трубку и подумал почему-то, что такие судьбоносные разговоры можно доверять автоответчику. Человек хорош для пустого непредсказуемого трепа. Пришла Ольга, зевнула, зазвенела чашками. Завязался день.

Время движется на меня фронтом и занимает без боя. Моя память сыплется, как жесткий диск. Я все реже бегу за троллейбусом.

Я до конца исполню свой долг, в том числе долг счастья, самый глубокий из предписанных человеку. Я постараюсь просидеть с внуком столько времени, сколько понадобится, и отвести его во все секции и кружки. Я люблю Ольгу (и Ирину, и мать), но иногда не могу отогнать дурацкую мысль: неужели нельзя было вообще обойтись без меня?

Друзья говорят, что это простая усталость, и советуют отдохнуть на юге пару недель.


Источник: ЖУРНАЛЬНЫЙ ЗАЛ Опубликовано в журнале: «Октябрь» 1999, №9


Леонид Владимирович КОСТЮКОВ: поэзия

Леонид Владимирович КОСТЮКОВ (род. 1959) - поэт, прозаик, критик:  Видео | Интервью | Статьи | Проза | Поэзия | Фотогалерея.

ПО МОТИВАМ НАБОКОВА 
    

И, дверь знакомую толкнув,
Я снова очутился там,
Где коврик и диванный пуф
Лежат по заданным местам.

    Здесь Айвазовский на стене:
    Идёт-гудёт девятый вал -
    И пруд коричневый в окне,
    Куда ленивый не плевал.

За стенкой ржавая вода,
Как одичалый метроном,
Мне размечает путь туда,
Где и такой не нужен дом.

    Он - сотый номер у меня,
    Я - сотый номер у него...
    Тут ни камина, ни огня -
    Тут совершенно ничего.

Мне всё равно, кто здесь бывал,
Угрюмо вешал плащ на крюк,
Бутылку пива открывал,
Ронял её из влажных рук,

    Спускался в ресторан внизу,
    Гляделся в зеркала овал,
    Бефстроганов или азу
    Официанту называл,

Но если он - она - они
Ушли отсюда не вполне
И их фасованные дни
Бегут узором по стене?

    И души их за пядью пядь
    Выходят за свои края,
    И составляют, так сказать,
    Летучий дух небытия?

И тут я вспомнил, как давно,
Привычно подавляя стон,
Пытался распахнуть окно,
Искал напрасно телефон,

    Короче, умер. Тут сквозит,
    Невнятный шорох за стеной...
    Не ад, не рай, а лишь транзит.
    Мне пусто. Сжалься надо мной.

И Он ответил: - Нет тебя,
Ты толком никогда не жил,
Но снова, память теребя,
Ты извлекаешь миражи.

    Я сократил тебя в число
    И записал на лист пустой,
    Но и число само росло.
    - За точкой?
        - Нет, за запятой.



                            ***
Вот и вечер настал в разговорах о чуде.
Умирая на время, легко и светло,
За окном пролетают неясные люди,
Припадая на сломанное крыло.
Мне не хочется знать,
         что со мной дальше будет,
Отпустило бы то, что прошло.
Если даже поймёшь геометрию линий,
Если даже утешишься частной судьбой,
Ты вернёшься туда, где от века и ныне
Продолжается вязкий
              торжественный бой.
Где тускнеет и гибнет
                 стремительный синий,
Превращаясь в пустой голубой.
Начинается дождь. В этом блеске и гуле
Хорошо растворяются контур и звук.
Он приехал в наш город в начале июля:
Доктора нам советуют ехать на юг.
Говорят, если птицы в полёте уснули,
Они чертят по воздуху круг.
Так секунду висит молоток, изготовясь,
Чтоб точнее ударить по шляпке гвоздя,
Знаешь, так выпадают из времени, то есть
Так заводят часы, навсегда уходя.
Так от дальних платформ
пробирается поезд,
Разрывая завесу дождя.


                    ***
Я, наверно, сумею зайти
в понедельник,
примерно с пяти до шести,
обязательно перезвоню накануне:
опасаюсь тебя подвести.
У меня всё идёт ничего,
правда, ноют колени, но что из того?
В нашем возрасте если чего-то не ноет,
то, наверное, нету его.
Вот и я, как коленный сустав,
наработаюсь за день и ною, устав.
Если ною, то, стало быть, я существую,
соблюдаю природный устав.
Я искал трюфеля в отрубях,
успевал не спеша, опоздал второпях.
Жизнь земную прошёл
неизвестно на сколько,
разумеется, если в дробях.
Я не знаю - ты жив ли нет,
если жив, передай кому хочешь привет,
если умер, то кланяйся тем,
                        кого помним, -
ведь тот свет - это всё-таки свет.
Я, наверно, сумею дойти,
если Пётр не захочет мосты развести,
если не перережут
                троллейбусный провод,
если компас удастся найти,
чтоб не сбиться в потёмках с пути.


