О ПроектеАпологетикаНовый ЗаветЛитургияПроповедьГалереиМузыкальная коллекцияКонтакты

Алфавитный указатель:

АБВГ
ДЕЖЗ
ИКЛМ
НОПР
СТУФ
ХЦЧШ
ЩЭЮЯ


Все имена на сайте

Все имена на сайте

АВЕРИНЦЕВ Сергей Сергеевич
АДАМОВИЧ Георгий Викторович
АРАБОВ Юрий Николаевич
АРХАНГЕЛЬСКИЙ Александр Николаевич
АСТАФЬЕВ Виктор Петрович
АХМАТОВА Анна Андреевна
АХМАДУЛИНА Белла Ахатовна
АДЕЛЬГЕЙМ Павел Анатольевич (протоиерей)
АНТОНИЙ [Андрей Борисович Блум] (митрополит)
АЛЕШКОВСКИЙ Петр Маркович
АЛЛЕГРИ Грегорио
АЛЬБИНОНИ Томазо
АЛЬФОНС X Мудрый
АМВРОСИЙ Медиоланский
АФОНИНА Сайда Мунировна
АРОНЗОН Леонид Львович
АМИРЭДЖИБИ Чабуа Ираклиевич
АРТЕМЬЕВ Эдуард Николаевич
АЛДАШИН Михаил Владимирович
АНДЕРСЕН Ларисса Николаевна
АНДЕРСЕН Ханс Кристиан
АЛЛЕНОВА Ольга
АНФИЛОВ Глеб Иосафович
АПУХТИН Алексей Николаевич
АФАНАСЬЕВ Леонид Николаевич
АКСАКОВ Иван Сергеевич
АНУФРИЕВА Наталия Даниловна
АРЦЫБУШЕВ Алексей Петрович
АНСИМОВ Георгий Павлович
АДРИАНА (монахиня) [Наталия Владимировна Малышева]
АЛЬШАНСКАЯ Елена Леонидовна
АРХАНГЕЛЬСКАЯ Анна Валерьевна
АЛЕКСЕЕВ Анатолий Алексеевич
АРКАДЬЕВ Михаил Александрович
АЛЕКСАНДРОВ Кирилл Михайлович
АРБЕНИНА Диана Сергеевна
АРШАКЯН Лев (иерей)
АБЕЛЬ Карл Фридрих
АЛФЁРОВА Ксения Александровна
БАЛЬМОНТ Константин Дмитриевич
БУНИН Иван Алексеевич
БЕХТЕЕВ Сергей Сергеевич
БИТОВ Андрей Георгиевич
БОНДАРЧУК Алёна Сергеевна
БОРОДИН Леонид Иванович
БУЛГАКОВ Михаил Афанасьевич
БУТУСОВ Вячеслав Геннадьевич
БОНХЁФФЕР Дитрих
БЕРЕСТОВ Валентин Дмитриевич
БРУКНЕР Антон
БРАМС Иоганнес
БРУХ Макс
БЕЛОВ Алексей
БЕРДЯЕВ Николай Александрович
БЕРЕЗИН Владимир Александрович
БЕРНАНОС Жорж
БЕРОЕВ Егор Вадимович
БРЭГГ Уильям Генри
БУНДУР Олег Семёнович
БАЛАКИРЕВ Милий Алексеевич
БАХ Иоганн Себастьян
БЕТХОВЕН Людвиг ван
БОРОДИН Александр Порфирьевич
БАТАЛОВ Алексей Владимирович
БЕНЕВИЧ Григорий Исаакович
БИЗЕ Жорж
БРЕГВАДЗЕ Нани Георгиевна
БУЗНИК Михаил Христофорович
БОРИСОВ Александр Ильич (священник)
БЛОХ Карл
БУЛГАКОВ Артем
БЕГЛОВ Алексей Львович
БЕХТЕРЕВА Наталья Петровна
БЕРЯЗЕВ Владимир Алексееич
БУОНИНСЕНЬЯ Дуччо ди
БРОДСКИЙ Иосиф Александрович
БАКУЛИН Мирослав Юрьевич
БАСИНСКИЙ Павел Валерьевич
БУКСТЕХУДЕ Дитрих
БУЛГАКОВ Сергий Николаевич (священник)
БАТИЩЕВА Янина Генриховна
БИБЕР Генрих
БАРКЛИ Уильям
БЕРХИН Владимир
БОРИСОВ Николай Сергеевич
БУЛЫГИН Павел Петрович
БОРОВИКОВСКИЙ Александр Львович
БЫКОВ Дмитрий Львович
БАЛАЯН Елена Владимировна
БИККУЛОВА Алёна Алексеевна
БЕЛАНОВСКИЙ Юрий Сергеевич
БУРОВ Алексей Владимирович
БАХРЕВСКИЙ Владислав Анатольевич
БАШУТИН Борис Валерьевич
БЕРЕЗОВА Юлия
БАБЕНКО Алёна Олеговна
БУЦКО Юрий Маркович
БОЛДЫШЕВА Ирина Валентиновна
БАК Дмитрий Петрович
БЕЛЛ Роб
БИБИХИН Владимир Вениаминович
БАРТ Карл
БУДЯШЕК Ян
БАЙТОВ Николай Владимирович
БАТОВ Олег Анатольевич (протоиерей)
БЕНИНГ Симон
БАЛТРУШАЙТИС Юргис Казимирович
БЕЛЬСКИЙ Станислав
БЕЛОХВОСТОВА Юлия
БЕЖИН Леонид Евгеньевич
БИРЮКОВА Марина
БОЕВ Пётр Анатольевич (иерей)
БЫКОВ Василь Владимирович
ВАРЛАМОВ Алексей Николаевич
ВАСИЛЬЕВА Екатерина Сергеевна
ВОЛОШИН Максимилиан Александрович
ВЯЗЕМСКИЙ Юрий Павлович
ВАРЛЕЙ Наталья Владимировна
ВИВАЛЬДИ Антонио
ВО Ивлин
ВОРОПАЕВ Владимир Алексеевич
ВИСКОВ Антон Олегович
ВОЗНЕСЕНСКАЯ Юлия Николаевна
ВИШНЕВСКАЯ Галина Павловна
ВИЛЕНСКИЙ Семен Самуилович
ВАСИЛИЙ (епископ) [Владимир Михайлович Родзянко]
ВОЛКОВ Павел Владимирович
ВЕЙЛЬ Симона
ВОДОЛАЗКИН Евгений Германович
ВОЛОДИХИН Дмитрий Михайлович
ВЕЛИЧАНСКИЙ Александр Леонидович
ВОЛЧКОВ Сергей Валерьевич
ВАРСОНОФИЙ (архимандрит) [Павел Иванович Плиханков]
ВЕРТИНСКАЯ Анастасия Александровна
ВДОВИЧЕНКОВ Владимир Владимирович
ВАССА [Ларина] (инокиня)
ВИНОГРАДОВ Леонид
ВАСИН Вячеслав Георгиевич
ВАРАЕВ Максим Владимирович (священник)
ВИТАЛИ Джованни Баттиста
ВУЙЧИЧ Ник
ВОСКРЕСЕНСКИЙ Семен Николаевич
ВЕЛИКАНОВ Павел Иванович (протоиерей)
ВАСИЛЮК Фёдор Ефимович
ВИКТОРИЯ Томас Луис
ВАЙГЕЛЬ Валентин
ВАНЬЕ Жан
ВЛАДИМИРСКИЙ Леонид Викторович
ВЫРЫПАЕВ Иван Александрович
ВОЛФ Мирослав
ГОЛЕНИЩЕВ-КУТУЗОВ Арсений Аркадьевич
ГАЛАКТИОНОВА Вера Григорьевна
ГАЛИЧ Александр Аркадьевич
ГАЛКИН Борис Сергеевич
ГЕЙЗЕНБЕРГ Вернер
ГЕТМАНОВ Роман Николаевич
ГИППИУС Зинаида Николаевна
ГОБЗЕВА Ольга Фроловна [монахиня Ольга]
ГОГОЛЬ Николай Васильевич
ГРАНИН Даниил Александрович
ГУМИЛЁВ Николай Степанович
ГУСЬКОВ Алексей Геннадьевич
ГУРЦКАЯ Диана Гудаевна
ГАЛЬЦЕВА Рената Александровна
ГОРОДОВА Мария Александровна
ГАЛЬ Юрий Владимирович
ГЛИНКА Михаил Иванович
ГРАДОВА Екатерина Георгиевна
ГАЙДН Йозеф
ГЕНДЕЛЬ Георг Фридрих
ГЕРМАН Расслабленный
ГРИГ Эдвард
ГОРБОВСКИЙ Глеб Яковлевич
ГАЛУППИ Бальдассаре
ГЛЮК Кристоф
ГУРЕЦКИЙ Хенрик Миколай
ГУМАНОВА Ольга
ГЕРМАН Анна
ГРИЛИХЕС Леонид (священник)
ГРААФ Фредерика(Мария) де
ГОРДИН Яков Аркадьевич
ГЛИНКА Елизавета Петровна (Доктор Лиза)
ГУРБОЛИКОВ Владимир Александрович
ГРИЦ Илья Яковлевич
ГРЫМОВ Юрий Вячеславович
ГОРИЧЕВА Татьяна Михайловна
ГВАРДИНИ Романо
ГУБАЙДУЛИНА София Асгатовна
ГОЛЬДШТЕЙН Дмитрий Витальевич
ГОРЮШКИН-СОРОКОПУДОВ Иван Силыч
ГРЕЧКО Георгий Михайлович
ГРИМБЛИТ Татьяна Николаевна
ГОРБАНЕВСКАЯ Наталья Евгеньевна
ГРИБ Андрей Анатольевич
ГОЛОВКОВА Лидия Алексеевна
ГАСЛОВ Игорь Владимирович
ГОДИНЕР Анна Вацлавовна
ГЕРЦЫК Аделаида Казимировна
ГНЕЗДИЛОВ Андрей Владимирович
ГУТНЕР Григорий Борисович
ГАРКАВИ Дмитрий Валентинович
ГОРОДЕЦКАЯ Надежда Даниловна
ГУПАЛО Георгий Михайлович
ГЕ Николай Николаевич
ГАЛИК Либор Серафим (священник)
ГЕЗАЛОВ Александр Самедович
ГЕНИСАРЕТСКИЙ Олег Игоревич
ГЕОРГИЙ [Жорж Ходр] (митрополит)
ГИППЕНРЕЙТЕР Юлия Борисовна
ГРЕБЕНЩИКОВ Борис Борисович
ГРАММАТИКОВ Владимир Александрович
ГУЛЯЕВ Георгий Анатольевич (протоиерей)
ГУМЕРОВА Анна Леонидовна
ГОРОДНИЦКИЙ Александр Моисеевич
ГИОРГОБИАНИ Давид
ГОЛЬЦМАН Ян Янович
ГАНДЛЕВСКИЙ Сергей Маркович
ГЕНИЕВА Екатерина Юрьевна
ГЛУХОВСКИЙ Дмитрий Алексеевич
ГРУНИН Юрий Васильевич
ДЮЖЕВ Дмитрий Петрович
ДОРЕ Гюстав
ДЕМЕНТЬЕВ Андрей Дмитриевич
ДЕСНИЦКИЙ Андрей Сергеевич
ДОВЛАТОВ Сергей Донатович
ДОСТОЕВСКИЙ Фёдор Михайлович
ДРУЦЭ Ион
ДИКИНСОН Эмили
ДЕБЮССИ Клод
ДВОРЖАК Антонин
ДАРГОМЫЖСКИЙ Александр Сергеевич
ДОНН Джон
ДВОРКИН Александр Леонидович
ДУНАЕВ Михаил Михайлович
ДАНИЛОВА Анна Александровна
ДЖОТТО ди Бондоне
ДИОДОРОВ Борис Аркадьевич
ДЬЯЧКОВ Александр Андреевич
ДЖЕССЕН Джианна
ДЖАБРАИЛОВА Мадлен Расмиевна
ДРОЗДОВ Николай Николаевич
ДАНИЛОВ Дмитрий Алексеевич
ДИМИТРИЙ (иеромонах) [Михаил Сергеевич Першин]
ДИККЕНС Чарльз
ДОРОНИНА Татьяна Васильевна
ДЕНИСОВ Эдисон Васильевич
ДАНИЛОВ Анатолий Евгеньевич
ДАНИЛОВА Юлия
ДОРМАН Елена Юрьевна
ДРАГУНСКИЙ Денис Викторович
ДУДЧЕНКО Андрей (протоиерей)
ДЕГЕН Ион Лазаревич
ЕСАУЛОВ Иван Андреевич
ЕМЕЛЬЯНЕНКО Федор Владимирович
ЕЛЬЧАНИНОВ Александр Викторович (священник)
ЕГЕРШТЕТТЕР Франц
ЖИРМУНСКАЯ Тамара Александровна
ЖУКОВСКИЙ Василий Андреевич
ЖИДКОВ Юрий Борисович
ЖУРИНСКАЯ Марина Андреевна
ЖИЛЬСОН Этьен Анри
ЖИЛЛЕ Лев (архимандрит)
ЖИВОВ Виктор Маркович
ЖАДОВСКАЯ Юлия Валериановна
ЖИГУЛИН Анатолий Владимирович
ЖЕЛЯБИН-НЕЖИНСКИЙ Олег
ЖИРАР Рене
ЗАЛОТУХА Валерий Александрович
ЗОЛОТУССКИЙ Игорь Петрович
ЗУБОВ Андрей Борисович
ЗАНУССИ Кшиштоф
ЗВЯГИНЦЕВ Андрей Петрович
ЗАХАРОВ Марк Анатольевич
ЗОРИН Александр Иванович
ЗАХАРЧЕНКО Виктор Гаврилович
ЗЕЛИНСКАЯ Елена Константиновна
ЗАБОЛОЦКИЙ Николай Алексеевич
ЗОЛОТОВ Андрей
ЗОЛОТОВ Андрей Андреевич
ЗАБЕЖИНСКИЙ Илья Аронович
ЗАЙЦЕВ Андрей
ЗОЛОТУХИН Денис Валерьевич (священник)
ЗАЙЦЕВА Татьяна
ЗОЛЛИ Исраэль
ЗЕЛИНСКИЙ Владимир Корнелиевич (протоиерей)
ЗОБИН Григорий Соломонович
ИВАНОВ Вячеслав Иванович
ИСКАНДЕР Фазиль Абдулович
ИВАНОВ Георгий Владимирович
ИЛЬИН Владимир Адольфович
ИГНАТОВА Елена Алексеевна
ИЛАРИОН (митрополит) [Григорий Валериевич Алфеев]
ИАННУАРИЙ (архимандрит) [Дмитрий Яковлевич Ивлев]
ИЛЬЯШЕНКО Александр Сергеевич (священник)
ИЛЬИН Иван Александрович
ИЛЬКАЕВ Радий Иванович
ИВАНОВ Вячеслав Всеволодович
КОНАЧЕВА Светлана Александровна
КАБАКОВ Александр Абрамович
КАБЫШ Инна Александровна
КАРАХАН Лев Маратович
КИБИРОВ Тимур Юрьевич
КИНЧЕВ Константин Евгеньевич
КОЗЛОВ Иван Иванович
КОЛЛИНЗ Френсис Селлерс
КОНЮХОВ Фёдор Филлипович (диакон)
КОПЕРНИК Николай
КУБЛАНОВСКИЙ Юрий Михайлович
КУРБАТОВ Валентин Яковлевич
КУСТУРИЦА Эмир
КУЧЕРСКАЯ Майя Александровна
КУШНЕР Александр Семенович
КАПЛАН Виталий Маркович
КУРАЕВ Андрей Вячеславович (протодиакон)
КОРМУХИНА Ольга Борисовна
КУХИНКЕ Норберт
КУПЧЕНКО Ирина Петровна
КЛОДЕЛЬ Поль
КОЗЛОВ Максим Евгеньевич (священник)
КАЛИННИКОВ Василий Сергеевич
КОРЕЛЛИ Арканджело
КАРОЛЬСФЕЛЬД Юлиус
КИРИЛЛОВА Ксения
КЕКОВА Светлана Васильевна
КОРЖАВИН Наум Моисеевич
КРЮЧКОВ Павел Михайлович
КРУГЛОВ Сергий Геннадьевич (священник)
КРАВЦОВ Константин Павлович (священник)
КНАЙФЕЛЬ Александр Аронович
КИКТЕНКО Вячеслав Вячеславович
КУРЕНТЗИС Теодор
КЫРЛЕЖЕВ Александр Иванович
КОШЕЛЕВ Николай Андреевич
КЮИ Цезарь Антонович
КОРЧАК Януш
КЛОДТ Евгений Георгиевич
КРАСНИКОВА Ольга Михайловна
КОРОЛЕНКО Псой
КЬЕРКЕГОР Серен
КОВАЛЬДЖИ Владимир
КОВАЛЬДЖИ Кирилл Владимирович
КОРИНФСКИЙ Аполлон Аполлонович
КЮХЕЛЬБЕКЕР Вильгельм Карлович
КОЗЛОВСКИЙ Иван Семёнович
КАРПОВ Сергей Павлович
КАМБУРОВА Елена Антоновна
КРАСИЛЬНИКОВ Сергей Александрович
КОПЕЙКИН Кирилл (протоиерей)
КАЛЕДА Кирилл Глебович (протоиерей)
КРАСНОВА Татьяна Викторовна
КРИВОШЕИНА Ксения Игоревна
КОТОВ Андрей Николаевич
КОРНОУХОВ Александр Давыдович
КЛЮКИНА Ольга Петровна
КАССИЯ
КРАВЕЦ Сергей Леонидович
КАЗАРНОВСКАЯ Любовь Юрьевна
КРАВЕЦКИЙ Александр Геннадьевич
КРИВУЛИН Виктор Борисович
КОСТЮКОВ Леонид Владимирович
КЛЕМАН Оливье
КУКИН Михаил Юрьевич
КОНАНОС Андрей (архимандрит)
КИРИЛЛОВ Игорь Леонидович
КАЛЛИСТ [Тимоти Уэр ] (митрополит)
КРИВОШЕИН Никита Игоревич
КИТНИС Тимофей
КИНДИНОВ Евгений Арсеньевич
КЛИМОВ Дмирий (протоиерей)
КОЗЫРЕВ Алексей Павлович
КУПРИЯНОВ Борис Леонидович (протоиерей)
КОКИН Илья Анатольевич (диакон)
КНЯЗЕВ Евгений Владимирович
КРАПИВИН Владислав Петрович
КЕННЕТ Клаус
КОЛОНИЦКИЙ Борис Иванович
ЛИЕПА Илзе
ЛИПКИН Семён Израилевич
ЛЮБОЕВИЧ Дивна
ЛОПАТКИНА Ульяна Вячеславовна
ЛОШИЦ Юрий Михайлович
ЛЕВИТАНСКИЙ Юрий Давыдович
ЛЕРМОНТОВ Михаил Юрьевич
ЛУНГИН Павел Семенович
ЛЬЮИС Клайв Стейплз
ЛУКЬЯНОВА Ирина Владимировна
ЛИСНЯНСКАЯ Инна Львовна
ЛЕГОЙДА Владимир Романович
ЛЮБИМОВ Илья Петрович
ЛОКАТЕЛЛИ Пьетро
ЛЮБАК Анри де
ЛАЛО Эдуар
ЛЕОНОВ Андрей Евгеньевич
ЛОСЕВА Наталья Геннадьевна
ЛИЕПА Андрис Марисович
ЛЯДОВ Анатолий Константинович
ЛАРШЕ Жан-Клод
ЛОСЕВ Алексей Федорович
ЛИСТ Ференц
ЛЮЛЛИ Жан-Батист
ЛЕГА Виктор Петрович
ЛОБАНОВ Валерий Витальевич
ЛЮБИМОВ Борис Николаевич
ЛЕВШЕНКО Борис Трифонович (священник)
ЛОРГУС Андрей Вадимович (священник)
ЛАССО Орландо
ЛЮБИЧ Кьяра
ЛУЧЕНКО Ксения Валерьевна
ЛЮБШИН Станислав Андреевич
ЛЕОНОВ Евгений Павлович
ЛАВЛЕНЦЕВ Игорь Вячеславович
ЛЮДОГОВСКИЙ Феодор (иерей)
ЛЮБИМОВ Григорий Александрович
ЛАВРОВ Владимир Михайлович
ЛЕОНОВИЧ Владимир Николаевич
ЛОПУШАНСКИЙ Константин Сергеевич
ЛИТВИНОВ Александр Михайлович
ЛУЧКО Клара Степановна
ЛАВДАНСКИЙ Александр Александрович
ЛОБЬЕ де Патрик
ЛАШКОВА Вера Иосифовна
ЛИПОВКИНА Татьяна
ЛОРЕНЦЕТТИ Амброджо
ЛОТТИ Антонио
ЛУКИН Павел Владимирович
ЛАШИН Емилиан Владимирович
МАЙКОВ Апполон Николаевич
МАКДОНАЛЬД Джордж
МАКОВЕЦКИЙ Сергей Васильевич
МАКОВСКИЙ Сергей Константинович
МАКСИМОВ Андрей Маркович
МАМОНОВ Пётр Николаевич
МАНДЕЛЬШТАМ Осип Эмильевич
МИНИН Владимир Николаевич
МИРОНОВ Евгений Витальевич
МОТЫЛЬ Владимир Яковлевич
МУРАВЬЕВА Ирина Вадимовна
МИЛЛИКЕН Роберт Эндрюс
МЮРРЕЙ Джозеф Эдвард
МАРКОНИ Гульельмо
МАТОРИН Владимир Анатольевич
МЕДУШЕВСКИЙ Вячеслав Вячеславович
МОРИАК Франсуа
МАРТЫНОВ Владимир Иванович
МЕНДЕЛЬСОН Феликс
МИРОНОВА Мария Андреевна
МАЛЕР Густав
МУСОРГСКИЙ Модест Петрович
МОЦАРТ Вольфганг Амадей
МАНФРЕДИНИ Франческо Онофрио
МИХАЙЛОВА Марина Валентиновна
МЕНЬ Александр (протоиерей)
МИХАЙЛОВ Александр Николаевич
МЕРЗЛИКИН Андрей Ильич
МАССНЕ Жюль
МАРЧЕЛЛО Алессандро
МАКИН Андрей Сергеевич
МАШО Гийом де
МАХНАЧ Владимир Леонидович
МАШЕГОВ Алексей
МЕРКЕЛЬ Ангела
МЕЛАМЕД Игорь Сунерович
МОНТИ Витторио
МИЛЛЕР Лариса Емельяновна
МОЖЕГОВ Владимир
МАКАРСКИЙ Антон Александрович
МАКАРИЙ (иеромонах) [Марк Симонович Маркиш]
МИТРОФАНОВ Георгий Николаевич (священник)
МОЩЕНКО Владимир Николаевич
МОГУТИН Юрий Николаевич
МИНДАДЗЕ Александр Анатольевич
МЕЛЬНИКОВА Анастасия Рюриковна
МИКИТА Андрей Иштванович
МАТВИЕНКО Игорь Игоревич
МЕЖЕНИНА Лариса Николаевна
МАРИЯ (монахиня) [Елизавета Юрьевна Пиленко]
МИРСКИЙ Георгий Ильич
МАЛАХОВА Лилия
МАРКИНА Надежда Константиновна
МОЛЧАНОВ Владимир Кириллович
МАГГЕРИДЖ Малькольм
МЕЛЛО Альберто
МОРОЗОВ Александр Олегович
МАКНОТОН Джон
МЕЕРСОН Ольга
МЕЕРСОН-АКСЕНОВ Михаил Георгиевич (протоиерей)
МИТРОФАНОВА Алла Сергеевна
МЕНЬШОВА Юлия Владимировна
МАЗЫРИН Александр (иерей)
МУРАВЬЁВ Алексей Владимирович
МАЛЬЦЕВА Надежда Елизаровна
МАГИД Сергей Яковлевич
МАРЕ Марен
МИРОНЕНКО Сергей Владимирович
НАРЕКАЦИ Григор
НЕКРАСОВ Николай Алексеевич
НЕПОМНЯЩИЙ Валентин Семенович
НИКОЛАЕВ Юрий Александрович
НИКОЛАЕВА Олеся Александровна
НЬЮТОН Исаак
НИКОЛАЙ [ Никола Велимирович ] (епископ)
НОРШТЕЙН Юрий Борисович
НЕГАТУРОВ Вадим Витальевич
НЕСТЕРЕНКО Евгений Евгеньевич
НОВИКОВ Денис Геннадьевич
НЕЖДАНОВ Владимир Васильевич (священник)
НЕСТЕРЕНКО Василий Игоревич
НЕКТАРИЙ (игумен) [Родион Сергеевич Морозов]
НАДСОН Семён Яковлевич
НИКИТИН Иван Саввич
НИКОЛАЙ [Николай Хаджиниколау] (митрополит)
НАЗАРОВ Александр Владимирович
НИВА Жорж
НИШНИАНИДЗЕ Шота Георгиевич
НИКУЛИН Николай Николаевич
ОКУДЖАВА Булат Шалвович
ОСИПОВ Алексей Ильич
ОРЕХОВ Дмитрий Сергеевич
ОРЛОВА Василина Александровна
ОСТРОУМОВА Ольга Михайловна
ОЦУП Николай Авдеевич
ОГОРОДНИКОВ Александр Иоильевич
ОБОЛДИНА Инга Петровна
ОХАПКИН Олег Александрович
ОРЕХАНОВ Георгий Леонидович (протоиерей)
ПАНТЕЛЕЕВ Леонид
ПАСКАЛЬ Блез
ПАСТЕР Луи
ПАСТЕРНАК Борис Леонидович
ПИРОГОВ Николай Иванович
ПЛАНК Макс
ПЛЕЩЕЕВ Алексей Николаевич
ПОГУДИН Олег Евгеньевич
ПОЛОНСКИЙ Яков Петрович
ПОЛЯКОВА Надежда Михайловна
ПОЛЯНСКАЯ Екатерина Владимировна
ПРОШКИН Александр Анатольевич
ПУШКИН Александр Сергеевич
ПАВЛОВИЧ Надежда Александровна
ПЕГИ Шарль
ПРОКОФЬЕВА Софья Леонидовна
ПЕТРОВА Татьяна Юрьевна
ПЯРТ Арво
ПОЛЕНОВ Василий Дмитриевич
ПЕРГОЛЕЗИ Джованни
ПЁРСЕЛЛ Генри
ПАЛЕСТРИНА Джованни Пьерлуиджи
ПЕТР (игумен) [Валентин Андреевич Мещеринов]
ПУЩАЕВ Юрий Владимирович
ПУЗАКОВ Алексей Александрович
ПАВЛОВ Олег Олегович
ПРОСКУРИНА Светлана Николаевна
ПАНИЧ Светлана Михайловна
ПЕЛИКАН Ярослав
ПОЛИКАНИНА Валентина Петровна
ПЬЕЦУХ Вячеслав Алексеевич
ПЕТРАРКА Франческо
ПУСТОВАЯ Валерия Ефимовна
ПЕВЦОВ Дмитрий Анатольевич
ПАНЮШКИН Валерий Валерьевич
ПОЗДНЯЕВА Кира
ПИВОВАРОВ Юрий Сергеевич
ПОРОШИНА Мария Михайловна
ПЕТРЕНКО Алексей Васильевич
ПАРРАВИЧИНИ Эльвира
ПРЕЛОВСКИЙ Анатолий Васильевич
ПАНТЕЛЕИМОН [Аркадий Викторович Шатов] (епископ)
ПРЕКУП Игорь (священник)
ПЕТРАНОВСКАЯ Людмила Владимировна
ПОДОБЕДОВА Ольга Ильинична
ПОПОВА Ольга Сигизмундовна
ПАРФЕНОВ Филипп (священник)
ПЛОТКИНА Алла Григорьевна
ПАРХОМЕНКО Сергей Борисович
ПАЗЕНКО Егор Станиславович
ПРОХОРОВА Ирина Дмитриевна
ПАГЫН Сергей Анатольевич
РАСПУТИН Валентин Григорьевич
РОМАНОВ Константин Константинович (КР)
РЫБНИКОВ Алексей Львович
РАТУШИНСКАЯ Ирина Борисовна
РОСС Рональд
РАНЦАНЕ Анна
РАЗУМОВСКИЙ Феликс Вельевич
РАХМАНИНОВ Сергей Васильевич
РАВЕЛЬ Морис
РАУШЕНБАХ Борис Викторович
РУБЛЕВ Андрей
РИМСКИЙ-КОРСАКОВ Николай Андреевич
РЕВИЧ Александр Михайлович
РУБЦОВ Николай Михайлович
РАТНЕР Лилия Николаевна
РОСТРОПОВИЧ Мстислав Леопольдович
РОГИНСКИЙ Арсений Борисович
РОЗЕНБЛЮМ Константин Витольд
РЕШЕТОВ Алексей Леонидович
РОГОВЦЕВА Ада Николаевна
РЫЖЕНКО Павел Викторович
РОДНЯНСКАЯ Ирина Бенционовна
РИЛЬКЕ Райнер Мария
РОШЕ Константин Константинович
РАКИТИН Александр Анатольевич
РОМАНЕНКО Татьяна Анатольевна
РЯШЕНЦЕВ Юрий Евгеньевич
РАЗУМОВ Анатолий Яковлевич
РУЛИНСКИЙ Василий Васильевич
СВИРИДОВ Георгий Васильевич
СЕДАКОВА Ольга Александровна
СЛУЦКИЙ Борис Абрамович
СМОКТУНОВСКИЙ Иннокентий Михайлович
СОЛЖЕНИЦЫН Александрович Исаевич
СОЛОВЬЕВ Владимир Сергеевич
СОЛОДОВНИКОВ Александр Александрович
СТЕБЛОВ Евгений Юрьевич
СТУПКА Богдан Сильвестрович
СОКОЛОВ-МИТРИЧ Дмитрий Владимирович
СМОЛЛИ Ричард
СЭЙЕРС Дороти
СМОЛЬЯНИНОВА Евгения Валерьевна
СТЕПАНОВ Юрий Константинович
СИМОНОВ Константин Михайлович
СМОЛЬЯНИНОВ Артур Сергеевич
СЕДОВ Константин Сергеевич
СОПРОВСКИЙ Александр Александрович
СКАРЛАТТИ Алессандро
САРАСКИНА Людмила Ивановна
САМОЙЛОВ Давид Самуилович
САРАСАТЕ Пабло
СТРАДЕЛЛА Алессандро
СУРОВА Людмила Васильевна
СЛУЧЕВСКИЙ Николай Владимирович
СОКОЛОВ Александр Михайлович
СОЛОУХИН Владимир Алексеевич
СТОГОВ Илья Юрьевич
СЕН-САНС Камиль
СОКУРОВ Александр Николаевич
СТРУВЕ Никита Алексеевич
СОЛЖЕНИЦЫН Игнат Александрович
СИКОРСКИЙ Игорь Иванович
СУИНБЕРН Ричард
САВВА (Мажуко) архимандрит
САНАЕВ Павел Владимирович
СИЛЬВЕСТРОВ Валентин Васильевич
СТЕФАНОВИЧ Николай Владимирович
СОНЬКИНА Анна Александровна
СИНЯЕВА Ольга
СОЛОНИЦЫН Алексей Алексеевич
САЛИМОН Владимир Иванович
СВЕТОЗАРСКИЙ Алексей Константинович
СКУРАТ Константин Ефимович
СВЕШНИКОВА Мария Владиславовна
СЕНЬЧУКОВА Мария Сергеевна [ инокиня Евгения ]
СЕЛЕЗНЁВ Михаил Георгиевич
САВЧЕНКО Николай (священник)
СПИВАКОВСКИЙ Павел Евсеевич
САДОВНИКОВА Елена Юрьевна
СЕН-ЖОРЖ Жозеф
СУДАРИКОВ Виктор Андреевич
САММАРТИНИ Джованни Баттиста
САНДЕРС Скип и Гвен
СКВОРЦОВ Ярослав Львович
СТЕПАНОВА Мария Михайловна
САРАБЬЯНОВ Владимир Дмитриевич
СЛАДКОВ Дмитрий Владимирович
СТОРОЖЕВА Вера Михайловна
СИГОВ Константин Борисович
СТЕПУН Фёдор Августович
СЕНДЕРОВ Валерий Анатольевич
СВЕЛИНК Ян
СТЕРЖАКОВ Владимир Александрович
СТРУКОВА Алиса
СУХИХ Игорь Николаевич
ТЮТЧЕВ Фёдор Иванович
ТУРОВЕРОВ Николай Николаевич
ТАРКОВСКИЙ Михаил Александрович
ТЕРАПИАНО Юрий Константинович
ТОНУНЦ Елена Константиновна
ТРАУБЕРГ Наталья Леонидовна
ТАУНС Чарльз
ТОКМАКОВ Лев Алексеевич
ТКАЧЕНКО Александр
ТЕУНИКОВА Юлия Александровна
ТАРТИНИ Джузеппе
ТИССО Джеймс
ТРОШИН Валерий Владимирович
ТАХО-ГОДИ Аза (Наталья) Алибековна
ТАВЕНЕР Джон
ТОЛКИН Джон Рональд Руэл
ТРАНСТРЁМЕР Тумас
ТАРИВЕРДИЕВ Микаэл Леонович
ТЕПЛИЦКИЙ Виктор (протоиерей)
ТРОСТНИКОВА Елена Викторовна
ТОЛСТОЙ Алексей Константинович
ТУРГЕНЕВ Иван Сергеевич
ТЕПЛЯКОВ Виктор Григорьевич
ТИМОФЕЕВ Александр (священник)
ТИРИ Жан-Франсуа
ТАРКОВСКИЙ Арсений Александрович
ТЕЙЛОР Чарльз
ТАРАСОВ Аркадий Евгеньевич
ТЕРСТЕГЕН Герхард
ТАЛАШКО Владимир Дмитриевич
ТУРОВА Варвара
УЖАНКОВ Александр Николаевич
УОЛД Джордж
УМИНСКИЙ Алексей (священник)
УСПЕНСКИЙ Михаил Глебович
УЗЛАНЕР Дмитрий
УГЛОВ Николай Владимирович
УСПЕНСКИЙ Федор Борисович
УЛИЦКАЯ Людмила Евгеньевна
ФУДЕЛЬ Сергей Иосифович
ФЕТ Афанасий Афанасьевич
ФЕДОСЕЕВ Владимир Иванович
ФИЛЛИПС Уильям
ФРА БЕАТО АНДЖЕЛИКО
ФРАНК Семён Людвигович
ФИРСОВ Сергей Львович
ФЕСТЮЖЬЕР Андре-Жан
ФАСТ Геннадий (священник)
ФОРЕСТ Джим
ФЕОДОРИТ (иеродиакон) [Сергей Валентинович Сеньчуков]
ФОФАНОВ Константин Михайлович
ФЕДОТОВ Георгий Петрович
ФРАНКЛ Виктор
ФЛАМ Людмила Сергеевна
ФЛОРОВСКИЙ Георгий Васильевич (протоиерей)
ФОМИН Игорь (протоиерей)
ФИЛАТОВ Леонид Алексеевич
ФЕДЕРМЕССЕР Анна Константиновна
ХОТИНЕНКО Владимир Иванович
ХОМЯКОВ Алексей Степанович
ХОДАСЕВИЧ Владислав Фелицианович
ХАМАТОВА Чулпан Наилевна
ХАБЬЯНОВИЧ-ДЖУРОВИЧ Лиляна
ХУДИЕВ Сергей Львович
ХЕРСОНСКИЙ Борис Григорьевич
ХИЛЬДЕГАРДА Бингенская
ХОРУЖИЙ Сергей Сергеевич
ХЛЕБНИКОВ Олег Никитьевич
ХЕТАГУРОВ Коста Леванович
ХОРИНЯК Алевтина Петровна
ХЛЕВНЮК Олег Витальевич
ХИЛЛМАН Кристофер
ХОПКО Фома Иванович (протопресвитер)
ЦИПКО Александр Сергеевич
ЦВЕТАЕВА Анастасия Ивановна
ЦФАСМАН Михаил Анатольевич
ЦВЕЛИК Алексей Михайлович
ЦЫПИН Владислав Александрович (протоиерей)
ЧАЛИКОВА Галина Владленовна
ЧУРИКОВА Инна Михайловна
ЧЕРЕНКОВ Федор Федорович
ЧЕЙН Эрнст
ЧАЙКОВСКАЯ Елена Анатольевна
ЧЕХОВ Антон Павлович
ЧЕСТЕРТОН Гилберт
ЧЕРНЯК Андрей Иосифович
ЧЕРНИКОВА Татьяна Васильевна
ЧИЧИБАБИН Борис Алексеевич
ЧИСТЯКОВ Георгий Петрович (священник)
ЧЕРКАСОВА Елена Игоревна
ЧАВЧАВАДЗЕ Елена Николаевна
ЧУХОНЦЕВ Олег Григорьевич
ЧАВЧАВАДЗЕ Зураб Михайлович
ЧАПНИН Сергей Валерьевич
ЧАРСКАЯ Лидия Алексеевна
ЧЕРНЫХ Наталия Борисовна
ЧИМАБУЭ Ченни ди Пепо
ЧУКОВСКАЯ Елена Цезаревна
ЧЕЙГИН Петр Николаевич
ШЕМЯКИН Михаил Михайлович
ШЕВЧУК Юрий Юлианович
ШАНГИН Никита Генович
ШИРАЛИ Виктор Гейдарович
ШАВЛОВ Артур
ШЕВАРОВ Дмитрий Геннадьевич
ШУБЕРТ Франц
ШУМАН Роберт
ШМЕМАН Александр Дмитриевич (священник)
ШНИТКЕ Альфред Гарриевич
ШМИТТ Эрик-Эммануэль
ШАТАЛОВА Соня
ШАГИН Дмитрий Владимирович
ШУЛЬЧЕВА-ДЖАРМАН Ольга Александровна
ШТЕЙН Ася Владимировна
ШМЕЛЕВ Иван Сергеевич
ШНОЛЬ Дмитрий Эммануилович
ШАЦКОВ Андрей Владиславович
ШЕСТИНСКИЙ Олег Николаевич
ШВАРЦ Елена Андреевна
ШИК Елизавета Михайловна
ШИЛОВА Ольга
ШПОЛЯНСКИЙ Михаил (протоиерей)
ШМАИНА-ВЕЛИКАНОВА Анна Ильинична
ШВЕД Дмитрий Иванович
ШЛЯХТИН Роман
ШМИДТ Вильям Владимирович
ШТАЙН Эдит
ШОСТАКОВИЧ Дмитрий Дмитриевич
ШМЕЛЁВ Алексей Дмитриевич
ШНУРОВ Константин Сергеевич
ШОРОХОВА Татьяна Сергеевна
ШАУБ Игорь Юрьевич
ЩЕПЕНКО Михаил Григорьевич
ЭЛИОТ Томас Стернз
ЭКЛС Джон
ЭЛГАР Эдуард
ЭЛИТИС Одиссеас
ЭППЛЕ Николай Владимирович
ЭПШТЕЙН Михаил Наумович
ЭГГЕРТ Константин Петрович
ЭЛЬ ГРЕКО
ЭДЕЛЬШТЕЙН Георгий (протоиерей)
ЮРСКИЙ Сергей Юрьевич
ЮРЧИХИН Фёдор Николаевич
ЮДИНА Мария Вениаминовна
ЮРЕВИЧ Андрей (протоиерей)
ЮРЕВИЧ Ольга
ЯМЩИКОВ Савва Васильевич
ЯЗЫКОВА Ирина Константиновна
ЯКОВЛЕВ Антон Юрьевич
ЯМБУРГ Евгений Александрович
ЯННАРАС Христос
ЯРОВ Сергей Викторович