        ВЗРОСЛЕЮЩИЕ ДЕТИ
     
         
   И увижу две жизни
            далеко за рекой...
                             И.Б.

Может быть, когда-нибудь, далеко
в позабывшей себя стране
я увижу облако над рекой,
отражённое в глубине,
я войду в просторный чужой покой,
камыши склонятся ко мне.
Этим воздухом долго нельзя дышать,
и опасно смотреть туда,
где дрожит, как пойманная душа,
мелко зыблемая вода,
где за легким шорохом камыша
слышно явственно навсегда.
Синевою полон двойной объём,
а на том, другом берегу -
две фигурки. Вечно они вдвоём,
я туда попасть не могу,
и зачем мне рай, если даже в нём
ничего я не сберегу?
Потому что день заслоняет день,
потому что память скупа,
потому что полчищами людей
насмерть вытоптана тропа,
потому что вечность живёт везде
и глядит в глаза, но слепа.


           ПРИЕМНЫЙ СЫН

Там, наверху, открывают ставни,
Ветер врывается влажной волной,
Розовым холодом дышат камни,
В стёклах играет узор цветной.
Что ж, неужели судьба дала мне
Дар мимолётный жизни иной?
Вот он, твой синий костюмчик
                         матросский,
Выстиран, выглажен, ждёт тебя,
Маленький, как-то нелепо плоский,
Напрочь бессмысленный без тебя,
Эти кармашки, кресты, полоски,
Воздух дрожащий - всё для тебя.
Ты ещё спишь. В постели огромной
Трудно бывает тебя найти.
В тёплой пещерке твоей укромной
Время ворочается в сети.
Шорох крадётся комнатой тёмной -
Рыцарь успеет тебя спасти.
Там, за его железной решёткой,
Может, увидишь мои черты,
Может, отца - сквозь слёзы, нечётко -
Или не сдвинешь решётку ты?
Нечеловечьей своей походкой
Он отступает до новой беды.


                       ЗАСАДА

За недолгое время полёта стрелы
Он заметить успел,
                  как сомкнулись стволы
И тропа в темноте потерялась,
А на ветке дрожащей, торчащей из мглы,
Ни листка не осталось.
Он подумать успел о дороге другой,
Обернулся, за горло схватился рукой -
Но стрела лишь царапнула кожу
И бесшумно упала на куст золотой,
На игрушку похожа.
Он взглянул на ладонь -
                     кровь почти не текла,
И в ветвях заблудилась вторая стрела,
Но плыла уже в воздухе третья
И была слишком точно направлена
                               в цель -
В сочленениях лат неширокую щель
Между медью и медью.
И взметнулся огонь, что не дарит тепла,
Жёлтых листьев, и позднего солнца игла
Путь нашла в неживой круговерти,
И на миг в октябре отразился апрель
И послышалась вечно звучащая трель
Между смертью и смертью.


                     * * *
Я вижу: высоко-высоко летят
мигающие красным огни,
как будто шёлк небесный порвать хотят
и осветить с изнанки они.

    Там штурман далеко-далёко глядит,
    там свет горит, покуда самолёт летит,
    там спит шпион, но в целях конспирации сны
    ему чужие нынче видны.

Он видит: вот берёза, а вокруг никого,
а впереди как будто река,
и голоса оттуда окликают его,
но больно тут земля глубока.

    Он видит чудный остров в окоёме речном
    и, словно на пологой петле,
    он каждую травинку различает на нём
    и корешок в прозрачной земле.

Он видит: небоскрёбы, только выше вдвойне,
он видит: репортаж о неизвестной войне,
он видит: супермаркет с миллионом рядов,
он рапортует: вечно готов.

    И кто-то за плечо его нежно трясёт,
    он бегло вспоминает пароль,
    а стюардесса водку ему подаёт
    и огурец, разрезанный вдоль.

В сияющем салоне он способен один
услышать диссонансы в стройном гуле турбин.
Он смотрит, как клубятся облака за бортом,
он знает, что случится потом.

    Минут через пятнадцать это каждый поймёт,
    ну а пока он выпьет и обратно заснёт.
    Минут через пятнадцать тут начнётся базар,
    ну а пока закроем глаза...