Рекомендуем

Абсолютная жертва Голгофы "Даже если Нарнии нет..." Вера без привилегий С любимыми не разводитесь Двери ада заперты изнутри Расцерковление Технический христианин Мифы сексуального просвещения Последие Времена Нисхождение во ад Христианство и культура Что делать с духом уныния? Что такое вера? Цена Победы Сироты напоказ Ты не один! Про ад и смерть Основная форма человечности Сложный человек как цель Оправдание веры Истина православия Зачем постился Христос? Жизнь за гробом Моя судьба Родина там, где тебя любят Не подавляйте боли разлуки Дом нетерпимости Сучок в чужом глазу Необразцовая семья Демонская твердыня Русский грех и русское спасение Кто мы? История моего заключения Мученик - означает "свидетель" Почему я перешла в православие Всех ли вывел из ада Христос? Что дало России православное христианство Право на мракобесие Если тебя обидели, бросили, предали В больничной палате Мадонна из метро Болезнь и религия Страна не упырей "Я был болен..." Совесть От виртуального христианства к реальному Картина мира Почему мои дети ходят в Церковь Божья любовь в псалмах Благая Весть Серебро Господа моего Каждый человек незаменим О судьбах человеческих "Вера - дело сердца" Антирелигиозная религия Пятнадцать вопросов атеистов Христианская жизнь как сверхприродная Можно и нужно об этом говорить Логика троичности "Душа разорвана..." Ecce Homo "Я дитя неверия и сомнения..." Мир, полный добра Крестик в пыли Все впереди Пасхальные письма Как жить с диагнозом Слишком поздно О страхе исповедания веры Единство несоединимого Убитая совесть Об антихристовом добре Чему учит смерть? Из истории русского сопротивления Религиозность Пушкина Тем, кто потерял смысл жизни Свет Церкви Рай и ад О Чудесах Книга Иова Светлой памяти Кровь мучеников есть семя Церкви Теология от первого лица Смысл удивления Начало света Как рассказать о вере? Право на красоту Любовь и пустота Осень жизни



Версия для печати

ХЕРСОНСКИЙ Борис Григорьевич ( род. 1950)

Поэзия   |   Интервью   |   Статьи   |   Проза   |   О Человеке    |   Аудио
ХЕРСОНСКИЙ Борис Григорьевич

Борис Григорьевич ХЕРСОНСКИЙ (род. 1950) - поэт, переводчик, психолог: ВидеоПоэзия | Интервью | Статьи | Проза | О Человеке | Аудио | Фотогалерея.

Борис Херсонский родился в Одессе. Окончил медицинский институт, специализировался в области клинической психологии. Сейчас заведует кафедрой клинической психологии отделения Одесского национального университета.

Борис Херсонский - один из самых популярных сейчас русскоязычных поэтов (с тех пор, как Одесса стала «заграницей», от этого тяжеловесного прилагательного никуда не деться). В 2008 году в Москве были изданы две его книги «Семейный архив» и «Вне ограды».
В каждом стихотворении Борис Херсонский рассказывает какую-то историю, и оттого его стихи, оставаясь поэтическим текстом, не делятся на цитаты. Он очень плодовит, каждое утро он публикует в своем интернет-блоге хотя бы одно новое стихотворение. Он, природный одессит, может писать весело и остро, но тяготеет к классической поэзии, и, слушая, как он читает стихи, понимаешь - классическая поэзия необходима, как хлеб.

..


Борис Григорьевич ХЕРСОНСКИЙ: поэзия

Борис Григорьевич ХЕРСОНСКИЙ (род. 1950) - поэт, переводчик, психолог: ВидеоПоэзия | Интервью | Статьи | Проза | О Человеке | Аудио | Фотогалерея.

***
Ассизи. Монастырь святого Франциска.
Фрески Джотто на блеклом небесном фоне.
Ангелы здесь появляются без особого риска.
Им хорошо в пространстве, как на древней иконе.


Праведника найти, что в стоге сена - иголку.
Что-то непоправимое свойственно нашим лицам.
Зная это, святой Франциск проповедовал волку
и разъяснял катехизис небесным птицам.


Но за нечестием в нас сохранилось что-то,
что позволяет длиться Божью терпенью,
что позволяет нам любоваться фресками Джотто,
радоваться органу и церковному пенью.


Оттого-то Судья Небесный не предъявляет иска,
хоть книги наших грехов расставлены в небе по полкам.
Оттого-то мы можем слушать святого Франциска
наравне с небесными птицами и просвещенным волком.


***
Вот что сказал Иосиф:

Я уже не прошу Живого Слова,
я прошу мертвого тела.

У меня есть сад,
а в саду пещера,
гроб, в который еще никто не положен,
пещера и камень у входа.

Я прошу мертвого тела,
потому что у меня есть пещера,
способная вместить мертвое тело.

А души, способной вместить Живое Слово,
у меня уже нет.

Вот что сказал Пилат:

Странно, неужели так быстро умер?

Быстро и ненадолго.

***
Эка невидаль - человек, согнувшись крест на себе несет,
распинается, умирает - сцена немая.
Чем он лучше тех, других, - двухсот или трехсот? -
над которыми в эту минуту рыдают, с крестов снимая?

Сколько по Римской империи расставлено смертных столбов,
сколько табличек прибито над головами казнимых,
умирающих в муках негодных рабов,
волею палачей над толпой возносимых?

И кому объяснишь, что ЭТОТ казненный - Небесный Царь,
а ту, что рыдает, назовут Небесной Царицей.
Что Голгофа - бессмертный храм, а крест - великий алтарь,
и всем, кто приносит жертву - воздастся сторицей.

2012

***
С факелами и оружием, с трубами и барабанами,
со взглядами, скорей любопытными, чем озлобленными,
новички с ветеранами со штыками трехгранными,
с выпученными глазами и веками воспаленными,
с пряничными предателями, праздничными колоннами –

сколько же нас, негодяев, собралось в Гефсимании
на Него одного - Он расскажет нам о страдании,
о разрушении Храма, о гибели, о рассеянии,
о поздней античности, о семи Вселенских соборах,
на которых еретики не побеждают в спорах.

Потому что победа и правда в этом мире - одно и то же.
А как в другом - Тебе лучше знать, Господи-мой-Боже.

***
Сыне Божий! Днесь к Твоим склоняюсь ногам.
Вечери тайной причастника прими меня, Иисус!
Потому что я не выдам Тайны Твоим врагам
и поцелуем предателя щеки Твоей не коснусь.

Но подобно разбойнику, распятому в оны дни,
скажу: Помяни меня, Господи! Во царстве Своем помяни.

***
Слушай мир, лежащий во зле:
се Царь твой грядет на молодом осле.

Он видит пушистые веточки вербы в дрожащих руках
старушек, и тонкую свечечку среди золотых лампад,
мерцающих в темноте. В каждый год и во всех веках
он входит в Иерусалим, Москву, Карлсбад,
Петровку, Каменку, Махачкалу,

ступают копыта на хитоны, лежащие на земле,
попирают ковры, лежащие на полу.

Слушай, мир! Се Царь грядет на молодом осле.
Его встречают наши прадеды, их отцы,
скитальцы, странники, пришлецы,
убийцы, скареды, подлецы,
доносчики, которым, знаете, - первый кнут.
Подошли бы поближе к Господу, но не рискнут.

Вдруг достанет проклятие, молонья, огненная стрела,
наполненная плачем и зубовным скрежетом мгла,
где грешники корчатся в чем мать родила.

Се Царь грядет - Он слышит с иных планет
все то же - щелканье счетов и звон монет,
жужжание кассовых аппаратов, видит миллионы очередей
к миллионам прилавков, он видит глаза людей,
дорвавшихся до товара, стремящихся поскорей
пройти мимо нищих, толпящихся у дверей.

Ибо нищих всегда имеете, а Меня не всегда.
Но каждый год в Рождество на небе дрожит Звезда,
и каждый день суета, нищета, тщета
тащится за Царем, протискиваясь во врата,
стражники начеку, пьяницы навеселе.

Слушай, мир! Се Царь грядет на молодом осле.

2009

***
Царь Небесный въезжает в город, который захвачен врагом.
Слышит крики "Осанна", но думает о другом.
О менялах, во Храме Господнем коротающих дни,
о предательстве, об аресте, о криках "Распни! Распни!",

о шествии на Голгофу, о крестных муках, о том,
как стоят в отдаленье зеваки с широко разинутым ртом,
с выпученными глазами, взирающими на крест.
Казнь есть лучшее зрелище - вовеки не надоест.

Царь небесный въезжает в город, вокруг толпится народ,
прокаженные, нищие, падшие, увечные, прочий сброд,
горбун гордится горбом, грешный гордится грехом.
Царь небесный на ослике в город въезжает верхом.

Люди толпятся, толкутся, люди "Осанна" кричат.
В тавернах от сковородок поднимется рыбный чад.
Запах свежего хлеба и дух скоромный, мясной.
Хороший, красивый город. В нем хорошо весной.

А ближе к лету - болезни, удушающая жара,
вечером лезет в ноздри неотвязная мошкара.
Ночью недвижен воздух и тягостны жаркие сны.
Хорошо, что Царю Небесному не пережить весны.

***
Был бы Ты здесь, Учитель, мой бы не умер брат.
- Не плачь, он воскреснет. - Знаю. Наставлена в вере.
В день последний - воскреснет. А ныне у райских врат
его душа, а тело лежит в пещере.

Оно, как младенец, спеленато. Слышен смрад.
Потому что четвертый день, как оно во гробе.
Потому что всякая плоть обречена на распад.
Всех переварит земля в ненасытной своей утробе.

Переварит и выплюнет кости. Но верю, в последний день,
воскреснет брат мой! Я и подумать не вправе
о том, что слово Твое рассеет смертную тень,
что эта болезнь - не к смерти, а смерть - только к Божьей славе.

***
Сорокадневного мальчика трехсотлетний старик
приемлет на руки, прижимает к впалой груди,
и Младенец заходится криком, и этот крик
означает для старца: Тебе пора, уходи!

Ты пережил современников - старых и молодых,
схоронил их внуков и правнуков; а народ ходил под ярмом
то греков, то римлян, то местных хищных владык
и торжественных первосвященников с их изощренным умом.

Ты и сам знаешь сто толкований на любое из слов,
сказанных Моисеем и, если верить молве,
в тысяче бритых, умащенных римских голов
не вместится то, что еврей умещает в своей голове.

Ты прожил в этом мире с избытком, на что тебе сдался он?
Ты видел Спасенье, которого не знал ни один пророк.
Как прежде - сияет Храм, громоздится гора Сион,
а триста лет для мужчины - достаточный срок.

Канун Сретенья, 2011

***
Закрыв глаза, я ясно вижу, как
посередине Храма, рядом с Девой
стоит старик с Младенцем на руках,
с молитвою, ко Господу воздетой.

Он возвещает: Плоть моя слаба.
Все сущее мне кажется немилым.
Но ныне отпускаешь Ты раба,
Владыка, со спокойствием и миром.

Я не привязан к людям и вещам,
ни к ангелам во Царствии Небесном.
Владыка! Все, что ты мне обещал
сошлось в одном Младенце бессловесном.

Мне уходить пора. Но скорби нет.
Ты дал мне утешенье в час ухода.
Я ощутил Спасение и Свет,
я видел славу Твоего народа.

***
Говорят, в эту ночь вся вода свята,
и стоит в реке подо льдом
первозданная чернота,
как под белою крышей дом.

Душе навстречу плывет, не спеша,
рыба-ихтиос - символ Христа,
и если не встретит ее душа,
то дальше плывет пуста.

Свисает из проруби леска с крючком,
левее расставлена сеть.
Семенят по снегу священник с дьячком
над прорубью славу петь.

Что море увиде и побеже,
Иордан обратися вспять,
зимы половина прошла уже,
но тому, кто упал - не встать.

Мир лежит во зле средь пустых лесов,
плохо скроен, да крепко сшит.
Вечность заперта на засов
и никто отпирать не спешит.

18-19.02.08

***
Свята вода и с ней весь мир подводный,
шары из рыб, кораллы и моллюски,
прозрачный осьминожка беспородный,
креветки и медуз огромных сгустки,
все скопище - до мелкого планктона.

Свята вода в трубе водопроводной -
откроешь кран - и не услышишь стона:
прольется благодать струей холодной.

Омой лицо и может быть прозреешь,
и все хворобы облегчатся разом.
А то смотри - как быстро ты стареешь,
спина согнулась, помутился разум.

Кто, глядя на тебя сегодня, скажет,
что это тело тоже было храмом?
Как празднует народ, тебе покажет
негодный телик с выпуклым экраном:

ныряет, не забыв перекреститься,
плечистый парень в ледяную прорубь...

Ни на кого не хочет опуститься,
кружит, кружит под небом белый голубь.

2011

***
Волхвы иным путем возвратятся в страну свою.
Пастухи вернутся к отарам. Овцы пойдут под нож.
Мария сядет за прялку, поскольку в этом краю
женщины заняты делом. Прогибаясь под тяжестью нош,

перебирая ногами, ослик уйдет в никуда,
Иосиф вернется к старинному плотницкому ремеслу.
По тем же холмам пройдут иные стада.
Ирод умрет, но солдаты будут прислуживать злу.

Младенец станет Ребенком, смышленым не по годам.
Будет творить чудеса и помогать отцу.
Ангелы разлетятся по райским плодовым садам.
Харчевни откроют двери страннику и пришлецу.

Жертвенные животные будут на алтаре
сгорать, посылая к небу жирный, тяжелый дым.
Благоуханье, приятное Господу. Во дворе
Храма будут менялы заниматься делом своим.

На тридцать лет все войдет в привычную колею.
Каждодневный унылый труд приносит доход и тоску.
Мария сидит за прялкой, напевая песню свою.
Иисус и Иосиф к доске прилаживают доску.

***
Пробудитесь, цари! Поднимайтесь скорей!
Здесь, на Ближнем Востоке свергают царей,
волокут и дырявят затылки
из советских лихих пистолетов. Народ
помутился, как разум, повсюду разброд
и шатания, гнев, перекошенный рот
и от страха трясутся поджилки.

Пробудитесь, цари! Вот в окошко звезда,
воссияла. Восстаньте, спешите туда,
где по тучным равнинам гуляют стада,
не боясь ни волков, ни разбоя.
Где на тонкой свирели играет пастух,
где под взглядами высохших, гнутых старух
детвора хорошеет собою.

Там над мягкой травою летит светлячок.
Там над яслями ослик стоит и бычок.
Как подумаешь - жалкий, пустынный клочок,
территории, столь отдаленной,
что в имперской столице забыли о ней,
станет центром Вселенной - на несколько дней
изменившейся и просветленной.

Безоружные стражи младенчески спят.
Ходят рыжие львы среди белых ягнят.
Мясники без работы. Людей не казнят
палачи. Не стесняют свободы
ни оковы, ни стены. Деревья цветут
и плоды созревают, и зерна дают
небывалые пышные всходы.

Возрождается жизнь из-под каменных плит,
и уже ничего никогда не болит,
и Младенец прекрасный тихонько гулит
на коленях Царицы Небесной.
И такой несказанный повсюду покой!
раз в Историю может случиться такой
под ужасною звездною бездной.

На пропитанной кровью и ложью земле,
где живут в тесноте и плодятся в тепле,
где расставлены крепости, как на столе
перед ужином скудным - посуда,
остается надеяться на чудеса.
Вот, ключи принесут, отворят небеса
и Звезда воссияет оттуда.

январь 2012

***
Итак, Он родился в яслях, в пещере, среди
скотов, из которых живописцы избрали осла и вола.
Вечность зияла что позади, что впереди.
Звезда сияла, за собою людей вела.

Шли за звездой, как за пастухом - стада.
Вот так, теснишься, слушаешь дудочку, топчешь траву.
Куда бы ни шел, в декабре ты придешь сюда,
к пещере, к Марии, Иосифу, улыбнешься волхву.

Во плоти, в терракоте, мраморе, наконец,
в пластике, гипсе, на дереве или холсте.
На зримой материи незримый стоит Отец.
Сын – в колыбели, на престоле и на кресте.

Все это одновременно, ибо времени больше нет,
кончилось, как сахар в банке, или курево. Лень
выйти, чтобы купить на углу. Тьма и свет
слились и забыли, что Он разделил их на ночь и день.

2009

***
И сделался великий гул.
И языки огня спустились
на их главы. Господь взглянул
на верных слуг. Жизнь распрямилась.

И, как ручьи в один поток,
слились наречья. Весть благая
понятна, в каждый уголок
ума свободно проникая.

Охапка ароматных трав
и полевых цветов напомнит,
Кто обновит в тебе дух прав
и сердце чистотой наполнит.

Охапка ароматных трав.
Земля качнулась под стопою.
Как донести, не расплескав
вину свою перед Тобою?


Из Екклезиаста

И помни Бога своего
в дни юности твоей,
чтобы не проклял ты Его,
дожив до худших дней.

Дней, о которых скажешь: нет
мне радости от них.
Я сам - не тот, и солнца свет
не тот в глазах моих.

И вслед за проливным дождем
приспеют облака,
и стерегущие твой дом
уйдут наверняка,

и одряхлеет сильных плоть,
хребет согнет в дугу,
И будет некому смолоть
твое зерно в муку.

Закроешь двери на засов –
подальше от греха,
и утром встанешь в шесть часов
по крику петуха.

Ибо уходит человек
в последний, вечный дом,
и десять плакальщиц-калек
стоят перед окном.

Спеши, пока не прервалась
серебряная нить,
и золотую перевязь
ты можешь сохранить.

Пока журавль с бадьей стоит
над срубом и пока
кувшин последний не разбит
тобой у родника.

Пока не кануло во тьму
земное естество,
и не вознесся дух к Тому,
Кто дал тебе его.

1984

***
Дворик, вместившийся в рамах оконных
между иконой и белой плитой.
Ветка в пупырышках светло-зеленых,
маленький купол и крест золотой.

Дни за неделю заметно длиннее,
жаль только, годы совсем коротки.
Небо безоблачно – Богу виднее:
дворик, старухи, цветные платки.

Ты, для Себя сохраняющий горстку
старых домов – низкорослых, жилых,
купол, что сверху – не больше наперстка,
не отличаешь особо от них.

Ко Всехскорбященской, что на Ордынке,
сходятся люди – вдвоем и втроем.
Души плывут, как весенние льдинки,
Дух омывает их, как водоем.

Вижу чертог Твой украшенный, Спасе,
но одеяния нет, чтоб войти.
Темные складки души в одночасье
сам, Светодавче, разгладь, просвети.

Нет мне спасения, разве что чудо.
Нынче не шьют покаянных рубах.
Корочкой, словно во время простуды,
ложь запеклась у меня на губах.

***
К пустому колодцу люди за водой не идут
согласно народной мудрости. Но я оказался тут,
у провала, где зачерпнуть можно только одно:
лязг пустого ведра, ударившегося о дно.
Этого мне и надобно, чтоб по замершим губам
легко струилось ничто с небытием пополам,
Ибо душа, в отличие от потока, должна
знать название моря, куда впадает она,
в отчаянье - для начала, двигаясь под уклон
в тесном скалистом русле, не встречая особых препон,
отражая фигуры женщин, которые скорбно несут
наполненный ароматами драгоценный сосуд.
Я знаю, они повстречают двух крылатых мужей,
чьи перья грозно сверкают, как лезвия ножей,
и ослепляющий свет им просияет в ответ
на безмолвный вопрос: «Не ищите, Его здесь нет!
Видите плат на камне и гробные пелены
величьем Его отсутствия как елеем напоены?
Камень в полночь отвален, и пещера - пуста.
Так почему ты печален, не нашедший Христа?»

ИКОННАЯ ЛАВКА
Иоанн Богослов в молчании. ХIХ век. Суздальские письма


Слово было в начале. О том, что случилось потом,
было сказано много. Сияет свет среди тьмы,
и тьма не объяла его. Глина ложится пластом,
сверху глины – земля, в которую ляжем мы.

Отсюда любовь к земле и ее гробам.
Плюс невечерний свет, и в его луче
упрямый старец, прижавший палец к губам,
над раскрытой книгой, с ангелом на плече.

Из цикла “Procession with carols”

Не так уж прочно время. И разлом
не пролегает меж добром и злом:
по обе стороны достанет лиха.
Но эта ночь наполнена теплом.
Мария что-то напевает тихо.

Иосиф с пастухами в стороне
степенно рассуждает о войне
и численности римских гарнизонов.
Несладко жить в захваченной стране.
Все куплено. Никто не чтит законов.

И кто всегда орудовал мечом,
здесь предпочтет весы, худую меру…
Мальцам – и тем известно, что почем,
кому продать достоинство и веру…
В пещере ждут, пока Звезда лучом
дотянется – и озарит пещеру.

Архангел Михаил. Начало XIX века.
Русский Север


Красный всадник на красном коне. В одной
руке – кадило, в другой – златая труба.
Оба крылаты. Сияют латы. Вихрь неземной
легкую прядь сдувает со лба.

Распластанный Сатана в озере из огня.
Черная маска на брюхе. Пламя крушит дома,
подбирается ближе. Сейчас поглотит меня
вечный огонь, в котором вечная тьма.

Тот же вечный огонь у обелиска жгут,
рядом напрягшись, стоит выпрямленный часовой.
Архангел знает, зачем человечек поставлен тут.
Архангел страшен. Солдатик хорош собой.

Словно льдина на огненном озере, на куски
расколовшись, из-под ног уходит страна.
Божья рука из облака (верхний угол доски)
протягивает чашу. Выпей ее – до дна.

***
По тонкому мостику, соединяющему два берега небытия,
мама ведет ребенка от «до» к «после»,
говорит, не оглядывайся, мальчик, не смотри вниз,
не смотри вперед, а смотри ввысь -
там звезды и ангелы,
там добрый Боженька,
там Власти и Престолы, Начала и Господства,
Херувимы и Серафимы.
И Силы, мама, ты забыла! - говорит мальчик.
Не забыла - говорит мама - просто не успела сказать.


Борис Григорьевич ХЕРСОНСКИЙ: интервью

Борис Григорьевич ХЕРСОНСКИЙ (род. 1950) - поэт, переводчик, психолог: ВидеоПоэзия | Интервью | Статьи | Проза | О Человеке | Аудио | Фотогалерея.
   

- Книгу "Семейный архив" Вы посвятили истории своего рода. Но сегодня большинство людей не помнит про свои исторических корни. Как такая беспамятность сказывается на психическом состоянии человека? Может быть, без прошлого легче?
- Чингиз Айтматов в романе «Буранный полустанок» описал людей, у которых насильственно отнимают память для того, чтобы сделать их рабами. Я думаю, что очень хорошо понял Айтматов - для того чтобы люди могли быть хорошими рабами, они не должны помнить, они не должны иметь корней. С точки зрения психологии потребность в корнях и потребность в том чтобы знать свое прошлое одна из бытийных экзистенциальных потребностей человека.

- Ваши стихи иногда строятся таким образом: дается пасторальная красивая картинка, но постепенно сквозь нее начинает проступать что-то вроде офорта Гойи. Такое впечатление, что вы как-то остро чувствуете невидимый мир, который борется за душу человека. Это профессия психотерапевта развила такой взгляд на человека, на реальность? А может быть, это религиозное воспитание?
- Я думаю, что и то, и другое. Дело в том, что любая пасторальная картинка - это всего лишь маска, это всего лишь что-то идеализируемое, не соответствующее ни духовной реальности, ни физической. И если ты рисуешь только такую картинку, ты лжешь, а кто отец лжи мы хорошо знаем.

- Насколько корректно расхожее сравнение стихов с исповедью?
- И то, и другое - настоящее, когда искреннее и то и другое должно задевать какие-то болезненные глубинные струны. В каком-то смысле мое творчество тоже можно назвать исповедью. За себя и за других. В моем творчестве есть и биографические стихотворения. Любой доктор тоже имеет право на свою боль.

- Что такое поэзия с точки психотерапевта?
- Моя точка зрения не отличается от точки зрения обычного человека. Не существует специальной психотерапевтической точки зрения на поэзию. Я знаю одного человека, который пытается лечить пациентов своими стихами и честно говоря, это не хороший терапевт. Это неправильный лекарь.

- Вы прописывали бы стихи как лекарство? Или, наоборот, людей каких-либо психологических типов остерегали бы от изящных искусств?
- Никогда и никого я бы от этого не предостерегал Настоящая поэзия - это трудный болезненный опыт, но любой человек, мне кажется, должен идти вглубь, а поэты знают обычно довольно много или чувствуют много.

- Может ли хоть в какой-то мере психотерапевт заменить священника? И бывает ли случаи, когда священник отправляет свое духовное чадо к психотерапевту?
- Нет. Священник занимается духовной стороной жизни человека, а психотерапевт - душевной. Если психотерапевт старается влиять на духовную сферу человека, а это хотят делать многие психотерапевты, они либо занимаются не своим делом, либо им нужно сменить профессию.

- Можно ли религиозный опыт описывать в стихах? Можно ли делать стихотворные переложения Евангелия?
- Я бы никогда не стал перелагать стихами Евангелие, потому что это не тот текст, который можно перелагать стихами. Но есть книги Библии, которые изначально были написаны стихами, например, Псалтирь.

- А что для Вас церковнославянский язык? Лучше поэтам его не трогать? Или наоборот вводить его в современный литературный язык?
- Здесь у меня четкое мнение - современная поэзия способствует жизни этого прекрасного языка. Если это делал Пушкин, если это делал Тютчев, то почему мы не можем? Но на сегодняшний день он не жизненный, никто на нем не говорит. Когда спрашиваю у моих студентов, психологов: «Что означает слово «лик?», они говорят что это - лицо, или лицо на иконе. А вот Ломоносов писал: «Я буду петь в гремящем лике». То, что «лик», это хор - сейчас не знает никто.

-А Вы любили литературу в школе?
- Любил. И сейчас люблю. Пушкина, Тютчева, Фета, Державина, Ломоносова, люблю поэзию 18 века. Но не благодаря школьной программе. «В начале произведения поэт призывает музу и просит ее вдохновить его на создание высокохудожественного произведения с узким общественным звучанием» - это о чем? Это об оде Пушкина:

Беги, сокройся от очей,
Цитеры слабая царица!
Где ты, где ты, гроза царей,
Свободы гордая певица?
Приди, сорви с меня венок,
Разбей изнеженную лиру...
Хочу воспеть Свободу миру,
На тронах поразить порок.


 А процитировал я строки из тогдашнего учебника литературы.

Источник: nsad.ru С Борисом Херсонским беседовала корреспондент «НС» Алиса ОРЛОВА.


Борис ХЕРСОНСКИЙ: статьи

Борис Григорьевич ХЕРСОНСКИЙ (род. 1950) - поэт, переводчик, психолог: ВидеоПоэзия | Интервью | Статьи | Проза | О Человеке | Аудио | Фотогалерея.

ДЕПРЕССИЯ. ЧТО ДЕЛАТЬ С ДУХОМ УНЫНИЯ?

О депрессиях сейчас говорят постоянно, при этом шарахаясь из крайности в крайность: то уверяют, что на самом деле это грех уныния и спастись можно только постом и молитвой, то отрицают всякую духовную причину таких состояний, любую хандру считают необходимым лечить таблетками. Как же различить, где еще уныние, а где уже депрессия? Как помочь больному человеку? Могут ли Церковь и медицина быть тут союзниками? Об этом размышляет заведующий кафедрой клинической психологии Одесского национального университета Борис Григорьевич Херсонский.

Когда я только начинал работать в областной психиатрической больнице, меня пригласила в гости А. М., моя бывшая школьная учительница, отношения с которой у нас всегда были дружескими.

Муж М. (назовем его Володя) находился в соседней комнате, но к нам не вышел.