И если это ад, то что ж душа не горит,
а если это рай, то почему не парит?
Как дождевая капля в опрокинутый лес,
он падает в колодец небес.

    Минуя всё железо, всю пластмассу Земли,
    на выходе из мёртвой петли,
    и всё быстрей, сквозь сполохи магнитных полей,
    и выше - все быстрей и быстрей.

   
          Памяти М.Н.

Он поменял не меньше пяти
Квартир, и не раз на бегу
Я замечал, что вот мог зайти
Сюда - теперь не могу,
Да и как зайти - надо время найти,
Чтоб круг разомкнуть в дугу.
Когда-то мы виделись каждый день,
А после - два раза в год.
И вот он умер. Теперь вестей
Никто от него не ждёт.
Ещё два окна горят в темноте,
Где больше он не живёт.
Не то чтоб я о нём не жалел,
Но от болезней и бед
Меня спасал распорядок дел,
Как будто вставной хребет.
Я просто ехал, стоял, сидел,
Почти что сойдя на нет.
Я в церкви спеша поставил свечу,
Как он, спеша, загасил.
Я шёл к нотариусу и врачу,
Старательно грязь месил,
И мне казалось, что я лечу,
Покуда хватает сил.
Потом, через пару буквально дней,
Для нас для двоих точь-в-точь
Возникло дело - и как-то мне
Никто не сумел помочь.
Я вышел ночью попить. В окне
Стояла чёрная ночь.
И, глядя в вязкую черноту,
Я понял, кого жалеть.
Хребет спасает, но по хребту
Больнее можно задеть.
Что ж, опереться на пустоту -
Ладонь об асфальт стереть.
И понял я, что его уход
Не сзади, а впереди,
Как чёрный вырез фигуры, ждёт
Меня на любом пути.
А в прошлом - что?
              в прошлом он живёт,
Но мне туда не пройти -
Где с балкона апрельский воздух
                               волной,
Где гудят басы за стеной,
Где хозяин, смеясь, спешит от одной
К другому. Садись со мной.
Давай прикинем, что ждёт впереди,
Или просто так посиди.


                      Д.В.

Тополиный пух у него в бороде,
колотье у него в боку.
- Канотье, вы сказали?
            - Нет, колотье,
как у лошади на скаку.
Так случится -
            Господь остановит коня,
в дом горящей души войдёт,
на вершине дня - на закате дня
в небе молнией прорастёт.
- Вы сказали: Господь?
        - Я сказал - Господь.
- То есть дух?
        - То есть дух и плоть.
Посмотри - горит тополиный пух,
то есть плоть, но скорее - дух.


                      * * *
Падают листья в горсти аллей,
дыма стоят клубы.
У тополей почти нет корней -
вкопаны, как столбы.

    Так им написано на роду,
    лишнего не хотят.
    Буря начнётся - они упадут,
    но ведь не улетят.

Если не в землю - на землю лечь,
девять дней пролежать...
После их будут пилить и жечь,
пепел уничтожать.

    ...Ветер смелел, и скрипела дверь
    там, в глубине двора.
    Так было жарко, а вот теперь
    греемся у костра.

Ветер ощупывает золу.
Ветер возьмёт своё,
Слышишь - пластинка скребёт иглу.
Останови её.


                  БАЛЛАДА

Отцвели и вишни, и черешни,
Тут-то он вернулся из дальних стран.
Те, кто снаряжали его, повешены,
Вместо самодура на троне тиран.

- Объясни-ка, братец, зачем нам знание,
Как кольцо сподручней носить в носу,
Как классифицируются пираньи,
Как кокос раскалывать на весу?

Это пустоумие и забава.
В этом нас с тобой не поймёт народ.
Вот когда бы наша легла держава
Мимо тех морей до глухих широт -

Там, где юг опять переходит в север,
Там, где чёрно-белый пингвин семенит,
Там, где не растут ни табак, ни клевер
И куда не вхож ни грек, ни семит.

Эти ослепительные морозы,
Эти облака будто из слюды,
Эти голубого стекла торосы
И глубокий синий узор воды…

И пускай нам там не посеять проса
На колючий снег да на вечный наст,
Ведь пока я жив, никаких вопросов
Ни одна пиранья нам не задаст. -

Тут они расстались как бы на время,
Но врагов хватает, а царь один -
И служил учёный в своей академии
И дорос до званий и до седин.

А когда затеял воспоминанья,
Как ни мял обветренное лицо,
Ни одну не вспомнил в глаза пиранью,
Ни одно продетое в нос кольцо.