- Он не в духе в последнее время, - сказала А. М., - я хочу, чтобы ты поговорил с ним. Я никак не могу до него достучаться...

- В последнее время - это сколько? - спросил я.

- Месяца четыре, - вздохнула она.

Оказалось, что Володя за это время успел уволиться, перестал читать книги, не следит за собой... Ситуация была почти ясна еще до того, как я увидел больного... Но Боже, что я увидел!

В комнате, куда я зашел, стоял запах, который часто бывает в домах престарелых. Но Володе немногим за сорок! Сам он сидел в скорбной позе, опустив голову, на незастеленной постели. Выражение его лица... В то время была популярная в нашем врачебном кругу книга «Лицо больного» - альбом чрезвычайно выразительных фото-графий. Фотоснимок Володи вполне мог бы украсить в этом альбоме раздел «Депрессии». На мои вопросы он отвечал тихо и односложно. Когда я замолчал, замолчал и он и уже не проронил ни слова. Среди сказанных им немногих фраз были две: «жизнь кончена», а также «я во всем виноват, я не заслуживаю, чтобы со мной говорили».

Выйдя в гостиную, я сказал А. М., что ее муж тяжело психически болен и нуждается в лечении в психиатрическом стационаре. В крайнем случае он должен начать принимать антидепрессивные препараты дома, под моим строгим наблюдением. Но все же лучше в стационар. Потому что в таком состоянии люди могут добровольно уйти из жизни.

Ответ А. М. поразил меня. Из ее слов следовало, что в больницу она мужа никогда не положит, потому что это «предательство». А лекарства «разрушают печень», поэтому она обойдется без лекарств... На мои слова А. М. отреагировала, как на... оскорбление.

Через полгода мне рассказали, что Володя покончил с собой. Отношения с А. М. у меня восстановились спустя много лет. О Володе мы никогда не говорили.

Я часто вспоминаю эту историю, когда меня, врача-психиатра, просят рассказать о депрессиях.

Предрассудки

Первое, что я всегда подчеркиваю: депрессия - это очень серьезно и очень опасно. Люди не всегда понимают это, поскольку слово «депрессия», как многие другие медицинские психиатрические термины, имеет и чисто бытовое значение. Любая подавленность, любое дискомфортное психическое состояние, любое переживание горя, утраты в быту могут быть названы депрессией. Если применять этот подход, то любому человеку знакомы депрессивные состояния. В том числе и совершенно беспричинные:

Хандра ниоткуда, на то и хандра,
Когда не от худа и не от добра…

(Поль Верлен, перевод Бориса Пастернака).

Сама природа может повергнуть в депрессию - цитирую то же стихотворение:

О дождик желанный, твой шорох - предлог
Душе бесталанной всплакнуть под шумок.


Поэтому бытовое понимание депрессии подчас распространяется и на те, увы, нередкие случаи, когда все уже очень серьезно с медицинской точки зрения.

Отправить пациента на лечение в стационар и даже просто дать ему необходимое лечение на дому родственникам мешают предрассудки. Самый тяжелый предрассудок - это неверие в реальность психического заболевания. Все это просто «глупости», «выдумки», пациент должен «взять себя в руки»…. Увы, пациент скорее наложит на себя руки.

Второй предрассудок касается психиатрического стационара: больница приравнивается к тюрьме, а лечение - едва ли не к камере пыток. В наших условиях - да, обстановка в больнице не лучшая. Но стационарное лечение - печальная необходимость. И еще одно: для пациента и обычный мир - тюрьма и камера пыток. Перемены для него далеко не так заметны, как для нас.

Третий предрассудок: лекарства - это «химия», они «разрушают мозг», «делают человека больным». Это касается, разумеется, не только антидепрессантов. Так же относятся и к обычным антибиотикам, которые часто бывают совершенно необходимы! Чем только не лечатся наши люди! Один из депрессивных пациентов лечился водкой, смешанной с оливковым маслом. У него была брошюра, в которой точно расписывались пропорции этой смеси…

Да, лекарства современной психиатрии не всемогущи. Но они высокоэффективны. Последние поколения антидепрессантов значительно лучше переносятся, чем старые препараты, и не вызывают привыкания. Их появление - результат работы сотен ученых, людей, которыми руководило желание употребить данный Богом ум и талант во благо ближнему. Нельзя пренебрегать этим бесценным даром.

С медицинской точки зрения

Теперь о том, что же психиатры понимают под депрессиями. Конечно, в рамках популярной статьи незачем глубоко вдаваться в детали, но общие вещи следует знать всем - ведь у каждого могут оказаться родственники или друзья, подверженные депрессиям, и надо понимать, что же с ними происходит.

Начну с того, что понятие «депрессия» следует употреблять только во множественном числе - «депрессии». Эти состояния разнятся по тяжести - говорят о «большой» и «малой» депрессии (дистимии), и это различие касается не только тяжести симптомов. Различны депрессивные состояния и по чисто клиническим проявлениям: так, выделяют меланхолическую депрессию и тревожную, в зависимости от преобладания тоски или тревоги, соматизированную депрессию, когда пациент предъявляет преимущественно физические жалобы. Есть даже «депрессия без депрессии» или «депрессия с улыбкой», когда достаточно тяжелые депрессивные переживания остаются скрытыми для окружающих до момента, когда больной предпринимает суицидальную попытку…

С медицинской точки зрения депрессия - это не всегда болезнь, а довольно часто «синдром», то есть совокупность связанных между собой симптомов. Симптомы могут быть разными - тоска и тревога, потеря интереса к повседневным делам, неспособность испытывать удовольствие, потеря смысла жизни, чувство виновности, ничтожества, невозможность видеть хоть что-либо хорошее в жизни, замедление мышления и речи.

Разумеется, только врач-специалист может соотнести переживания больного с тем или иным психическим расстройством, в том числе и депрессией. Но и обычный человек может в общих чертах понять и прочувствовать переживания ближнего. Беда в том, что мы почему-то слепы в отношении переживаний особо близких нам людей, часто не замечая или бессознательно отрицая то, что ясно видно со стороны.

Могут ли тяжкие жизненные обстоятельства вызвать депрессию? Могут. Обычно это - утраты, потеря близкого человека, потеря работы, потеря Отечества…. Утрата веры, наконец. При этом речь не только о вере в Бога. Парадоксально, но утрата веры в коммунизм также была причиной депрессий у преданных адептов всепобеждающего учения. Оплакивание утрат («горевание») может достигнуть клинического уровня. Тогда мы говорим о «реактивной депрессии». Для нее характерно развитие после психической травмы, кроме того, содержание депрессивных переживаний отражает характер психической травмы. И если обстоятельства меняются, либо просто с течением времени, симптоматика таких депрессий ослабевает.

Но в смысле возможности самого тяжелого осложнения депрессии, суицида, реактивные депрессии так же опасны, как те, которые исходят изнутри психики - их называют эндогенными.

Причины эндогенных депрессий сегодня видят в нарушении обмена в нервной ткани. Но вот почему это происходит, науке пока до конца не ясно.

Несомненно одно: то, что на первый раз представляется чисто духовным страданием, впадением в грех уныния, может иметь чисто физические, телесные причины, то есть является болезнями «по плоти». И лекарства - антидепрессанты - оказывают на таких пациентов более явное действие, чем разговор, внушение или нравоучительная беседа.

Что делать и чего не делать

Из этого вовсе не следует, что с депрессивными пациентами не следует разговаривать, вразумлять и поддерживать их. Больных следует выслушать, позволить им свободно выразить свои мысли и чувства. Телесное всегда должно идти рядом с духовным и душевным - нельзя пренебречь ни одной из этих сторон человеческой психики.

Но вот чего делать не нужно! Если пациент говорит о самоубийстве, нельзя запугивать его, повторяя известные канонические правила о погребении самоубийц. Во-первых, такие пациенты уже считают себя безвозвратно погибшими, осужденными. И еще одно сообщение о том, что они на пороге совершения непростительного греха, может только укрепить их в ужасном намерении... Гораздо действеннее позитивные увещевания: Бог любит их и не хочет их смерти. И вы, ближние, любите депрессивного больного и хотите, чтобы он жил. И еще одна причина, по которой не следует угрожать пациенту вечными муками. Если такой пациент и совершит самоубийство, то он подпадет под единственное исключение из запрета на христианское погребение самоубийцы - «аще только изумлен бысть, сиречь вне ума своего». Больной с тяжелой депрессией, увы, не всегда отвечает за свои поступки…

Порой спрашивают: а может ли быть полезна в таких случаях «дистанционная психотерапия», то есть общение больного с психотерапевтом по Интернету? Ответ короткий: нет. Если при депрессии психотерапия и помогает, то только лицом к лицу.

В быту говорят о тяжелых и легких депрессиях. Официальные классификации говорят о «большом» и «малом» депрессивном эпизоде. Хотя так называемую «малую» депрессию (дистимию) эпизодом не назовешь. Она обычно имеет затяжной характер и с трудом поддается как медикаментозному, так и психотерапевтическому лечению. Один из диагностических критериев говорит сам за себя: «за последние два года период облегчения ни разу не продолжался более двух месяцев». И хотя психотерапия в таких случаях не всегда эффективна, пациент особо нуждается в человеческой эмоциональной поддержке. Обычно в этих случаях депрессия тесно связана с особенностями личности и характера.

Больные же в состоянии «большой депрессии», особенно - меланхолической, внешнему воздействию чаще всего недоступны. Иногда они просто неподвижно сидят, уставившись в одну точку, со скорбным выражением лица, вообще не отвечая либо односложно отвечая на вопросы близких. Только при улучшении состояния они начинают говорить… Но что они говорят! Они считают себя худшими людьми на земле. Они совершили страшные, непростительные преступления. Они ничтожны. Они заслужили самую суровую кару. И не только они, но и все их родственники. Собственно, мира уже не существует. И сами они сгнили изнутри, разрушены, как трухлявое дерево, как раздавленная птица...

Не заметить глубокой депрессии невозможно. Но вот сам пациент не отдает себе отчета в причине своих переживаний, депрессивный мир для него абсолютно реален. И даже когда сам по себе приступ депрессии проходит, пациент сохраняет воспоминания о нем, и те взгляды, которые он приобрел во время депрессии, становятся его новым мировоззрением…

Больной в состоянии глубокой депрессии обязательно должен лечиться и чаще всего - стационарно. Более того, и в стенах стационара такие пациенты часто нуждаются в особом наблюдении. Но, увы, родственники больных зачастую не могут этого понять и принять.

Как отличить?

И все же - как отличить настоящую депрессию от обычного плохого настроения или от печали? Повторюсь, это не всегда легко сделать. Но я бы порекомендовал обратить внимание на следующие признаки. Во-первых, объективное изменение состояния человека. То есть всем окружающим понятно, что с ним что-то происходит. Второе - устойчивость плохого настроения: оно тянется днями и неделями и сохраняется в течение всего дня. Возможны некоторые улучшения к вечеру, но утро - обычно самое тяжелое время. Третье - отсутствует психологически понятная причина для плохого настроения, к примеру, утрата близкого человека.

Непостоянный, но очень важный признак - равнодушие человека к окружающему, потеря интереса к своим обычным делам, невозможность хоть как-то отвлечься от мрачных мыслей. Человек в печали ищет собеседника, депрессивный пациент - уединения. Это, правда, не относится к тревожной депрессии, когда существует видимость стремления к общению. Но само общение сводится к постоянному повторению депрессивных жалоб. Собеседника своего такие люди не слышат.

Депрессивные пациенты часто теряют в весе. Они перестают следить за собой, это особенно заметно, если ранее человек был аккуратен и чистоплотен.

Депрессивный больной может лечь в постель, не сняв одежду, либо вообще не расстилает постель. Разговоры о смерти и о самоубийстве также - важный признак. К этим разговорам следует отнестись со всей серьезностью. Существует миф о том, что если кто-то говорит о суициде, то никогда его не совершит. Если бы так! На самом деле любые заявления о том, что человек хочет уйти из жизни, нужно рассматривать как грозный симптом.

И еще один, самый важный для верующих, признак - отсутствие надежды. «Во дни печальные Великого поста» Церковь напоминает нам о смерти, о нашей греховности и неизбежности наказания за нераскаянный грех. Обо всем этом говорит и депрессивный пациент. Но мы верим в целительную силу покаяния и в прощение Господа. Депрессивный пациент верит в Бога карающего, но не милосердного и прощающего.

Что же делать? Если пациент не хочет обращаться к врачу и нет оснований для неотложной госпитализации, то врача можно пригласить на дом. Врач разъяснит родственникам ситуацию и даст необходимые рекомендации. Но помните - многое зависит от вас, близких людей. Терпение, постоянная доброжелательность и забота о депрессивном больном принесут свои плоды.

Церковный ракурс

Есть еще один предрассудок, характерный уже для людей верующих. Мол, медицина - от лукавого. Уповать нужно только на Церковь, таинства, пост и молитву. Да, верующий человек уповает на Бога, и вера укрепляет его. Но почему нужно пренебрегать врачебной помощью? Вспомним - целитель Пантелеимон изображается с ларцом, в котором находятся лекарства. Врачом был апостол и евангелист Лука (см. Кол 4:14). А Косма и Дамиан были хирургами. И святой двадцатого века, святитель Лука (Войно-Ясенецкий) был врачом - и каким!

Еще хуже обстоят дела, если больной - человек неверующий, а родственники тянут его в церковь. При этом таинства низводятся до уровня магических процедур…. Сколько раз я с этим сталкивался!

Если в депрессию впадает верующий, воцерковленный человек, роль хорошего духовника трудно переоценить. Но было бы прекрасно, если бы врач и духовник могли идти в заботе о таком пациенте рука об руку. Об этом писал в «Пастырском богословии» архимандрит Киприан (Керн). В старом издании «Настольной книги священника» (восьмой том), была обстоятельная и очень ценная статья о пастырском душепопечении в случаях душевных заболеваний. Есть и прекрасные современные книги, которые, увы, теряются в потоке полупрофессиональных душеспасительных брошюр, где каждое психическое заболевание увязывается со смертным грехом. При этом для каждого, мол, заболевания грех особый. Для шизофрении - грех гордыни, а для депрессии, разумеется, грех уныния.

Читая подобные книги, трудно не впасть в другой известный грех - грех осуждения.

Да, как христианин, я убежден: у депрессии могут быть духовные причины, и болезнь, имеющая физиологические предпосылки, зачастую обнажает эти духовные причины, открывает их заболевшему человеку. Но усвоить урок депрессии человек может, только выйдя из этого состояния, оглянувшись на пройденный путь…

Источник: ФОМА  О православии для широкой аудитории


ЗАПИСКИ ПСИХИАТАРА

Избранные размышления о болезни, «опиуме народа» и шестом чувстве


Записи, которые размещает в своем блоге врач-психиатр Борис Херсонский, трудно определить одним словом. Это одновременно и заметки известного литератора и поэта, и фрагменты большого пласта воспоминаний о нашей недавней советской истории, и размышления врача, который стал верующим еще в атеистические времена. С позволения Бориса Григорьевича, мы публикуем лишь некоторые из его записей, хотя понимаем, что для читателя это будет всего лишь прикосновение к теме, достойной целой книги. И мы надеемся, что у одессита Херсонского такая книга когда-нибудь появится.

А чего они гимны воспевают?!

Для многих моих коллег сама по себе религиозность была признаком начинающейся шизо­френии. Да и теперь некоторые коллеги воспринимают религиозность именно так. У меня была пациентка с анорексией (болезненное снижение аппетита, приводящее к истощению) - очень чувствительная, образованная, религиозная девушка. Мать решила «получить второе мнение» и повела ее на консультацию к другому врачу. Тот сказал так: «Она больна, потому что - православная». Мама и сама была верующей женщиной. Поэтому после консультации она впала в шоковое состояние, и мне пришлось какое-то время поработать и с ней.

Ходовое нынче среди интеллигенции выражение «православие головного мозга» выдает ту же застарелую установку в еще более гипертрофированном варианте: православие не признак болезни, оно само по себе болезнь. Мои друзья забывают, что с тем же успехом можно сказать: «либерализм головного мозга», «атеизм головного мозга».

Борис Григорьевич Херсонский Родился в 1950 году, живет на Украине, в Одессе. Известный современный поэт, автор нескольких книг и многочисленных журнальных публикаций (в том числе и в «Фоме»). Врач-психиатр, кандидат медицинских наук, заведующий кафедрой клинической психологии Одесского национального университета. Принял крещение и воцерковился в 1970-е годы.Многие духовники не благословляют своих чад принимать лекарства и лечиться у специалистов. Печатаются книги, в которых психическая болезнь объясняется греховностью. Все это вопреки тому, что я когда-то читал в «Настольной книге священника», где работа с душевнобольными была выделена в особую главу. Автор - священник, наверняка имеющий медицинское образование и практический опыт работы врача-психиатра. Для него нет сомнений в том, что психические болезни существуют, он считает, что пастырское душепопечение о больных психически должно сочетаться с нормальным, научно обоснованным лечением. К сожалению, не все духовники понимают эту простую истину….

Но я хочу вернуться в то время, когда работал в областной психиатрической больнице. Свою религиозность я скрывал. Однажды «прокололся». Мой друг подарил мне серебряное колечко с образком и надписью «от святаго преподобнаго Серафима Саровского». Этот кольцо я носил, пока его не заприметил зоркий старший врач больницы, строго потребовавший, чтобы я кольцо снял. И я малодушно снял кольцо. Оно тут же потерялось - это было наказание Божье за трусость, весьма легкое, но - болезненное. Дело в том, что друг, подаривший мне его, трагически погиб, и кольцо было памятью о нем.

Но все тайное становится явным. Был у меня знакомый пожилой священник, отец Николай М. И имел он грех, весьма в народе распространенный, в духовных кругах именуемый винопитием. Прекрасный, добрый человек, отец Николай был тяжелым алкоголиком. Наконец он согласился пройти курс лечения. Я попросил родственников привезти его в приемный покой на моем дежурстве. Но никого ни о чем просить нельзя. Привезли его в совершенно другое время, и на приеме был другой доктор. Отец Николай был выпивший и - в прекрасном расположении духа. Он рассказал о том, что его ждет доктор Херсонский, и о том, какой доктор Херсонский «глубоко верующий человек», ну и еще кое-что обо мне рассказал.

Слух пронесся по больнице. И постепенно - затих. Я побывал у главного. Он подверг меня маленькому допросу. Я ясно и четко подтвердил, что да, хожу в церковь. Главный только рукой махнул.

Никаких последствий для меня этот эпизод не имел.

Интересно, что уже в канун перестройки, при Черненко, наступило «обострение хронического атеизма». Дело в том, что в облисполкоме вели статистику крещений. Если какой-то район области по этому показателю выходил вперед, это считалось недоработкой райкома. И вот в какой-то год оказалось, что именно Ленинский район, где находилась психушка, взял первое место!

Немедленно собрали бюро райкома. Партийных врачей и фельдшеров обязали ходить по церквям и опознавать там сотрудников. Если сотрудник будет замечен в посещении церкви, то… Было не вполне ясно, как воздействовать на этих темных людей. Но райком велит!

Две моих прямых сотрудницы были членами КПСС. Они планировали совершить набег на храмы Одессы с целью выявления несознательного элемента. Обсуждались эти планы в моем присутствии.

- Ты, что пойдешь в церкви, чтобы доносить на коллег? - спросил я В. Она дала ответ, вошедший в наш местный фольклор:

- А чего они воспевают гимны?

Я порекомендовал им начать с Троицкой церкви и рассказал, где я там стою. Дамы были шокированы. Разговор был долгим. Никуда они ходить не стали. Впрочем, отчета о проделанной работе у них никто не потребовал. Времена менялись.
 
Бог брани не любит

Церкви были закрыты, и суеверие расцветало пышным цветом, как грубый цветок мальва-роза у беленого забора. Никогда ни до того, ни после ухода из районной больницы не погружался я в мир почти гоголевского фольклора. Бесы, домовые, полевые - все эти языческие духи обитали в домах наряду с «богами» - так назывались иконы, прикрытые рушниками, чтобы боги «не были голыми». В этих условиях иногда трудно было решить, где кончается суеверие и начинается бред.

Так же, как сейчас трудно определить, где кончается эзотерика и начинается галлюцинаторный синдром. Но нынешняя эзотерика для меня куда скучнее стихии фольклора, в которую был погружен поселок городского типа в начале семидесятых годов прошлого века.

Каждая десятая бабушка - ворожит, каждая двадцатая - гадает, выкатывает яйцом детские страхи, читает какие-то заклинания. Чего в них больше - поэзии или колдовской темной силы? За некоторыми молодыми женщинами, чаще - разведенками, но иногда и замужними, прочно устанавливалась репутация ведьм. Если такая приходила на похороны, то перед тем, как заколотить крышку, гроб обыскивали. И находили-таки рядом с мертвецом то смятое фото ребенка, то восковую фигурку. О половине болезней говорилось, что они «сделаны» (то есть наведена порча). Причинами всех остальных болезней были - сквозняк, работа и «забитый центральный нерв» (так в селах называли позвоночник).
 
***

Это было на первом году моей работы в психиатрическом стационаре, в 1977 году. То есть я был очень молод и совершенно неопытен.

Тот опыт, который я накопил за время работы в районной больнице, здесь был малопригоден. Основной моей работой теперь было обследование пациентов в психологической лаборатории и неврологические консультации по больнице. Кроме того, меня «бросали на прорыв» в различные отделения. Или одновременно заболеют два доктора. Или уйдут в отпуск. В общем, какое-то время я был затычкой для всех дыр. Звучит некрасиво, но такова правда.

Меня занесло (вернее - меня «занесли») в хроническое мужское отделение. Там пациенты лежали годами. А некоторые по сути были обречены на пожизненное заточение в психушке. Условия были ужасные.

Я обратил внимание на пациента, который все время выкрикивал бранные слова, расхаживая по коридору и размахивая руками. Босх охотно использовал бы его в качестве натуры для одного из своих персонажей. К нему никто не подходил близко. Я - подошел. И спросил, почему он так зло бранится?

Больной охотно мне ответил. Он объяснил мне, что внутри него сидит «бог», который заставляет его выкрикивать ругань. Более того, этот «бог» говорит его устами, вернее, голосовыми связками. Больной так и сказал: он управляет моими голосовыми связками…

Это известный феномен - называется «речедвигательные галлюцинации Сёгла». Рассматривается как одно из проявлений психического автоматизма. Но известен мне был этот симптом чисто теоретически. В таком гротескном виде я с ним не сталкивался. Не знаю сам, почему, но я начал объяснять пациенту, что Бог вряд ли стал бы заставлять несчастного человека нецензурно браниться. Неожиданно пациент согласился со мной. «Это не Бог! - вскрикнул он. - Но кто это?»