Видел он, как юг переходит в север,
Застывает, схватывается вода,
Исчезают медленно злак и плевел,
Заползает почва под толщу льда,

Видел голубого стекла торосы,
Видел облака будто из слюды,
До небес - сверкающие откосы,
На снегу - неведомые следы…


              НОМЕР
   (перевод из Набокова)


В том номере, где умирал
в апартаментах неживых
поэт, как в прочих номерах,
лежат две книги типовых.
Там телефонов номера
и глав священных номера.
Он там остался до утра
и постепенно умирал.
Там зеркало, окно и стул,
кровать холодная торчит
и отступает в темноту,
где вывеска кровоточит.
Не страх, не слёзы. Только рок
и безымянность. Там вдвоём,
казалось, пол и потолок
лишь имитируют объём.
Горящих фар огни в окне
кромсали ночь, и им в ответ
по потолку и по стене
катился световой скелет.
Вот номер мой. Я свет зажёг
и надпись на стене нашёл:
«Безвестен, брошен, одинок,
я тут умру», - карандашом,
над головой моей как раз,
она была как плагиат,
а он? начитан, дикоглаз,
а может, толст и лысоват?
Ни вышколенный экипаж,
ни досточтимый капитан,
ночной портье, ночной алкаш -
никто не знал, кто умер там.
Быть может, он нашарил свет,
включил - и проклял красный ад,
не в силах больше верить в бред,
что это клёны и закат?
Как Черчилль в лучшие года
изобразил бы этот вид,
шагали клёны в два ряда
от озера в Отель Элит.
И пусть неполон мой отчёт.
Поэта смерть, в конце концов,
аккорд в финале, переход
стиха, сюжетное кольцо.
Жизнь поглощает темнота.
Стук сердца - в стены, в потолок -
безвестен? да, - и брошен? да,
но больше - нет! - не одинок.


 Карта сайта

Анонсы




Персоны

АВЕРИНЦЕВ АРАБОВ АРХАНГЕЛЬСКИЙ АСТАФЬЕВ АХМАТОВА АХМАДУЛИНА АДЕЛЬГЕЙМ АЛЛЕГРИ АЛЬБИНОНИ АЛЬФОНС АЛЛЕНОВА АКСАКОВ АРЦЫБУШЕВ АДРИАНА БУНИН БЕХТЕЕВ БИТОВ БОНДАРЧУК БОРОДИН БУЛГАКОВ БУТУСОВ БЕРЕСТОВ БРУКНЕР БРАМС БРУХ БЕЛОВ БЕРДЯЕВ БЕРНАНОС БЕРОЕВ БРЭГГ БУНДУР БАХ БЕТХОВЕН БОРОДИН БАТАЛОВ БИЗЕ БРЕГВАДЗЕ БУЗНИК БЛОХ БЕХТЕРЕВА БУОНИНСЕНЬЯ БРОДСКИЙ БАСИНСКИЙ БАТИЩЕВА БАРКЛИ БОРИСОВ БУЛЫГИН БОРОВИКОВСКИЙ БЫКОВ БУРОВ БАК ВАРЛАМОВ ВАСИЛЬЕВА ВОЛОШИН ВЯЗЕМСКИЙ ВАРЛЕЙ ВИВАЛЬДИ ВО ВОЗНЕСЕНСКАЯ ВИШНЕВСКАЯ ВОДОЛАЗКИН ВОЛОДИХИН ВЕРТИНСКАЯ ВУЙЧИЧ ГАЛИЧ ГЕЙЗЕНБЕРГ ГЕТМАНОВ ГИППИУС ГОГОЛЬ ГРАНИН ГУМИЛЁВ ГУСЬКОВ ГАЛЬЦЕВА ГОРОДОВА ГЛИНКА ГРАДОВА ГАЙДН ГРИГ ГУРЕЦКИЙ ГЕРМАН ГРИЛИХЕС ГОРДИН ГРЫМОВ ГУБАЙДУЛИНА ГОЛЬДШТЕЙН ГРЕЧКО ГОРБАНЕВСКАЯ ГОДИНЕР ГРЕБЕНЩИКОВ ДЮЖЕВ ДЕМЕНТЬЕВ ДЕСНИЦКИЙ ДОВЛАТОВ ДОСТОЕВСКИЙ ДРУЦЭ ДЕБЮССИ ДВОРЖАК ДОНН ДУНАЕВ ДАНИЛОВА ДЖОТТО ДЖЕССЕН ЖУКОВСКИЙ ЖИДКОВ ЖУРИНСКАЯ ЖИЛЛЕ ЖИВОВ ЗАЛОТУХА ЗОЛОТУССКИЙ ЗУБОВ ЗАНУССИ ЗВЯГИНЦЕВ ЗОЛОТОВ ИСКАНДЕР ИЛЬИН КАБАКОВ КИБИРОВ КИНЧЕВ КОЛЛИНЗ КОНЮХОВ КОПЕРНИК КУБЛАНОВСКИЙ КУРБАТОВ КУЧЕРСКАЯ КУШНЕР КАПЛАН КОРМУХИНА КУПЧЕНКО КОРЕЛЛИ КИРИЛЛОВА КОРЖАВИН КОРЧАК КОРОЛЕНКО КЬЕРКЕГОР КРАСНОВА ЛИПКИН ЛОПАТКИНА ЛЕВИТАНСКИЙ ЛУНГИН ЛЬЮИС ЛЕГОЙДА ЛИЕПА ЛЯДОВ ЛОСЕВ ЛИСТ ЛЕОНОВ МАЙКОВ МАКДОНАЛЬД МАКОВЕЦКИЙ МАКСИМОВ МАМОНОВ МАНДЕЛЬШТАМ МИРОНОВ МОТЫЛЬ МУРАВЬЕВА МОРИАК МАРТЫНОВ МЕНДЕЛЬСОН МАЛЕР МУСОРГСКИЙ МОЦАРТ МИХАЙЛОВ МЕРЗЛИКИН МАССНЕ МАХНАЧ МЕЛАМЕД МИЛЛЕР МОЖЕГОВ МАКАРСКИЙ МАРИЯ НАРЕКАЦИ НЕКРАСОВ НЕПОМНЯЩИЙ НИКОЛАЕВА НАДСОН НИКИТИН НИВА ОКУДЖАВА ОСИПОВ ОРЕХОВ ОСТРОУМОВА ОБОЛДИНА ОХАПКИН ПАНТЕЛЕЕВ ПАСКАЛЬ ПАСТЕР ПАСТЕРНАК ПИРОГОВ ПЛАНК ПОГУДИН ПОЛОНСКИЙ ПРОШКИН ПАВЛОВИЧ ПЕГИ ПЯРТ ПОЛЕНОВ ПЕРГОЛЕЗИ ПЁРСЕЛЛ ПАЛЕСТРИНА ПУЩАЕВ ПАВЛОВ ПЕТРАРКА ПЕВЦОВ ПАНЮШКИН ПЕТРЕНКО РАСПУТИН РЫБНИКОВ РАТУШИНСКАЯ РАЗУМОВСКИЙ РАХМАНИНОВ РАВЕЛЬ РАУШЕНБАХ РУБЛЕВ РЕВИЧ РУБЦОВ РАТНЕР РОСТРОПОВИЧ РОДНЯНСКАЯ СВИРИДОВ СЕДАКОВА СЛУЦКИЙ СОЛЖЕНИЦЫН СОЛОВЬЕВ СТЕБЛОВ СТУПКА СКАРЛАТТИ САРАСКИНА САРАСАТЕ СОЛОУХИН СТОГОВ СОКУРОВ СТРУВЕ СИКОРСКИЙ СУИНБЕРН САНАЕВ СИЛЬВЕСТРОВ СОНЬКИНА СИНЯЕВА СТЕПУН ТЮТЧЕВ ТУРОВЕРОВ ТАРКОВСКИЙ ТЕРАПИАНО ТРАУБЕРГ ТКАЧЕНКО ТИССО ТАВЕНЕР ТОЛКИН ТОЛСТОЙ ТУРГЕНЕВ ТАРКОВСКИЙ УЖАНКОВ УМИНСКИЙ ФУДЕЛЬ ФЕТ ФЕДОСЕЕВ ФИЛЛИПС ФРА ФИРСОВ ФАСТ ФЕДОТОВ ХОТИНЕНКО ХОМЯКОВ ХАМАТОВА ХУДИЕВ ХЕРСОНСКИЙ ХОРУЖИЙ ЦВЕТАЕВА ЦФАСМАН ЧАЛИКОВА ЧУРИКОВА ЧЕЙН ЧЕХОВ ЧЕСТЕРТОН ЧЕРНЯК ЧАВЧАВАДЗЕ ЧУХОНЦЕВ ЧАПНИН ЧАРСКАЯ ШЕВЧУК ШУБЕРТ ШУМАН ШМЕМАН ШНИТКЕ ШМИТТ ШМЕЛЕВ ШНОЛЬ ШПОЛЯНСКИЙ ШТАЙН ЭЛГАР ЭПШТЕЙН ЮРСКИЙ ЮДИНА ЯМЩИКОВ