Я не сказал, что это - злой дух. Я не сказал, что это - речедвигательные галлюцинации. Я ответил: не знаю, кто это. Но слушаться его не нужно. Он заставляет Вас поступать плохо.

На следующий день пациент расхаживал по коридору, размахивая руками и гримасничая. Он что-то шептал себе под нос.

Но ни одного громкого бранного слова я от него не услышал за весь тот месяц, который проработал в отделении. Никогда более я не сталкивался с подобными случаями. Но с тех пор решил - говорить с больными, как со здоровыми.

Возможно, это и ошибка. Но меньшая, чем вообще с больными не говорить. Или говорить со здоровыми, как с больными.
 
Невыносимый позор

…В семидесятые годы в психбольницу изредка попадали дети так называемых ответственных работников, «слуг народа». Почтенные номенклатурные работники рассматривали больницу как крайнее средство воспитания. Общались они исключительно с администрацией. Поступали «блудные дети» по направлениям, подписанным главными врачами диспансера или больницы.

Задачей психиатра было «наказать» негодных детей так, как чиновные папы наказать своей рукой ослушников не могли.


А грехи у начальственных сынков были вполне в духе того времени. Увлечение наркотиками, торговлей импортным шмотьем (какой позор!) и даже чрезмерное увлечение рок-н-роллом(!), тесно сопряженное со спекуляцией импортным «винилом».

 О психопатическом поведении со вспышками гнева и агрессией (а такое тоже бывало) здесь упоминать не стоит: эти подростки и юноши и впрямь заслуживали госпитализации.

Но был еще один вариант позора, невыносимого для партийца или гэбэшника. Это - юношеские увлечения религией. Сын инструктора обкома и внук старого большевика - что он делает в церкви? И мало того, что он отпустил длинную бороду! Он всерьез думает о поступлении в семинарию! И на прикроватной тумбочке у него стоит иконка и - страшно сказать - портрет Государя!

Безумец! Безумец! Безумец!

И того хуже для чиновников и высокопоставленных военных - увлечение их чад Востоком, буддизмом, в моде была «зловредная кришнаитская ересь»!

Тут уже приходилось слышать: лучше бы он в нашу церковь ходил! В сравнении с заморскими учениями своя, «домашняя» религия казалась более приемлемой. Как говорил один чиновник на торжественном собрании: «Я не верю в Бога, но я верю в нашу Русскую Православную Церковь!»

Во второй половине восьмидесятых в больницу потянулись религиозные молодые люди. И православные, и кришнаиты, и баптисты. Их было совсем немного. Приходили они добровольно. И цель у них была - снять диагноз шизофрении, полученный ими ранее. Они не были жертвами режима. Диагноз был для них средством уклониться от воинской службы. Все они были пацифистами, кроме того, боялись дедовщины. Теперь им ничего не угрожало, а статья в военном билете мешала. Этих «пациентов» поручали вести мне. «Этот из ваших, - говорил мне старший врач больницы Д. И., - Вы в этом разбираетесь».

Я и впрямь «разбирался». Примерно через неделю пациент уже был готов для представления на комиссию. За ним следовал второй. Диагнозы растворялись в воздухе. Религиозность для Ее Величества Психиатрии становилась «вариантом нормы».
 
Приспособленец как эталон

Есть в общей психопатологии один термин, который вызывал у меня особое раздражение, - «сверхценные идеи». Так назывались идеи, имеющие для человека особое значение. То, чем человеку почти невозможно поступиться. Чему в жертву приносятся обыденные, милые сердцу вещи - благополучие, земные радости, а иногда и сама жизнь.

Чаще всего сверхценные идеи можно отнести к убеждениям, увлечениям, отдаленным жизненным целям. И, разумеется, к принципам - этическим в частности.

Психиатрия относилась к сверхценным убеждениям, как к «недоразвитым» бредовым идеям. Господи! Я персонифицирую науку, представляя ее себе в виде пожилой учительницы с указкой в руках, у которой есть свои любимчики и свои парии. Сама по себе наука ни к чему никак не относится, она должна быть бесстрастной, механистичной. Страсти привносятся носителями так называемых научных знаний, теми, которые имеют четкие жизненные установки - выжить, продвинуться, прославиться.

Не могу отделаться от мысли, что психиатры моего поколения в своем подавляющем большинстве (здесь слово «подавляющее» вдвойне уместно) всерьез считали, что бессовестный гибкий приспособленец, подлаживающийся под любые обстоятельства, и есть образец «психической нормы».
 
* * *

Нет большего испытания для веры, чем наблюдение за больными с атрофией головного мозга в последние месяцы (иногда - годы) их жизни. Тело дышит, сердце работает, но никаких следов психической жизни не может увидеть глаз холодного наблюдателя. Не так - любящий взгляд родственника, для человека любящего и это недвижное тело исполнено душевной жизни. Родственник, пришедший навестить больного, нежно разговаривает с ним, вспоминает какие-то события жизни, обращается к больному со словами - ты, конечно, помнишь… (что помнит он?). Рассказывают новости - семейные и политические. Рассказывают, несмотря на то, что уже годы нет им никакого отклика - ни словом, ни улыбкой. Родственник не может представить себе, что возможна эта жизнь - с дыханием и пищеварением, но без жизни душевной - без памяти, без мышления, без речи.

Нас ли делает слепыми холодное наблюдение, или любовь и привычка вводит в заблуждение родственников? Знание анатомии, физиологии, психиатрии говорит мне: родственники не то чтобы ошибаются, они просто живут прошлыми впечатлениями и почти автоматически пытаются поддержать контакт с тем, с кем контакт уже давно невозможен.

Но есть у меня детская надежда - а вдруг шестое чувство, о котором столько написано, это и есть вера и любовь, соединенные воедино? Вдруг это шестое чувство открывает любящему и верящему ту правду, которая недоступна наблюдателю, искушенному в науках? Вдруг душа еще жива в этом теле во всей полноте, но лишена орудий, с помощью которых общалась она с внешним миром?
 
Сильнее болезни

Когда-то выдающийся русский психопатолог, работавший в Одессе, Евгений Шевалев, написал небольшую статью «О сопротивлении психозу». Главная мысль этой статьи была весьма проста. Клиническая картина тяжелого психического расстройства (речь шла преимущественно о шизофрении, схизофрении, как писали тогда) зависит не только от болезни, но и от человека, который заболел, - от его личности, от его убеждений, от его способности противопоставить разрушительной болезни здоровые ресурсы психики. То есть - от способности человека к сопротивлению.

История богата примерами, когда психически больной человек годами держался, продолжая свою работу и внешне не проявляя (или почти не проявляя) признаков психического расстройства. Гарри Салливан, перенесший в детстве шизофренический приступ, внес огромный вклад в психиатрию и психоанализ, особенно - в области психотерапии психозов. За сто лет до того психиатр Виктор Хрисанфович Кандинский описывал психопатологические явления - псевдогаллюцинации и знаменитый «синдром психического автоматизма», названный впоследствии его именем, - на основании собственного опыта. Он страдал шизофренией, но мужественно сопротивлялся болезни в течение многих лет. В конце концов болезнь одолела его - он покончил с собой.

Церковь, сурово осуждающая грех само­убийства, делает исключение для тех, кто «изумлен бысть, сиречь вне ума своего».

Мне приходилось несколько раз наблюдать пациентов, сохранявших способность к сопротивлению психическому расстройству. Двое таких больных дожили до восьмого десятка, ни разу не побывав в больнице и не посетив официального психиатра. Всех пациентов, успешно сопротивляющихся психозу, которых я наблюдал, объединяло две общих черты. Они были интеллектуалами. И они были воцерковленными христианами.

Вспомнил я об этом, когда прочитал краткое письмо своего друга-антиклерикала, который удивлялся, как я, психиатр, профессионал, не вижу очевидного: все верующие - безумцы, мои пациенты. Мой друг, человек, кстати, известный и совсем не молодой, не одинок в своих воззрениях. Фрейд называл религию «общечеловеческим неврозом навязчивости».

Поскольку опий - наркотик, а опиомания входит в список психических заболеваний, сюда же следует отнести и известное высказывание Маркса о религии как опиуме народа.

Религия отвечает на это первой строкой 13-го псалма: Рече безумен в сердце своем: несть Бог.

Я знаю многих врачей, которые, узнав, что человек ходит в церковь, радостно крутят пальцем у виска. Духовники отвечают психиатрам тем, что «не благословляют» заведомо больных посещать врача и принимать медикаменты.

Правда то, что среди прихожан есть психически больные. Вероятно, процент их даже выше, чем в общей популяции. Не всегда, но часто они обращают на себя внимание эксцентричным поведением в храме. И это не удивительно. Религия не нейролептик, не транквилизатор, не антидепрессант. Чудо исцеления не каждый день посылается в каждый храм. Но бывает так, что развивающиеся симптомы верующий человек трактует как испытания, посланные ему свыше, которые следует переносить стойко и смиренно. И что важно - держать все это в тайне, открываясь только самым близким.

В качестве такого близкого человека я и узнавал от них о переживаниях, которые, как специалист, не мог не отнести к болезненным. Но пациенты называли эти симптомы «искушениями», «нападениями», «прилогами». Вербальные (слуховые) галлюцинации они понимали как бесовские голоса, которым следовало противостоять до последнего: не подчиняться! Не следовать за ними мысленно!

Некоторым моим знакомым это удавалось. Да, у них были бредовые идеи. Были навязчивости. На высоте этих переживаний иногда они выдавали себя. Возвращаясь на самолете из зарубежной поездки, один пациент, не выдержав напора «голосов», встал, попросил у всех прощения и заявил, что он - Иуда, предавший Христа. Что интересно: заявление пациента не произвело на пассажиров особого впечатления… Пациент благополучно прилетел в Одессу. Он вернулся к работе. Прошло около десяти лет, прежде чем его личность поддалась психическому расстройству и он поступил в стационар.

«Не бо врагом Твоим тайну повем, ни лобзания Ти дам, яко Иуда…» (из молитвы перед Причастием).

Пациент понял, что не выдерживает этого обетования, зачитываемого перед каждым причащением. Совершенные им проступки он расценил как непростительные. И отождествил себя с апостолом, предавшим Христа…

А те двое, о которых я вспоминал в начале, - выстояли. Болезнь повредила их психику, но оставила неприкосновенной душу в религиозном смысле этого слова. А имеет ли это слово иной смысл?

Источник: ФОМА  О православии для широкой аудитории 


Борис ХЕРСОНСКИЙ: проза

Борис Григорьевич ХЕРСОНСКИЙ (род. 1950) - поэт, переводчик, психолог: ВидеоПоэзия | Интервью | Статьи | Проза | О Человеке | Аудио | Фотогалерея.

ПРЕДПОСЛЕДНЯЯ ВЕЩЬ

Я родился в еврейской врачебной семье, ассимилированной, и все же - еврейской, составленной из двух не очень похожих половинок. Семья отца проживала в Одессе, семья матери до войны - на территории тогдашней Румынии, в Бессарабии. Мои родители никогда бы не встретились, если бы война не занесла моего дедушку со стороны отца в Черновцы, куда вслед за ним на короткое время перебралась и бабушка Раиса (Рахиль). А вслед за ней - выписавшийся из госпиталя мой отец. Первый курс он проучился в Черновицком медицинском институте. Тут и произошла встреча моих родителей.

Семья родителей была еврейской скорее по кругу общения. Все гости, друзья родителей носили “специфические” фамилии - Серпер, Горенштейн, Беренштайн, Грановский. Никто не состоял в смешанных браках. Но никто уже толком не знал ни идиш, ни иврит, не имел никакого понятия о еврейской культурной и религиозной традиции: все “еврейское наследие” начиналось и кончалось Шолом Алейхемом. И все прилагали максимум усилий для того, чтобы их дети как можно дольше не знали о своем еврействе. Ничего у них, конечно, не вышло.

Мой отец, Григорий (Герш, друзья звали его Гера) - одессит как минимум в пятом поколении, потомственный врач. Семья его родителей ориентировалась на европейскую и русскую культуру, в семье все знали немецкий язык и свободно на нем говорили. Дедушка Роберт (Ривен) учился медицине в Мюнхене. Когда началась Первая мировая война, его депортировали в Россию как гражданина враждебной державы. В это же время была депортирована в Россию и моя прабабка, Рахиль, поправлявшая здоровье в Карлсбаде.

Итак, 1914 год. Июль-месяц. Сын учится в Мюнхене, жена отдыхает в Карлсбаде! Отсюда следует, что прадед мой Арон Мееров Херсонский был весьма состоятельным человеком. Он работал ветеринаром на каком-то очень известном в Одессе конном заводе. Звучит не очень аристократически, но что поделаешь? Через несколько недель все это мнимое благополучие рухнет…

Не был мой прадед и транжиром: в гимназию своего сына он отправлял не на извозчике, а на “попутке” - на телеге молочника, направлявшейся в центр города. Семья жила на Дальних Мельницах. Я застал этот район еще в его первозданном виде. Как выглядит телега молочника, знаю не понаслышке. И, закрыв глаза, легко представляю себе двух ломовиков, запряженных в громыхающую на брусчатке телегу с огромными бидонами, молочника (он же и извозчик) и моего юного дедушку в гимназической форме, свесившего ноги с телеги и размышляющего о судьбах человечества, преимущественно - угнетенного пролетариата.

Дедушка в юности придерживался вполне социалистических убеждений, какое-то время даже состоял в еврейской социал-демократической организации “Бунд”.

Он умер, не дожив до шестидесяти. Мне тогда было четыре года, и у меня остались самые смутные воспоминания о нем. Поверх воспоминаний легли рассказы отца и немногочисленные фото.

Полосатая золотисто-черная пижама. Круглые очки. Широкое лицо. Тучная, огромная фигура. Пожалуй, это все, что сохранилось именно в детской памяти. Да, еще такие “музыкальные бокальчики”, которыми звенел дедушка Роберт, пытаясь чем-то занять или унять меня. Эти бокальчики - медные, на высоких ножках, потом еще долгое время попадались мне на глаза. А затем исчезли куда-то, как и медная цилиндрическая турецкая кофейная мельница, как настольная бронзовая лампа с амурчиком на качелях - смещая качели, можно было изменить наклон лампы. Скорее всего, эти любимые мной вещи детства просто оказались лишними в тогдашнем семейном быту.

Дедушке под конец жизни не повезло. Он был известным в городе невропатологом и психологом, доцентом, заведовал клиникой детских нервных болезней, которую сам основал. Был призван в армию с началом Финской кампании. Прошел всю войну, служил в чине майора начальником неврологического госпиталя, имел боевые ордена. И вот - 1949, 1950, 1951 год. Борьба с космополитизмом, борьба с еврейским засильем в медицине… Робертом начали “заниматься”: сначала его отовсюду уволили, а потом начали вызывать на допросы. В то время в Одессе арестовали нескольких деятелей еврейской культуры. Никто не чувствовал себя в безопасности. Один раз дедушку допрашивали всю ночь и отпустили только под утро. Второй раз его опять вызвали, всю ночь продержали в коридоре, но так и не пригласили на допрос. Дедушка вернулся домой совершенно растерянным. Несколько часов - и у него развился первый инсульт, после которого он уже не оправился.

Дальнейшие допросы были бессмысленны: у дедушки была афазия - нарушение речи. Папа показывал мне листочки из тетрадки, исписанные корявыми буквами. Дедушка пытался снова научиться писать. Иногда он снимал с полки какую-либо любимую книгу, открывал ее, закрывал, любовно гладил переплет и ставил на место. Читать он тоже не мог.

В 1955 году Роберт умер от повторного инсульта. В момент его смерти я был с мамой в Черновцах. В поезде, на обратном пути в Одессу, мама сказала мне, что дедушку я уже больше никогда не увижу - он навсегда уехал в санаторий. Несколько лет я этому верил. Или притворялся, что верю.

Что я могу сделать? Ухаживать за дедушкиной могилой и сохранять его монографию о нейроревматизме - “малой хорее”, а также две тоненькие поэтические книжки, которые дедушка написал в девятнадцатом году. Почти весь тираж Роберт уничтожил в начале тридцатых. Это были книжки эпиграмм, по большей части политических, поэтому понятно, почему дедушка их сжег. Вот пример. Различные партии приглашают свободу в объятья, а конец там такой:    

А ее сомненье гложет:
Чьей теперь отдаться власти?
Каждый пылок, каждый может
Придушить в припадке страсти.
    

Считавшиеся безвозвратно утерянными, эти книжки все же нашлись. Оказывается, они сохранились в архиве дедушкиного друга, Юзи Троцкого (Иосифа Тронского, фамилию Юзе пришлось сменить), переехавшего в Ленинград. Троцкий-Тронский позднее стал одним из самых известных специалистов по античной литературе. Умер он в 1970 году. А книжки деда я получил от Нью-Йоркского коллекционера. Не подлинники (их коллекционер хранит бережно), а цветные ксерокопии - мне достаточно.

Папе, потомственному врачу, было с детства ясно, что он должен блестяще окончить медицинский институт, поступить в аспирантуру - в общем, сделать научную карьеру, но тут как раз и наступил 1949 год, и вдруг оказалось, что ни о какой научной карьере для человека с его национальностью речи нет. Более того - ему пришлось срочно уезжать из Одессы. Причина тут была не медицинская, а литературная. Папа в юные годы писал и публиковал стихи. Большей частью это были вполне советские тексты, какие все писали в то время. Но среди них были и прекрасные стихи о войне, пейзажная и философская лирика. В отцовском сборнике “Студенты” было стихотворение, посвященное Багрицкому. И этого оказалось достаточно, чтобы на папу навесили ярлык космополита. Кстати, сделал это отец моего близкого друга - мы с другом потом перебирали архивы его отца и нашли ту разгромную статью в “Большевистском знамени”. Мой папа - фронтовик. Когда началась война, ему еще не было семнадцати. Был призван в 1942 году, воевал года два, ходил в атаку, дважды был ранен в правую ногу: когда он женился на маме, через четыре года после Победы, он стоял на костылях. Вполне обычно для того времени…

Вот забавная история. Книжка папы “Студенты” вышла в 1949 году. Стихи с участием “главного героя”, товарища Сталина, были обязательной программой, как в фигурном катании. И вот папа заключил пари с другим молодым поэтом - Виктором Бершадским - на бутылку шампанского, что он, папа, поместит товарища Сталина туда, куда его никто из поэтов еще не помещал. Поскольку в стихах того времени Сталин побывал и на кораблях, и в самолетах, на заводах и в колхозах - задача была не из легких. Папа разместил усача… в студенческой научной библиотеке!    

Вечерами, в проходах читален,
Меж склоненных над книгой голов,
Ходит тихо с улыбкою Сталин,
Останавливаясь у столов.
    

Да, в библиотеку Сталина никто еще не отправлял. Папа бутылку выиграл.

Отец - знаток русской классической поэзии. Сейчас он живет в Нью-Йорке. Ему восемьдесят семь лет, но он может и теперь читать русские стихи часами, и если кто-то из нас двоих ошибается в слове, читая стихи наизусть, это я, а не он, - каждый раз меня это поражает. Вот, буквально вчера мы вспоминали Боратынского и папа поправил мою неточность. Если можно говорить вообще о наставниках в поэзии, то для меня это прежде всего - папа, хотя он “познакомился” со мной довольно поздно. Когда я был где-то классе в девятом, он вдруг обратил внимание на то, что я декламирую Багрицкого и Евтушенко. И решил срочно подсунуть мне под нос книгу Бориса Пастернака, вероятно, для того, чтобы Маяковский, Рождественский или Вознесенский не стали моими окончательными кумирами. Надо сказать, папа очень быстро в этом преуспел. Любимым же папиным поэтом был и остается Федор Тютчев. У него в студенческие годы даже кличка была “Тютчев”…

Мама моя, Эвелина, умерла в Нью-Йорке пятнадцать лет назад. Она была замечательным детским врачом, ее до сих пор помнят пациенты. Когда я встречаюсь с одной из коллег по кафедре психологии, та всегда вспоминает, что моя мама была их участковым педиатром и лечила ее, когда та была еще ребенком. А у моей коллеги уже внуки подрастают. Время свистит в ушах.

Одно время я работал в помещении бывшей детской больницы, где когда-то работала мама. Случайно я наткнулся на старый журнал приемного покоя. И, листая его, обнаружил записи, сделанные рукой мамы, ее круглым, почти идеальным почерком. Я редко плачу. Но тогда утрата была еще свежа, и я не мог удержать слез. Детская больница находилась в помещении сиротского дома, построенного на деньги, вырученные от благотворительного концерта, который дал Ференц Лист в Одессе. На фасаде красовался барельеф - пеликан, выкармливающий птенцов своей кровью, символ Христа. Это здание сейчас снесено. На месте детской больницы возвышается недостроенный высотный дом.

Мой почерк неотличим от почерка отца и совершенно нечитаем. Недавно мне пришлось по просьбе Кати Марголис написать “автограф” одного моего стихотворения. На то, чтобы написать шестнадцать строк разборчиво, ушло не менее трех часов. И голос у меня, как у отца: по телефону нас часто путали…

Семья моей мамы была проще отцовской. Бабушка со стороны мамы, Ханна, номинально была учителем русской литературы, но из школьной программы она в основном помнила, что “университетами” Горького была его жизнь, - она так часто это повторяла, что я запомнил сие речение, совершенно не имея представления ни о Горьком, ни, тем более, о жизни. Конечно, бабушка изумительно готовила и работала в основном дома. Только во время войны ей пришлось потрудиться на благо Отечества, а в мирное время на хлеб зарабатывал дедушка Яков.

Я до сих пор не знаю, как именно зарабатывал на хлеб мой черновицкий дедушка, думаю, этого никто в семье не знал. Единственное, что мы могли понять, - это то, что Яков зарабатывает достаточно для того, чтобы семья не нуждалась. Еще я могу предположить, что работа дедушки имела некоторое отношение к канцелярским делам. Иногда Яков приносил с работы бумагу и копирку, которые пригодились мне позже, когда я научился читать и писать. Любимой песней дедушки Яши была:    

“От бутылки вина не болит голова,
а болит у того, кто не пьет ничего”.
    

Там, оказывается, были строки о Марксе и Энгельсе, которые я слышал только от дедушки и больше уже никогда:    

“Первым пьем за того, кто создал “Капитал”,
а за ним за того, кто ему помогал”.
    

Когда я был ребенком, мне почему-то казалось, что речь идет о человеке, который сколотил деньги, и о его подручном. Может быть, дедушка имел в виду то же самое. Яков был чрезвычайно жизнерадостный человек, бабушка тоже была оптимистичной, хотя именно ее семья наиболее пострадала от Холокоста. 42 листика из Яд Вашем, 42 имени погибших, которые хранятся у меня, - это родственники бабушки Ханны. Все документы собрал мой двоюродный дед Яков Лернер. К сожалению, не нашлось ни одного человека, который сделал бы ту же работу (собрал бы данные о погибших) для моей другой бабушки, Раи, но и в этой большой семье, я знаю, погибло много людей. Семьи дедушек почти не пострадали.

Школьные каникулы я проводил именно у черновицких дедушки и бабушки. Они прекрасно говорили на идише, общались на этом языке с друзьями и между собой. Дедушка понимал и румынский - они из Бессарабии. Мама уже идиша не знала, ее родители превратили идиш в “секретный язык”. Помню, была перепись населения, и меня поразило, что в графе “родной язык” и дедушка, и бабушка написали “еврейский”.

Черновцы так и остались в моей памяти городом детства, населенным призраками. В последний раз я был там в 1968 году… Дедушка и бабушка переехали в Одессу, здесь умерли, здесь похоронены. Никого из родни в Черновцах не осталось. Этой осенью собираюсь поехать в свой родной город. Найду ли дом на улице Клары Цеткин? Поднимусь ли по лестнице на третий этаж? Может быть, но звонить или стучать в дверь не стану. Прошлое сидит взаперти и не открывает на стук.

Интеллектуалом в семье был папа, основным заработчиком, опять же, папа. Но всеми делами семьи управляла мама, и это было нормальное разделение труда. Я хорошо помню своих бабушек: в моей семье всегда главенствовали женщины, а бабушка со стороны отца еще и отличалась жестким характером и цепким аналитическим умом, который она сохранила до глубокой старости. Бабушка Рая была родом из Кременца, ее огромная семья так и осталась на территории Польши, лишь один из десяти братьев перебрался в Москву, работал в книготорговле. У меня лежит журнал “Советская книжная торговля” с небольшой статьей о Иосифе (Юзе) Ройхеле. Называлась статья “Старый книжник”. Название официальное, но совершенно верное. Когда я общался с дядей Юзей (так его все называли), он уже был очень стар - и, Боже, какие сокровища стояли у него на книжных полках… Книги, которые он мне дарил, не сохранились. Что-то позднее мне удалось восстановить - совсем недавно. Это были “такие же” книги. Но, увы, не те же самые…

Я могу рассказывать о своей семье очень долго. Это была большая, разветвленная семья. Родители были единственными детьми, зато хватало двоюродных, троюродных бабушек, дедушек, сестер. Множество людей, живых и мертвых, смотрели на меня с групповых фотографий, которые я перебирал с детства. Я понимал, что во времени я не один, а разница между живыми и мертвыми не так уж велика. Многое из семейных легенд, большинством которых я обязан своим бабушкам - Рае и Ханне, - включено в мою книгу “Семейный архив”.

Самые ранние воспоминания у меня касаются городка Старобельска Ворошиловградской (ныне Луганской) области. Вот я тяну руку к резиновому петушку, лежащему в пыли, а мама оттаскивает меня от игрушки. А вот такой же петушок, только цветной - лежит на моей кровати. Что произошло? Мне купили похожую игрушку, или в промежутке между двумя воспоминаниями я начал различать цвета? У психологов существует поверье, что первые воспоминания “программируют” биографию. В отношении меня это совершенно верно: всю жизнь меня оттаскивали от того, к чему я тянулся. Но, в конце концов, я все же получал своего цветного резинового петушка.

Кстати, откуда пришло слово “резиновый”? Я не мог тогда оценить и назвать материал, из которого была сделана игрушка. Наверное, и сейчас я многое не могу оценить и назвать. Слово приходит позже, иногда - слишком поздно. Как-то я сказал, что “записки молодого врача” лучше писать, когда врач уже далеко не молод.

Старобельск - это место, куда папу отправили по распределению, а если говорить точнее, то место, куда ему пришлось уехать из Одессы. С учетом сложившихся обстоятельств это было неслыханной удачей.

С огромным трудом папе удалось избежать отправки в Казахстан…

Когда я родился, папе было двадцать шесть лет, маме двадцать три. Я помню, мы жили в доме, который стоял в центре большого участка - нам принадлежала половина этого дома. Когда-то я говорил папе с мамой, что помню время, когда мне было два с половиной года. Они мне не поверили. Тогда я сел и нарисовал им план того дома и двора, где мы жили, указал, где были качели, где сарай, как добираться от дома до больницы. Помню веранду на сваях, высокое крыльцо, груду песка и лягушек-жерлянок с оранжевыми пятнышками на брюшке. Почему мама кричала на меня, когда я приносил их домой?

Помню кур, разгребающих пыль и мелкую гальку. Помню огромного визжащего борова, которого куда-то тащили несколько человек, по-видимому, я уже догадывался - зачем.

Это было бедное, а иногда и почти нищее детство. Все работали, но на те деньги, которые тогда платили врачам, прожить было почти невозможно. Иногда пациенты из села приносили курицу - это была традиционная взятка доктору со времен Древней Греции. Асклепию, богу врачевания, приносили в жертву петушка, и эта традиция сохранилась до советских времен.

Последние слова Сократа: “Мы должны петуха Асклепию”.

Супружеским ложем родителям служил матрас, установленный на козлах. Я спал на железной кроватке с никелированной спинкой. На стенке висел коврик, вышитый болгарским крестом, - девочка с мячиком и щенок. В изголовье на табурете стояла китайская роза.

Да и позднее - уже в Одессе - мебель была фанерная, без всяких изысков. Среди этих убогих предметов - несколько очень хороших, случайно оставшихся, потому что все, что находилось в квартире родственников до войны, было разграблено во время оккупации. Лучшее - резной ореховый буфетик находился в ужасном состоянии и был выставлен в коридор коммунальной квартиры. Я отреставрировал его уже после того, как родители эмигрировали. Сохранилось и кресло, в котором любила сидеть моя бабушка Рая, поставив ноги на небольшую скамеечку… Кресло прибыло из Черновцов, в нем чувствовалось влияние конструктивизма.

Все ходили “в дешевом затрапезе”. Атрибуты того “немыслимого быта” налицо. Клопы - да. Тараканы - да. Растопка печки углем - да, подвалы, куда надо было сходить, чтобы набрать все тот же уголь (дрова лежали в коридоре), - да. Об этом всем я пишу, может быть, чаще, чем следует. А вот о чем я написал в одном стихотворении, но мне жена посоветовала вычеркнуть эти строчки как неправдоподобные:    

“В том подвале стреляло людей ЧК,
От шершавой известки горит щека….”
    

Строки были вычеркнуты. Но в том доме, где мы жили в Одессе, действительно располагалось ЧК. Во дворе, где я играл ребенком, расстреливали. Действие рассказа Бабеля “Фроим Грач” происходит именно в этом доме. На площади Потемкинцев, ныне вновь - Екатерининской. И я своими глазами видел предсмертные надписи на стенах, когда в возрасте десять-одиннадцать лет я мальчишкой лазил по подвалам с китайским фонариком.

Когда говорят правду, создается впечатление искусственности или надуманности. Я часто замечал, что не бывает потрясающих надуманных фактов и чувств: ты никогда не выдумаешь и не прочувствуешь таких вещей, которые показывает тебе реальность…

Вот такова была общая атмосфера “золотого детства”: папа работал, мама работала, воспитывала меня в Одессе одна бабушка, в Черновцах - другая. Почему-то меня очень хотели выучить музыке, которую в детские годы я очень любил, но несколько лет в музыкальной школе привели к тому, что я бросил даже слушать музыку, не только играть, и до сих пор слова “Сонатины” Клементи, “Бирюльки” Майкапара, “Этюды” Черни приводят меня в ужас. Только через лет пять после бегства из музшколы я “отошел”, и сегодня у меня очень хорошая классическая и джазовая фонотека, и музыка для меня один из главных наркотиков. А иногда, если никого нет дома - сажусь к инструменту.

Слушаю старую музыку и, минуя девятнадцатый, музыку XX века. Очевидно, я так и не простил романтикам того, что их в основном и преподавали в музыкальной школе.

Вот еще детская история с участием призрака товарища Сталина. В 1955 году я гостил у родственников во Львове. Там мне попался в руки детский журнал “Мурзилка” с портретом Сталина в траурной рамке на обложке. Читать я уже умел. И почему-то решил, что человек на обложке и есть Мурзилка. И, как-то, увидев на улице портрет Отца Народов, радостно возгласил: “Мама, смотри, Мурзилка!”.

Похожий случай произошел с Идой, моей коллегой из Армении. Ее бабушка называла Ленина не иначе как чертом. И, впервые пойдя в школу, Ида увидела ленинский портрет и закричала: “Черт! Черт!”. Но ей это сошло с рук. Просто вызвали в школу родителей и отчитали их. Дело было, конечно, уже в восьмидесятые годы. И Армения в то время была страной куда более либеральной, чем “метрополия”.

В Одессу семья окончательно переехала тогда, когда дедушка Роберт умер. С отъездом из Старобельска связана невероятная по нынешним временам история. Папа поехал к своему умирающему отцу вопреки запрету начальства. Это грозило судом - он без разрешения покинул место работы.

Папу не осудили, по-моему, даже суда как такового не было, а было какое-то дополнительное отяжеляющее трагическую ситуацию переживание, которое папа не забыл и не простил никогда. Это было уже послесталинское время, и репрессивная машина забуксовала. Кроме того, как узнал я недавно, была и “материальная составляющая” благополучного решения проблемы: ящик апельсинов, подаренный “нужному человеку”. Когда отец рассказал мне об этом “подношении”, я вспомнил, что апельсины были традиционным для Одессы видом взятки: по легенде, несколько ящиков апельсинов были отправлены Павлу Первому, как залог дарования Одессе статуса порто-франко. В Одессе даже стоит памятник взятке, изображающий Павла с апельсином в руке.

Главное отличие одесского быта от быта старобельского состояло в том, что квартира была просторной: две большие комнаты в коммуне, потом одну комнату разделили. Ни кухни, ни ванной, ни кладовки в коммуне не было.

Готовили на примусах, выставленных в коридоре. Лишь в шестидесятые, когда некоторые соседи получили квартиры, подсобные помещения появились в нашей коммуналке, одновременно и ужасной, и роскошной.

Картошка с селедкой по воскресеньям считалась лакомством. И в дальнейшем было так до рождения моей сестры, где-то до 1960 года, когда у папы начала появляться частная практика, незаконная, конечно, но такова была реальность того времени.

Постепенно семья начала жить чуть лучше, быт понемногу налаживался. Одним из важных дел того времени было восстановление библиотеки. Я тоже искал книги, покупал их, и эта иррациональная страсть так и не покинула меня. Автомобиля у меня нет, и это - наследственное: ни у папы, ни у дедушки не хватило то ли денег, то ли знакомств, чтобы приобрести средство передвижения…

Советскую власть (Софью Власьевну) в моей семье не любили, но до поры не говорили мне ничего и позволили быть сознательным октябренком. Прозрел я относительно рано. В десять лет дедушка Ленин еще представлялся положительным героем, а уже в двенадцать лет он казался мне чудовищем. Не в последнюю очередь потому, что в доме слушали Би-би-си (было такое выражение “взбибисился”), кроме того, именно тогда проходил XXII съезд КПСС, после которого из Мавзолея вынесли товарища Сталина. Кто-то пошутил, что вождей нужно было вынести вдвоем, чтобы не разлучать “эту парочку”. Все говорили о культе личности, был напечатан “Иван Денисович”. Политические проблемы бурно обсуждались мужчинами при настороженном нейтралитете женщин.

Меня, конечно, укладывали в кровать, но это не мешало мне включиться в политическую жизнь. Папин приятель, дядя Боря Горенштейн, во-первых, был злостным антисоветчиком, а во-вторых, немного глуховат. Он говорил громко, и с ним надо было говорить громко, поэтому скрывать от моего чуткого уха содержание бесед было невозможно. Я с большим энтузиазмом во все это вникал, лежа под покрывалом и притворяясь, что сплю. Постепенно притворство сменялось глубоким и искренним детским сном.

Дети, как известно, очень любопытны: иногда заглядываешь в ящики столов родителей и находишь разные запретные, а потому особо интересные вещи. Я находил в среднем ящике фанерного письменного стола перепечатанные на тонкой папиросной бумаге книжки и статьи и, мало что понимая, очень плотно включился в их чтение. С нами тогда жила двоюродная сестра папы, тетя Рая Фишман, которая работала на киностудии, имела знакомства в диссидентствующих кругах. Она-то тогда и была основным источником антисоветской литературы. Самиздат тогда назывался “ватой”. Среди первых прочитанных самиздатовских книг - “Раковый корпус” Солженицына и… “По ком звонит колокол” Хемингуэя. Эта книга тоже в то время была запретной! Через несколько лет ее все же опубликовали, сначала на украинском языке в Киеве.

Школа до шестого класса была для меня пыткой. Тогда я впервые столкнулся с антисемитизмом. Я был слабым мальчиком с “типичной” внешностью, склонным к полноте. Надписи на парте “жид”, аналогичные надписи на учебниках, сопровождали меня с первых лет школы. Вначале я вообще не понимал, о чем речь, потому что мне ничего ни о нашем еврействе, ни о антисемитизме, ни, тем более, о Холокосте не говорили.

Помню, мне было лет восемь, я учился в музыкальной школе. Предстоял концерт хора, и мне купили украинскую вышиванку. Я повертелся перед зеркалом, остался доволен и сказал, что теперь я буду “хороший украинец”. Родители пересмеивались, а я совершенно не понимал, чему они улыбаются. Позднее, когда мне все стало ясно, я некоторое время размышлял, почему они мне тогда купили эту вышиванку. Я и сейчас этого не понимаю.

Тяжелая школьная история позднее отразилась в цикле стихотворений “Первое сентября”. Там есть фраза: “Человек вылетает в космос, а ты - из школы”. Меня и впрямь едва не исключили за ужасающее поведение. Дело было так. Ты сидишь, а тебе сзади наносят ощутимый укол булавкой. Ну что прикажете делать? Можно пожаловаться, но нельзя ябедничать. “Ябеда соленая, на костре вареная, сосисками подбитая, чтоб не была сердитая”. Усидеть неподвижно при этом трудно. Начинаешь или ерзать, или, когда тебе это надоедает, поворачиваешься и выясняешь отношения с обидчиком, и, следовательно, грубо нарушаешь дисциплину. За этим следует “неуд” по поведению, запись красными чернилами в дневнике. О эти красные чернила! Помню, как я, пристыженный, стоял на площади Карла Маркса (сейчас Екатерининская), и Елена Алексеевна, ныне покойная “учительница первая моя”, говорила: “Вот, человек вылетает в космос, а ты вылетаешь из школы”. Ни она, ни я не представляли, конечно, что через сорок пять лет эта фраза станет стихотворной строкой…

В конце концов, в наказание меня не исключили из школы, а перевели в другой класс. Тут-то и начались мои почти счастливые школьные годы. В параллельном классе оказался на диво удачный коллектив. Там учились несколько ребят, с которыми я подружился, и с одним из них дружу до сих пор. Сейчас он живет и работает под Москвой, крупный физик-теоретик.

Мы уже начинали дурачиться, придумывать какие-то песенки. Появилась, начиная с шестого класса, нормальная компания. Но школа была восьмилетней, и через два года надо было искать другую. Мне повезло: я попал в школу номер 116, которая была интеллигентским “заповедником” Одессы, называлась она “Средняя школа второй ступени с политехническим обучением”. Там были только 9-10-11-е классы, по нескольку классов на каждом году обучения. Я учился в классе программистов, а были радиомонтажники, слесари и даже класс пионервожатых. В классе пионервожатых учились, конечно, девочки, в том числе прекрасная актриса Белохвостикова. И среди этого цветника всего один мальчик - Эдик. Его, конечно, прозвали “Эдитой”.

Сто шестнадцатая школа имела почти прямые контакты с МФТИ, и лучшие выпускники нашей школы попадали именно в физтех. Туда и поступил мой друг, Евгений Грабовский, да не он один! 116-я - это была вольница, для того времени почти абсолютная. Можно было позволить себе все что угодно. Вот опять же строчка из моего стихотворения: “Никитка летел с колокольни, расправив крылья”… Когда Хрущева сместили, объектом нашего внимания стала картина “Никитка, первый русский летун”, которая висела у нас в коридоре на первом этаже. К фигуре летуна, а точнее, прыгуна, приклеили голову Хрущева, и, конечно, вся школа собиралась и смеялась, и это не повлекло за собой никаких неприятностей. Лозунг “Феодализм есть Христово царство плюс алхимизация натурального хозяйства” открыто висел на сцене во время одного из КВН. Огромная морда красноармейца в профиль с открытым ртом была нарисована на стене зала, мы фотографировались, положив голову ему в пасть. Допев булатовскую “Я все равно паду на той, на той единственной гражданской, и комиссары в пыльных шлемах склонятся молча надо мной”, добавляли: “И скажут - конец белой сволочи!”.

Это 1965-1966-й год и начало 1967-го. Тогда или даже чуть раньше я познакомился с несколькими очень интересными ребятами. Я учился в девятом классе, когда впервые увидел Алексея Цветкова, он был студентом Одесского университета. Алеша писал стихи, от которых мы все шалели. Я помню стихотворение, которое начиналось так: “Я колоколом был, когда я не был”. О реинкарнации тогда мы еще не знали, это тогда для нас была совершенно неразработанная идея. А там была еще и идея мыслящей неодушевленной материи. Для нескольких поэтических строчек - очень много. Мои воспоминания очень фрагментарны: я помню только некоторые строчки из совсем ранних стихов Цветкова. Помню, как Алексей удаляется вверх по Греческой, а мы стоим с Борей Владимирским на углу и глядим ему вслед.

В 2005 году, на первом фестивале “Киевские Лавры” я поднимался по лестнице и меня дернул за полу пиджака мужчина с бородкой, в очках. “Я - Цветков”, - сказал он. Но я уже узнал его. Мы вспоминали одесские годы, он прочел несколько строк из стихотворения, которое, как ему казалось, написал в те годы я. Но автором этих стихов был уже упомянутый мною Борис Владимирский.

Боря Владимирский давно эмигрировал, одно время издавал еврейский журнал в Сан-Диего. Это был чрезвычайно одаренный человек. Мальчиком он писал очень взрослые стихи. Он принадлежал к элитарной семье: мама - ведущий архитектор, отец - прекрасный филолог. Первую перепечатанную подборку Мандельштама я получил из рук Бори Владимирского. И еще - взятую в зеленый переплет самодельную книжку неопубликованных рассказов Бабеля.

Лишь изредка советская реальность вторгалась в нашу жизнь. Как-то заболела учительница литературы, и наши сочинения дали проверить учителю из другой школы. Тексты, написанные десятиклассниками, шокировали этого советского человека. Делу дали ход. Разразился скандал, куратор из КГБ несколько раз побывал в школе, и родителей вызывали. И директор школы Алевтина Ивановна Кудинова вела себя так, будто не вполне советские тексты в ее школе - нечто невиданное. Тогда я впервые услышал слово “куратор”, и оно намертво связано у меня с органами безопасности. Думал ли, что буду читать его исключительно применительно к искусству?

А вот моему другу Евгению Грабовскому я обязан профессиональной судьбой. Я очень неплохо успевал по физике и математике, Одесский медицинский был в те годы для еврея категорически закрыт, и само собой предполагалось, что я буду поступать или в физтех в Москве, или в Одесский политех. Родители, понятно, склонялись к одесскому варианту. Выбрали даже факультет - автоматики и телемеханики, считавшийся престижным.

Короче говоря, я должен был готовиться к серьезному экзамену по физике, и нас вместе с моим приятелем Женей отдали одному репетитору. Занятия парой были вдвое дешевле. Но пары из нас не получилось. Я тратил минут пятнадцать для решения такой задачи, которую Женя решал за три.

Впервые я почувствовал себя отстающим. Не лучшее ощущение!

И тут я впервые проявил силу воли, и моим родителям не удалось меня поместить в технический вуз. Судьба деда и отца определила мой окончательный выбор в пользу медицины.

О литературе, хотя стихи писал с восьмого класса, я и не мечтал.

Уже тогда мне было ясно, что в стране, где я живу, быть поэтом или невозможно, или стыдно...

Директору сто шестнадцатой школы мои стихи очень нравились, и она на полном серьезе уговаривала меня поступать в Литинститут! Имени Горького! И я на полном серьезе сказал “нет”. И даже заявил Алевтине Ивановне, что не верю в поступление еврея в институт, готовящий литераторов. Алевтина Ивановна признала, что трудности имеются, но у нее в Литинституте есть знакомые, и она обязательно напишет мне рекомендации… Рекомендаций я не взял и в Москву не поехал.

В Медин я поступал на Западной Украине, в Ивано-Франковске, более либеральном в то время месте. Все говорили по-украински, и я, добросовестно изучавший второй язык в школе, постепенно научился общаться на украинском достаточно свободно. Атмосфера в Ивано-Франковске мне нравилась, и я несколько раз потом жалел, что перевелся в Одессу. Впрочем, оставаться в Ивано-Франковске я не мог, и сам был в этом виноват.

К концу первого курса возникли неприятности, связанные с КВН: мы неудачно пошутили, нас даже исключали из комсомола, едва не исключили из института. Вот наша шутка, я ее до сих пор помню:    

Ой, з болота, з очерета,
Тягне ФедЁр кулемета.
І хто зна кого чека,
Чи парторга, чи ЧК...


(Ох, из болота, из камыша, тянет Федор пулемет, и кто знает, кого он ждет - парторга или ЧК?)    

Даже для относительно либерального 1968 года - неудачная шутка. Хорошо, что все случилось ДО августа, когда в Чехословакию были введены войска.

Мы были, конечно, страшными идиотами, а я к тому же был развращен вольницей 116-й школы, и все закончилось бы весьма печально. Но по счастливой случайности у меня были очень хорошие отношения с комсоргом. Мы с ним вместе в церкви на Пасху стояли рядом (я уже тогда тянулся к христианству, а для него, скорее всего, это была семейная традиция). Разумеется, никто ни на кого никуда не донес. Думаю, что комсорг (его фамилия была Мыслюк, жаль, не помню имени) не забыл этого эпизода. Когда дошло дело до сложностей, он просто провел наше исключение из комсомола протоколом, а карточки и билеты забрал себе и потом выслал их в Донецк моему коллеге по несчастью, а уже тот переслал эти документы мне, и я “восстановился” таким образом в комсомоле. Но ненадолго. Закончив Медин и получив диплом, я совершил “сильный жест”, изорвал медленно, почти садистически, комсомольскую карточку в клочки.

К тому времени я уже был знаком с Вячеславом Игруновым, “библиотекарем” самиздатовской библиотеки. Вячик позднее прошел и арест, и экспертизу в печально знаменитом Институте им. Сербского, и “лечение в больнице общего типа”. Он сейчас живет в Москве, куда переехал еще до начала перестройки. В новой России он был политически очень активен, избирался депутатом от “Яблока” в Госдуму несколько раз. В юные годы я был знаком также и с Глебом Павловским. Тогда мы были одной компанией, и, уж конечно, это был “рассадник” самиздата и антисоветизма. Потом уже, к концу 1970-х, расхождения между нами начали проявляться. Лишь совсем недавно мы встретились в Москве втроем после долгого перерыва.

А тогда мы собирались, разговаривали, перепечатывали книжки, кое-что размножали из того, что писали сами. Когда-то я пошутил, что наша компания - единственная, где слово “размножение” ассоциируется не с сексом, а с самиздатом. Недавно, на презентации одной из моих книжек, друг и соученик по 116-й Миша Кордонский подарил мне подборку моих собственных стихов, которые в советское время ходили в самиздате. Что особо весело, пачка пожелтевших листов была упакована в папку с серпом и молотом, эта канцелярская папка была выпущена к славному шестидесятилетию Октября.

Странно, что в семидесятые годы у меня больших неприятностей по линии КГБ не было, хотя органы меня дергали пару раз. Проблемы начались позднее, уже в 1982 году. Тогда близко дело было к аресту.

Собственно, никакой выдающейся роли в самиздатовском движении я не играл. Игрунов определил меня в своих мемуарах как “распространителя самиздата”. Таковым я в основном и был. Но, кроме того, мы собирали деньги в поддержку семьям политзаключенных. Позже я узнал, что КГБ считало меня представителем Солженицынского фонда в Одессе. Это, конечно, совершенно не соответствовало истине. Была у меня и специфическая миссия в больнице, где я работал, - собирал сведения о психиатрических репрессиях.

Наверное, нужно сказать несколько слов о Клубе веселых и находчивых, КВН, телепрограмме, которая сегодня вызывает у меня самое искреннее отвращение. Но, когда мне было восемнадцать лет, все, разумеется, было иначе.

Боря Бурда - известное у нас имя, был моим ближайшим другом. Мы ходили все время вдвоем, сочиняли песенки - порознь и вместе, и, естественно, отвечали за написание песен для Одесской сборной КВН. В 1968 году наша “карьера” была прервана поступлением в институты, а в 1970-м она возобновилась. Честно говоря, тексты, которые мы писали, на мой взгляд, доброго слова не стоят, а вот общая атмосфера была просто замечательная.

Я расскажу один забавный случай, который произошел как раз в 1970 году. Валерий Хаит, капитан Одесской сборной, для приветствия команды написал лирическую песню об Одесской осени. Помнится, желтые листья в этом тексте сравнивались с золотыми эполетами, сорванными с офицерских мундиров. То есть не просто красиво - красивее некуда.

Первая поездка в Москву была в сентябре, и у Валерия возникла такая идея: будут петь песню “И вот уже осень в Одессу пришла”, а с балкона в зал будут бросать желтые листья. Тоже красиво.

Но красота была подпорчена бюрократией: каждый листик должен быть пропечатан печатью Одесской КВН-команды. Хорошо, что подписей на них не ставили. Но главная проблема была в том, что в сентябре желтых листьев в Одессе практически нет, поэтому всю команду выгнали на Французский бульвар собирать единичные опавшие листья. Их должно было быть достаточно, чтобы набить ими огромный мешок для доставки в Москву. Нам не пришло в голову собирать желтые листья в Москве, где к концу сентября они в избытке. А это значит, что веселости у нас было больше, чем находчивости.

По Французскому бульвару и поныне ходит 5-й трамвай. Я сидел на корточках, подбирал листья, а трамвай “незаметно подкрадывался сзади”. Боря Бурда это увидел и закричал. А кричать в таких случаях не следует. Я побежал не в ту сторону и очнулся уже в больнице, понимая во-первых, что у меня страшно болит голова, а во-вторых, что мне нужно как можно скорее из больницы убежать, потому что завтра команда уезжает. И я из больницы убежал.

Спустя много лет, на какой-то вечеринке, Боря Бурда в компании поднял за меня тост как за человека, который не теряет чувства юмора даже в самых тяжелых обстоятельствах. В перерыве между тостами я подошел и спросил: “Боря, я, конечно, очень рад, но что ты имеешь в виду?”. И Боря мне рассказал историю о антероретроградной амнезии - так ее надо было бы назвать. Оказывается, после травмы меня вначале притащили в военный госпиталь, который располагался рядом. Там я пришел в себя, разговаривал с людьми.

Ко мне подошел милиционер, дал протокол и попросил, чтобы я прочел, посмотрел, все ли правильно, и подписал. Я прочел, исправил грамматические ошибки, поставил тройку, подписался и вернул протокол.

Но до сих пор не понимаю, то ли это я шутил, то ли в состоянии помраченного сознания просто не понял, чего от меня требовали. На следующий день я полетел в Москву с больной головой, но горящими от нетерпения глазами.

Теперь - об учебе в Одесском мединституте. Я буду говорить правду, только правду и ничего, кроме правды. Одесский Медин тогда был казармой. Атмосфера зубрежки, которая там царила, никому удовольствия не доставляла, картину дополнял очень жесткий идеологический контроль.

Мало кому интересно учить гистологию, анатомию, заучивать латинские названия бугорков на костях. Но я четко знал, что буду невропатологом и психиатром, как отец и дед, уже читал в то время специальную литературу. Это была “внутренняя специализация”, я прекрасно понимал, что мне нужно, что мне не нужно. Учился я в основном отлично и хорошо, была только тройка по-латыни, которая помешала мне получить красный диплом. Смешно, потому что позднее я неплохо подучил латынь, помню некоторые тексты наизусть и даже перевел в свое время два стихотворения Катулла. И сейчас более или менее бегло читаю библейские тексты Вульгаты и молитвы в католическом требнике.

В мое время были еще живы замечательные учителя, профессора старой школы, это счастье, что я их застал, изумительные люди. Но большинство, к сожалению, составляли другие. Подводя итоги, я не могу назвать институт, который закончил, alma mater в том смысле, который имеют эти слова.

Вот вам одна из институтских историй, даже легенд. У профессора В., получившего врачебный диплом еще при Государе, в шестидесятые годы была привычка: на экзамене по нормальной анатомии он подбрасывал и ловил маленькую косточку - ладьевидную, кубовидную, треугольную и т.п. Если студент правильно называл кость, по билетам его уже не спрашивали. Когда отвечать профессору садился особо выдающийся студент (родственник секретаря обкома, звонок из ректората, убедительная просьба не мучить ребенка), В. выкладывал на стол череп или бедренную кость и говорил: “А как называется эта кость? Только сразу не говорите, хорошо подумайте!”. Потрясенный студент говорил: “Череп…”. “Какая умница! - восклицал В. - Не ожидал, каюсь, не ожидал от вас… Идите, отлично!”

Этот спектакль устраивался на глазах у всей группы - страна должна знать своих героев. Не все, впрочем, сынки и дочки начальников были лоботрясами. Но на экзамене у В. позор им был все равно обеспечен, В. реагировал на сам факт звонка из ректората. Уволить В. не решались - конечно, склеротик и вольнодумец (парадоксальное сочетание!), но заслуженный деятель науки и, в свое время, принял участие в бальзамировании тела Ленина. Таких заслуг отечество не забывало…

То был маленький ссохшийся человечек, сутулый, смотрящий себе под ноги. Говорил он настолько тихо, что услышать его лекции могли только первые два ряда огромной аудитории. Никто, впрочем, особенно не старался услышать: лектор В. был никакой.

Когда он умер, его друг и ровесник профессор У. произнес надгробную речь на латыни. Несколько человек, стоявших у гроба, могли понять смысл этой краткой речи. Все они были преподавателями кафедры иностранных языков.

Моим официальным учителем психиатрии был профессор М., своеобразный человек, романтик, мечтавший о Нобелевской премии и о чуде. Всю жизнь хотел он, чтобы чудо свершилось, и всю жизнь метался из стороны в сторону. Вот наиболее впечатляющий пример. Мы встречаемся на аллейке, он мне говорит: “Вы уходите в отпуск? (я уже работал тогда) Жаль, когда вы вернетесь, шизофрении уже не будет”. Я говорю: “А в чем дело?” - “Приедут ребята из Москвы, привезут магнит”. И он мне объяснил, что у шизофреников магнитное поле головного мозга повернуто не в той плоскости, и можно с помощью направленного магнитного воздействия поставить магнитное поле на место. То есть нужно вправить магнитное поле, если уж нельзя “вправить мозги”. Идея, конечно, была совершенно абсурдной. Я вернулся из отпуска, шизофрения была на месте, профессор тоже.

Сегодня трудно представить, как преподавалась психиатрия в советских институтах. По-моему, было прочитано всего десять лекций. А лекций по медицинской психологии, я отлично помню, было всего четыре, читались они на втором курсе. Фактически это не было подготовкой. Ну и практических занятий с гулькин нос. Но было желание учиться. В нашем распоряжении были книги, в том числе некоторые - на немецком и английском языках. Кто-то из нас знал английский, а кто-то знал немецкий, и мы, как умели, так и переводили специальные тексты, собирались группой. По сути создавался очередной подпольный кружок.

Кроме чудаковатого профессора, была еще и изумительная доцент, очень милый человек, в честь нее посажена березка на аллее Праведников мира. Полина Георгиевна Никифорова вела официальный студенческий кружок, она понимала очень многое, хотя оставалась все-таки советским психиатром. Спасало то, что советская психиатрия была, по сути, классической немецкой психиатрией, адаптированной и покалеченной марксизмом и учением Павлова.

После института я начинал работать в районном центре. Овидиопольский район, где я проработал около трех лет, расположен близко к Одессе, на берегу Днестровского лимана. Я почти ежедневно возвращался в Одессу и только изредка ночевал в больнице (квартиру мне так и не дали). Район этот винодельческий. Понятно, что люди там очень много пьют и, соответственно, много алкогольных психозов.

Бывали забавные случаи - комичные и трагичные, как и вся наша жизнь. Очередной алкоголик, у которого болезнь зашла весьма далеко, сошел с ума и начал ревновать жену. Он говорил ей, что, когда она спит, к ней прилетает черт и делает с ней то, что может похотливый черт делать с женщиной. Женщине, впрочем, было под шестьдесят, это была крестьянка, полностью изнуренная физическим трудом. Ну, бред не знает границ. А жена доверяла мужу: “Он мне это говорит, а откуда я знаю? Я же сплю”. И вот они едут на консультацию… в церковь в Белгород-Днестровский. Священник их выслушивает и дает лекарства - освященный мак и крещенскую воду. Супруги возвращаются домой. Больной разбрасывает маковые зерна и видит, как из каждого зернышка , как из яйца, вылупливается маленький чертик. Что думает жена на этот раз? Что эта церковь не такая, священник не тот, мак не тот. Не знаю, чем бы кончилось дело, но тут больной заявил жене, что она отдала черту все деньги. И тут только до жены дошло, что муж сошел с ума, потому что есть черт или нет, она точно не знала, но что в их доме денег нет и не было, она знала точно. А осознав, что муж сошел с ума, она просто связала ему руки, перекинула веревку через плечо и, как скотину, притянула его ко мне на прием.

На самом деле, работа в районе была драматичной для молодого человека, который хоть и знал немало, но психологически к самостоятельной работе был не вполне готов. К тому же нагрузка была непомерная. Принимаешь в поликлинике, потом идешь, смотришь больных в стационаре, несколько раз в месяц на ночь остаешься дежурить, а с утра - все сначала. Иногда я даже принимал психостимуляторы после ночного дежурства, иначе работать было невозможно. В то время я был женат и у меня был маленький сын.

Личная жизнь у меня складывалась непросто. Мой первый брак продолжался всего семь месяцев. Я долго встречался с девушкой, очень ее любил, но ее родители не хотели видеть еврея в роли зятя. В конце концов, семь лет, как у Иакова и у Рахили, у нас ушло на то, чтобы соединить наши судьбы, а потом семь месяцев на то, чтобы понять, что наша совместная жизнь - это кошмар, и мы быстренько разбежались. В период работы в районе я был женат вторично, этот брак тоже распался, но гораздо позже, двадцать лет спустя. А тогда у нас только родился ребенок. Квартиры, разумеется, не было - мы снимали комнату в коммуне. Но именно тогда я писал диссертацию, писал первую монографию, первые статьи. Такой режим был у меня несколько лет. Мне сейчас трудно представить себе, как я все это физически выносил. Например, я ставил будильник на час ночи, просыпался в час ночи, два часа работал, потом досыпал свое. А чтобы попасть в Овидиополь, тоже требовалось время. Всю жизнь я ношу бороду. А отпустил я ее, чтобы не бриться утром. Автобус в Овидиополь отходил в шесть пятнадцать утра.

Я мог бы остаться в Овидиополе, но мне там не дали квартиру - хотя сдали два дома для медработников. К тому же, если я оставался ночевать в больнице, ко мне неизбежно приходил или травматолог, или хирург с неизбежной бутылкой водки - обычная история. Не спиться при таком образе жизни было проблемой.

Вот очень типичная для тех времен овидиопольская история. Накануне Нового года снимают с должности главного врача (за пьянство, конечно) и присылают нового, орденоносного и трезвого, из другого района, который слывет зверем. Главный врач приезжает, немедленно устраивает всем ужасный разнос, в частности, объявляет, что 31 декабря никто раньше домой не уходит, а после окончания рабочего дня все остаются на субботник. Проклиная все на свете, мы на ветру при минусовой температуре ворочаем какие-то камни и ветки деревьев, и вдруг проносится слух - главный уезжает! И мы впрямь видим: у дома, куда вселился новый начальник, стоят два грузовика и туда грузят мебель! Оказалось, приехала жена “зверя”, и ей в Овидиополе не понравилось. А жену свою зверь боялся более, чем подчиненные - его. Дружный коллектив дружно разбежался встречать Новый 1974 год…

Короче говоря, уволившись из Овидиопольской больницы, я устроился на работу психологом в Областную психиатрическую больницу. Там, собственно, и началась моя “медицинская карьера”. Впрочем, какая там карьера! У меня уже была защищена диссертация, вышла первая монография, раз в год по месяцу я преподавал на курсах повышения квалификации в ленинградском Бехтеревском институте, но получить высшую категорию по психиатрии мне не давали, а у нас ее имел всякий. В конце восьмидесятых я был вынужден уйти из больницы, начал заниматься благотворительной деятельностью, сотрудничал с одесским фондом имени Гааза, потом меня “подхватил” университет, но официально я начал преподавать в 1996 году, а кафедру возглавил только в 1999-м. Была и журналистика - это уже перестройка, 80-е годы, а вообще жизнь до перестроечного времени была небогата событиями. Мы зарабатывали себе на достаточно скудный хлеб. Это значило, что нужно было на полторы ставки работать в больнице, потом читать лекции по линии общества “Знание”. Чаще лекции отменялись, и мне просто подписывали путевку. Если я все же читал лекцию, меня обычно спрашивали две вещи: уничтожают ли психически больных и почему их не уничтожают? Такое было время. Люди охотно проявляли жестокость, по крайней мере - словесную. Потом, вечером - страховая комиссия, начисление процентов утраты общей трудоспособности. Я сейчас могу с закрытыми глазами написать заключение: “контуры голеностопного сустава сглажены, движения в нем болезненны, умеренно ограниченны, болезненность в районе наружной лодыжки, статья 156, 10% страховой суммы”. Нам, членам страховой комиссии, платили что-то около тридцати пяти копеек за каждый страховой случай. За вечер работы мы получали от 8-12 рублей, и получалось так, что домой я возвращался очень поздно. Но зато на основной работе было время для того, чтобы собраться, поговорить, даже поиграть в карты иногда.

Больница - это была советская контора. Вот забавные детали. В годы, когда я работал в больнице, существовало две приметы: 1. Если заговорить о каком-то хроническом больном, то на следующий день он поступит в отделение. 2. Если отделение получает переходящее Красное знамя, бархатное, шитое золотом, с Ильичом в профиль и надписью по дуге - “Победителю соцсоревнования” и “Мы придем к победе коммунистического труда”, то в отделении победителя будет ЧП - чаще всего, суицид. Обе приметы сбывались с завидной регулярностью.

Конечно, было бы приятно приписать внутрибольничные несчастья особой злокозненности и мистическим свойствам переходящего Красного знамени. Но объяснение, конечно, вполне реалистично. Знамя с Лениным давали тому отделению, где чрезвычайных происшествий уже давно не было. И, следовательно, вероятность того, что нечто подобное произойдет в ближайшее время, к моменту вручения достигала максимума.

Правило “Не вспоминай больного - поступит”, тоже имело логическое объяснение, ибо по какому бы поводу ни вспоминался выписанный больной, подтекст был один: что-то его давно здесь не было. Обострения же, как мы знаем, случаются периодически.

Что касается круга общения, то он не менялся. Та же литературная, диссидентская компания, периодически ее “перетряхивали”. В 1982 году последовал полный разгром и арест одного из моих друзей, Петра Бутова, и в этот год мой “социальный статус” изменился. Всем было ясно, что я “под колпаком”, я и не скрывал этого. Общаться со мной было не то что опасно, а скорее неудобно. Моя жизнь как бы раздвоилась: я дома и я на улице. Со мной можно было разговаривать только с глазу на глаз. И то - с осторожностью. Но на улице со мной лучше было не здороваться. Так обходят прокаженного.

В принципе, я понимал и понимаю сейчас моих друзей. Ничего хорошего их от общения со мной тогда не ожидало. Вызов на допрос, необходимость выкручиваться. Воцарилась атмосфера всеобщей паранойи. Традиционные русские вопросы - “что делать?” и “кто виноват?” были дополнены вопросом не менее актуальным - “кто стучит?”.

И вот в какой-то момент я понял, что мне какое-то время нужно быть одному.

И эти годы одиночества во многом сформировали мою психику, как психику взрослого одинокого человека. Работай, имей одного или двух близких друзей, с которыми можно говорить, избегай публичности.

Даже когда в годы перестройки я стал журналистом, понемногу начал публиковаться, общение воспринималось как что-то принудительное и ненадежное. Короче, я был “всегда готов” к изоляции. В городском совете, где я тоже побывал тогда, я был стабильно в оппозиции. Мне опять пришлось отгородиться и уйти в себя... Вот, казалось бы, незначительная история.

Когда ввели в Чечню войска в первый раз, я тут же написал статью о том, что это непоправимая ошибка и что следует ожидать большой и длительной войны. Статью не приняли, а мне сказали: “Ты сумасшедший, там все со всеми договорились, быть никакой войны не может”. Через неделю, когда война (речь идет о первой чеченской войне) началась, эту статью все-таки напечатали. Но тогда уже всем все было ясно. У меня развилось стойкое ощущение, что я всегда не прав сегодня, хотя, конечно, был прав вчера. Организационные перемены опять привели меня к прежнему состоянию. И опять годы одиночества пошли мне на пользу.

Никогда бы не прочел столько книг, не переслушал бы столько музыки, не рефлексировал бы так тонко, если бы просто сидел в кругу друзей, разговаривал бы ни о чем и пил водку - а это главное развлечение во всех компаниях во все времена.

Я и сейчас неплохо переношу одиночество, а чувства тотального одиночества прежних лет я давно уже не испытываю. Не в последнюю очередь - благодаря Интернету. Но тогда, в Одессе, я выбрал себе именно такую дорогу. Я писал практически исключительно в стол. Уже значительно позже, в девяностые годы, иногда издавал маленький сборник за свой счет и накрывал стол для друзей, которых и в девяностые не было слишком много, но все же - больше, чем теперь.

Вот как я уходил из больницы. Это забавная, хотя и долгая история. Все началось с моей дружбы с журналисткой Леной Р. Она тогда работала в одесской “Вечерке”. Лена всегда была очень оживленной, привлекательной женщиной. Не флиртовать с ней было невозможно. Кто думает иначе, пусть меня поправит. Наш флирт завершился тем, что Лена привела меня в журналистику, которой я потом отдал десять лет жизни.

Но в то время Лене нужно было написать статью о психически больном человеке, которого уволили с работы, и уволили несправедливо, под предлогом психической болезни. Лена попросила, чтобы я с этим человеком поговорил и сказал ей, болен он или здоров. Я поговорил с ним и сказал: “Лена, этот человек психически болен, но уволили его несправедливо”.

Потом я читаю Ленину статью в газете, а в статье говорится, что обследованный мной человек здоров, а его уволили как больного. В статье Лена упомянула, что проконсультировалась с психиатром. Я звоню ей и говорю: “Лена, что ты делаешь? Я же тебе ясно сказал, что он болен”. Лена отвечает: “Ну, я же твоего имени не назвала, мне нужно было для материала, чтобы он был здоров”. О это милое наше “мне нужно для материала...”! О это убеждение, что болен - значит, виновен!

Я говорю: “Лена, но, если уволен больной человек, это еще хуже. С больным человеком расправляться подлее, чем со здоровым. Больному труднее вынести несправедливость”. Так, или приблизительно так мы поговорили. И не поссорились. То есть поссорились, но уже двадцать лет спустя, из-за какой-то ерунды.

А в больнице началось свое, довольно простое расследование. Для администрации невелика загадка, кто из врачей больницы может консультировать журналиста по такому деликатному вопросу: это мог быть или я, или мой друг Сергей. Других возмутителей спокойствия в коллективе не было!

Ранняя перестройка, 1987 год. Но в стенах “дурдома” свежее дыхание не чувствовалось. И администрация обрушила на нас первую волну “репрессий” - отменена, к примеру, была моя командировка на очень важную научную конференцию. Начались “допросы” наших друзей в кабинетах медицинского начальства. Друзьям объясняли, что мы “подонки, которые тянут больницу в болото”. Сразу же из начальственных кабинетов друзья шли к нам и в подробностях передавали содержание этих милых бесед.

Нам это настолько надоело, что мой более решительный друг (его зовут Сергей Васильевич Дворяк, он сейчас живет в Киеве, очень хороший психиатр, всегда имел литературные интересы) позвонил Р. и сказал: “Лена, готовься взять у нас интервью”. Лена приняла нас у себя дома, “накрыла поляну”, потому что всегда была человеком гостеприимным, к тому же понимала, чем мы рискуем. И в этой вполне милой обстановке мы дали первое в Одессе интервью о психиатрических злоупотреблениях на “местном материале”. Статья вышла под заголовком: “Назвавший брата безумным”. И хотя это была очень сдержанная, и даже вежливая статья, администраторы, которые были сами вовлечены в репрессии (их имена в статье не упоминались), начали готовить общее собрание по старой советской технологии. Снова вызывали наших друзей, снова говорили, что эти двое подонки, что вы должны выступить против них - ну, друзья снова приходили к нам, об этом рассказывали. Один из них говорил: “Я против вас выступлю, потому что мне надо спокойно отвалить в Израиль. Я скажу, что вы грубо нарушили медицинскую этику”. “Скажи, милый, скажи!” - подбодрял его Сережа.

Собрание приближалось, Лена была готова приехать на это собрание, но нам не говорили, когда оно будет. Это была интрига, продолжавшаяся где-то две недели.

И тут профессор М. показал себя мастером “челночной дипломатии”: он пришел в отделение, которым я тогда заведовал, пришел сам, без предварительного звонка. Между нами произошел очень проникновенный разговор, необычный для него. А после этого разговора он сказал: “Собрание будет в два часа завтра, скажите Сереже, и пригласите вашего корреспондента”.

Мы подготовились. Сережа ходил с карманным диктофоном, микрофончик, как розетка, торчал на лацкане его белоснежного халата. Лена Р. прибыла за полчаса до начала действа. Но… Собрание было отменено в последнюю минуту, оказалось, что после того, как профессор побывал у меня, он пошел к главному врачу и сказал, что ему точно известно: Херсонский и Дворяк знают, когда будет собрание, и пригласили корреспондента. Таким образом, он спас нас от этого неприятного переживания, но он спас и больницу от позора, потому что в то время уже нельзя было проводить таких собраний, а администрация этого еще не понимала. И, в общем-то, это был одновременно и дипломатический, и достаточно мужественный шаг со стороны профессора М.

А само увольнение было организовано примитивно. Главный вызвал меня и сказал, что я должен отремонтировать за свой счет двухэтажный корпус отделения, которым тогда заведовал. Я ответил, что средств на такой ремонт у меня нет и не предвидится (что было чистой правдой). Главный произнес сакраментальную фразу: “Такие врачи больнице не нужны”. Я задал риторический вопрос: “Так мне писать заявление?”, - и получил решительный ответ: “Пишите”. И я написал без второго слова. Понятно, что в глубине души я думал, что без меня больница не обойдется. Еще как обошлась.

Чехов как-то написал в записной книжке, что “человек сволочь и привыкает ко всему”. Чехов был прав: когда невыносимое приходится терпеть постоянно, практически этого не замечаешь. Так в квартире обходишь шкаф, который почему-то стоит посреди комнаты, но стоит уже много лет. Мы умели читать между строк, любили классическую музыку и джаз и умудрялись доставать редкие записи. У нас даже был клуб, название которого отразилось в одном моем стихотворении. Стихотворение “Колбаса “Ностальгия””: “НОСОК - ни одного слова о колбасе” - название тайного общества. Так действительно назывался наш кружок, то есть смысл был в том, что о нехватке продуктов мы не разговариваем, а говорим обо всем, о чем угодно. Никто мне не мешал в то время переводить Эрика Берна и Эрика Фромма - было чем заняться, по большому счету.

Работа врача - это каждодневная, иногда очень напряженная работа. В психиатрической больнице я работал в психологической лаборатории и параллельно в отделении реанимации для больных алкогольными психозами. И вообще - по-моему, это было одним из видов утонченного издевательства - я работал на полторы ставки, но у меня никогда не было целой ставки. Было полставки невропатолога, полставки психолога и полставки психиатра - я называл это “три по пятьдесят”. Но именно благодаря этим “три по пятьдесят” я профессионально стал разносторонним специалистом. У меня не было иного выбора, кроме как расти с напряжением. Это не было подвигом - это было жизнью. Пожалуй, ближе всего к героическому моменту - это когда тебя прижимают три следователя КГБ одновременно.

Ни о какой реальной литературной жизни для меня тогда, в семидесятые - восьмидесятые, речи не шло. Шансы напечататься - нулевые. Протезом, суррогатом литературной жизни была литературная студия, которой руководил поэт Юрий Михайлик. Он сейчас живет в Сиднее. Его дочь Лена Михайлик тоже живет в Сиднее, она поэт, доктор философии. Лена родилась в 1970 году 22 апреля, в день столетия Ленина, поэтому она не могла не стать Леной - запоздалая лениниана. Юрий был хорошим поэтом, на общем фоне того времени он явно выделялся. К сожалению, свои лучшие стихи он написал уже после перестройки, когда стихами мало кто интересовался. Ухо у него было очень чувствительным. Он вел студию весьма и весьма серьезно. У него не проходили нелепости и фальшь, он это все очень жестко отсекал. Сам разбирал стихи и учил этому студийцев. Несколько ребят из этой литстудии остались моими друзьями. К сожалению, из них только двое еще что-то пишут - трудно выдержать многолетнее испытание молчанием.

Наша студия распалась опять-таки не без помощи КГБ. Жил тогда в Одессе Леонид Мак, он работал на киностудии, писал стихи, был знаком с Иосифом Бродским и даже организовал его приезд в Одессу для съемок в фильме Поженяна “Поезд в далекий август”. Бродскому досталась роль секретаря Одесского горкома партии Гуревича, с которым у Иосифа было портретное сходство. Из затеи ничего не вышло, личность опального поэта установили (не без доноса в Киев, автор - неизвестен). Бродского срочно вернули в Ленинград, где его уже ждало распоряжение об отъезде. А все кадры, где он был отснят крупным планом, вырезали. Роль дали другому актеру, похожему на Гуревича и на Бродского. Но там, где Гуревич не на переднем плане, в кадре остался будущий нобелевский лауреат.

Леонид Мак дружил с Михайликом, считавшим Леню лучшим поэтом Одессы, и часто читал нам Ленины стихи. Однажды он привел Мака на заседание студии. Мак долго читал. Его стихи обсуждались, и их довольно резко раскритиковали, частично именно потому, что мы ожидали большего. Казалось бы, все.

Но Леня решил передать свои стихи для публикации за рубеж. И даже изготовил микропленку (в те времена вещь непростая!). Микропленку спрятали в корешок книги, которую должен был вывезти один из Лениных друзей, эмигрировавший в Израиль. Рассказывал Леня о своей затее многим. И когда его друг проходил таможню, книгу тут же обнаружили и извлекли оттуда микропленку. КГБ уже все знал заранее.

На Леню обрушился поток уничтожающей критики. В местной газете появилась ужасающая статья “Отщепенцы”. Над Маком нависла угроза ареста. В статье, между прочим, поминался визит Лени на нашу литстудию, а холодный прием, оказанный ему, был поставлен нам в заслугу. Цитировался тот же Михайлик, назвавший стихи Мака “творениями самовлюбленной бездарности”.

Нам стало ясно, что наш руководитель предал друга. Молодости свойствен максимализм. Сегодня я понимаю, что у Юры просто не было иного выхода. Но тогда мы очень резко с ним поговорили, и Юра распустил студию. Может быть, он сделал это не из-за недопустимого тона разговора, а из элементарной осторожности.

Заседание литстудий и было в те времена литературной жизнью. В этот момент на меня обратила внимание одна женщина из Союза писателей. Она была обычным советским чиновником. Ее сын, к сожалению, очень тяжело психически болел, позднее он умер в нашей больнице от фебрильной кататонии, единственного вида шизофрении, от которого можно умереть.

Со мной его мать познакомилась как с доктором, мои стихи пришлись ей по душе, и у нее возникла идея издать мой сборник, может быть, скорее из чувства благодарности. Она мне говорила: “То, что вы пишете, нельзя печатать, ну напишите к каждому разделу стихотворение о партии, что вам стоит?”. Такое стихотворение о партии, вытягивающее сборник, носило название “паровоза”.

И тут я понял, что физически не могу этого сделать, вместо патриотических стихов у меня получается как раз то, что позднее я вмонтировал в стихотворение “Ода Анне”:    

В Европе холодно, в Италии темно,
И только светится знакомо
Прямоугольное окно
На третьем этаже Обкома.
    

Или:   

Октябрь шагает по планете!
Топ-топ-топ-топ!
Октябрь шагает по планете!
Стоп-стоп-стоп-стоп!
    

Осторожно дети, берегитесь дети,
Октябрь шагает по планете!
    

Итак, ничего, кроме ерничества, у меня не получилось, и я с легкостью отказался от идеи выпустить книжку.    

Лишь однажды в Москве, с легкой руки того же Михайлика, я появился в редакции журнала “Юность” и предложил подборку своих стихов. Посмотрев мои стихи, Юрий Ряшенцев сказал: “В этих стихах вы чего-то недоговариваете. Я понимаю, что именно, и то, что вы недоговариваете, нельзя напечатать, но и то, что вы написали, тоже нельзя напечатать. Вот вам совет - уезжайте”. Прошлым летом мы вновь встретились с Юрием и вспомнили ту историю с улыбкой.

Тогда же произошла моя первая встреча с Александром Межировым. Потом мы встречались еще несколько раз, последний раз недавно, но он, к сожалению, был уже совсем пожилым человеком, перенесшим инсульт. Жил он в доме престарелых. Но, когда он начинал читать свои стихи, что-то к нему возвращалось. Сейчас его нет уже на белом свете…

Где-то до 1986 года я, что называется, не высовывал нос, то есть - до перестройки. Потом попытался дать пару подборок в одесские газеты, там это не пришлось. В Одессе традиционно, по инерции, считалось, что меня не нужно печатать.

А потом вдруг в газете “Русская мысль: Бродский и его современники” вышла моя подборка. Ее принес туда ныне покойный мой друг Алик Батчан, работавший на станции “Голос Америки”. Отвечала за выпуск Наталья Горбаневская, с которой мы теперь уже знакомы. Газета попала в Одессу, и после этого ко мне был проявлен интерес, да и сам я стал себе чуть более интересен. Начал готовить книжку, которая каждый раз то должна была выйти, то не должна. В конце концов книжка “Восьмая доля” вышла в 1993-м, уже после распада Союза.

О преподавательской работе. Взять на преподавательскую работу еврея в то время в медицинском институте не могли. Единственная моя попытка “прорваться” в Одесский Медин состоялась уже тогда, когда перестройка шла вовсю. И тот, кто меня продвигал, рассказывал мне про ректора, с которым он говорил: “Я ему - мне нужна еврейская голова для моей докторской диссертации, а он все равно твердит “нет””.

Но все меняется. С 1996 года я - сотрудник Одесского университета, а с 1999-го - заведую кафедрой клинической психологии, которую, как вы понимаете, сам и создал. Но до университета был благотворительный колледж “Социум”, где группа энтузиастов учила ребят психологии и социальной работе… Долгие годы я преподавал в Киеве, в Международном институте глубинной психологии. Много времени уделялось работе психоаналитического общества, которое я возглавляю и поныне, но чисто формально. В последние годы я отошел от этой работы. Слишком много всего…

В общем, я еще и журналист, и эссеист. Я был активен где-то с 1989 по 2001 год. Даже вел новостную программу на местном телеканале. Сотрудничал с о. Марком Смирновым на станции “Свобода”. Потом в Украине начали происходить разные вещи, которые в цивилизованном мире принято называть “ограничением свободы слова”: писать о том, что думаешь, стало невозможно и, следовательно, работать было неинтересно. Из одной газеты коллектив выгоняли с ОМОНом, маски и автоматы, все чин-чинарем. Да и количество “глотателей пустот, читателей газет” постепенно уменьшилось до критического уровня, этот жанр у нас, если речь идет не о телевидении, постепенно умирает. Я вовремя ушел в свою основную профессию.

Повлияла ли моя основная профессия на литературные занятия? Не сделала ли меня “холодным наблюдателем”? Мне кажется, что сдержанность, отстраненность и прагматическое отношение к переживаниям пациента - это скорее декларация психоанализа, чем реальность. Огромное количество литературы посвящено контрпереносу, то есть тем чувствам, которые испытывает аналитик, слушая клиента. Достаточно прочитать антологию “Эра контрпереноса”, она недавно была издана, чтобы понять, что отстраненность и прагматизм психоаналитика - это миф, речь идет скорее о внешней сдержанности. Поэзия, творчество - это как раз способ непрямого отреагирования накапливающихся в процессе работы эмоций. Кроме того, и для поэта, и для психоаналитика необходим контакт с собственным бессознательным. Этот опыт я приобрел в основной профессии, и он неоценим при работе над текстом.

Как приходят стихи? Обычно я чувствую, что во мне начинается какое-то брожение, при пробуждении начинают мелькать какие-то строки, стихи складываются почти полностью устно, а затем я уже сажусь к компьютеру (как когда-то садился к пишущей машинке) и фиксирую то, что происходило.

Человеку всегда трудно ответить, “почему”, скорее, понятно, “как” это происходит. Не было бы психоанализа, если бы мы всегда сами понимали, почему, но, в принципе, я уже не помню, где говорилось, что люди имеют глаза на затылке и что единственное, что им принадлежит и что им известно, - это прошлое, в то время как будущее находится в абсолютном тумане. Чем дальше, тем больше у меня прошлого: я, как скупой рыцарь пушкинский, спускаюсь в свои подвалы и засыпаю пригоршню свежих воспоминаний в еще не полный сундук, перебираю то, что было. Я даже думаю, что некоторым людям нужны доказательства того, что они существовали, и для этого они вспоминают, потому что, если не вспоминать, кажется, что существование слишком мимолетно.

Первая книга, которая была напечатана в Москве в 2006 году (НЛО) - “Семейный архив” - писалась годами, это в какой-то степени результат переосмысления того, что я слышал от своей родни, пересмотра старых фотографий и додумывания, дочувствования того, чего я не знаю и не видел. Конечно, в основном, персонажи “Семейного архива” смешанные, полувымышленные, “синтетические личности”, на них спроецированы мои собственные мысли и переживания. То, что случилось со мной, я проецирую в давно прошедшее время. Это какой-то коктейль, в психоанализе мы употребляем термины “сгущение и смещение”, я бы добавил - смешение. В двух смыслах этого слова.

Расскажу, как книга начиналась. Как-то - это был конец 1990-х годов - я сел за стол с твердым намерением написать о том, как моя бабушка и ее сестра бросали камешки в колодец на вершине горы Боны в Кременце, - сейчас это вступительное стихотворение к “Семейному архиву”. Бабушка действительно мне рассказывала об этом эпизоде, как они считали секунды до удара камня о дно колодца. И тут я вдруг понял, что они не должны услышать ответного отклика, что удар камня о дно колодца должен быть услышан, когда они уже уйдут. В этот момент я “увидел” книгу, и, надо вам сказать, что сразу написал довольно большой пласт текстов, по-моему, буквально за две недели, а затем уже без спешки, тогда - часто - когда что-то случалось. Например, смерть моей двоюродной тети, одной из героинь “Архива”, послужила толчком для еще нескольких главок. Наконец я понял, что книга завершена, хотя многое осталось за кадром. Хотел ли я сознательно построить картину жизни народа на определенной территории? Мне кажется, что в какой-то момент уже - да. И когда я понял, что выстраиваю книгу сознательно, для меня это означало “стоп!”.

В книге есть аналог “античного хора” - изречения раввинов, которые ходят следом за моими персонажами и комментируют происходящее, что, собственно, и должны делать раввины. Кроме одного изречения Гилеля, очень известного, все остальные раввины - это я сам, это те афоризмы, которые мне приходили в голову, когда я размышлял над судьбами моих родственников, моего народа. В общем-то идея построить комментарий устами раввинов, конечно, совершенно неоригинальна: кто читал хоть какой-то мидраш, понимает эту структуру. Кстати, и фрейдовские толкования построены по этому же принципу. Традиция и профессия - с двух сторон - определили структуру книги…

Мы по этому поводу беседовали с отцом, и не один раз, и отец всегда говорил мне, что для него вся жизнь начиналась с него самого, и ощущение рода было для него абсолютно нехарактерно. Он даже не помнил имен своих бабушек, не только по той причине, что они умерли до его рождения и он их никогда не видел. Тут другое - раз он их не видел, они его не интересовали. Имя одной бабушки, моей прабабки, я знаю от своей бабушки, но имя второй узнал совсем недавно, от своей родственницы. Их звали Рахиль и Штинца… Мне кажется, что интерес к корням всегда происходит из какого-то экзистенциального кризиса, поскольку твое собственное бытие без подпорки кажется тебе слишком нестоящим, - я уже упоминал это, когда говорил, что начинаешь вспоминать для того, чтобы подтвердить свое собственное существование. Это не ново: Эрих Фромм одну из версий своих социальных потребностей назвал потребностью в корнях, в “укорененности”.

Конечно, ранние стихи, особенно действительно ранние, которые я вообще никогда не печатал, а просто отбросил их, этого чувства были лишены напрочь. В юности мы слишком переполнены собой. В ранних стихах я реагировал на какие-то непосредственные чувства, события моей собственной жизни: влюбленность, красивый закат, луна в небе, только колосящейся ржи и комбайнов почему-то не получалось.

Когда говоришь о стихах, всегда следует упомянуть о проблеме первичности-вторичности. Опять-таки влияние - вещь в значительной степени неосознаваемая, и это понимаешь как-то ретроспективно. Я думаю, что на ранние стихи влияла поэзия Багрицкого, как ни странно мне думать об этом сейчас. Ну, и вместе с этими влияниями эти стихи ушли в небытие. Пастернак и Мандельштам были настолько читаемыми, что их можно определить как стандарты влияния моего поколения. Что может быть нестандартным - это поэзия XVIII - начала XIX века, это Ломоносов. Мы даже пели на мотив “Интернационала” “Хвалу всевышнему владыке…”. Ложится просто изумительно. Мне кажется, что именно это - знакомство с церковнославянским языком и чтение литургических текстов - во многом сформировало мою поэтику. Где-то в середине 1990-х я начал переводить несколько библейских книг. Частично это был заказ, но заказ уже поступил после того, как я начал это делать. Я перелагал псалмы Давида в традиционном для русской поэзии ключе - в стихах:    

Доколе, Боже, забудеши мя до конца?
Совсем позабыл, позабыл до последнего дня?
Доколе, Господь, Твоего не увижу лица?
Ты прячешь лицо свое, Боже, ты прячешь его от меня…
Доколе, доколе?
    

Это было в двадцатилетнем возрасте, а потом мне стало интересно, что такое библейский ритм, что такое параллелизм, что такое библейский текст как таковой, включая его фонетическую структуру. И, начитавшись огромного количества литературы - лучше бы я этого не делал, - я доработал несколько десятков переводов. И в результате у меня вышла книжка “Книга Хвалений” - это переложения Псалтири, и несколько переложений апокрифов, а также перевод книги Екклесиаста - все это малоизвестно, хотя опубликовано в журналах, но вот что интересно: в ходе этой работы я, по-моему, приобрел что-то совершенно новое, я никогда не написал бы “Семейного архива”, в частности, если бы не перевел Псалтирь и не почувствовал внутреннюю ритмику библейского текста.

Я не использовал библейскую поэтику намеренно - и осознал это влияние уже после того, как значительная часть книги была написана. Конечно, нельзя сказать, что я использую параллельные структуры, рефрены случайно. Это результат осмысленной работы над текстом. Я могу написать, что “под слоем бумаги и пыли нет ничего”, я могу сказать “нет ничего, нет ничего, нет”, я выбираю второй вариант, чтобы показать процесс затухания мысли, и просто нужно дать этому затуханию проявиться на бумаге.

Мне совершенно ясно, что исключительную роль для меня как для автора сыграл Иосиф Бродский. В какой-то момент я очень глубоко прочувствовал его стихи (кстати, это было не сразу, мне его ранние стихи не понравились, просто показались чем-то общим). Конечно, я пел, как и все, песню про пилигримов, ну а позже из Питера мой друг Леонид Заславский привез буквально “из первых рук” машинопись “Остановки в пустыне”, и это уже было что-то совершенно другое.

В поэзию Бродского очень нелегко войти, и из нее нелегко выйти. Получилось ли это у меня или нет, я не знаю. Кто-то говорит, что я вышел из этого леса полностью, например, Леонид Костюков. А одна из моих жж-френдов написала, что я продолжаю писать стихи Бродского после его смерти. На что я ей сказал, что пусть она воспринимает меня как медиума. В конце концов, это тоже очень интересно. У меня есть в “Китайском цикле” стихотворение о философе, который после смерти учителя начал писать его почерком и говорить его словами. “О подобном рабстве я никогда не думал”, - он говорит, и конец там такой: “А ты все толкуешь, что непочтительны дети, погоди, мы умрем, тогда они подчинятся”. Так что в конечном итоге это известный психологический феномен, он называется отсроченным послушанием.

Но мне самому все-таки кажется, что тематика и структура моих стихов иная - уж касательно тематики я уверен. Она в большей степени исторична и сюрреалистична. А вот говорить об интонации мне труднее. В последние годы, мне кажется, я ухожу все дальше и дальше от поэтики Бродского. Парадокс, но обвинения в бродскизме, которых я не слышал в молодые годы, сегодня, с легкой руки двух-трех критиков, стали расхожим штампом, и никакие аргументы этот стереотип не сломают. Я как-то написал по этому поводу эссе “Не быть как Бродский”, которое было переведено на несколько языков. Так что и в несправедливой критике есть некоторый смысл.

Очень медленно начал подбираться от прошлого своей семьи к своему прошлому, то есть к осмыслению советского периода, что делаю не я один. В общем, я чувствую, что выстраиваю какое-то мифологическое пространство, якобы советское - у меня было якобы китайское и якобы средневековое семантическое пространство. Я как-нибудь объединил бы в будущем эти циклы; порознь, фрагментарно это уже сделано. Иное дело - опубликовать этот проект цельной книгой.

Думаю, что я скорее занят детским восприятием “социалистической системы”, совковой реальности, что и придает ей некоторую сказочность и мифологичность. Где-то с первых классов средней школы у меня все это заканчивается. Дальнейшее все возрастающее отвращение к советской власти и отношения с нею у меня, скорее, вошли в мемуарный цикл, и это не стихи.

Если говорить о личной жизни, то в последние десять лет я нашел свое счастье. Я наконец-то понял, как выглядит подлинное взаимопонимание, что такое любить и быть любимым. О ты, последняя любовь! Ты и блаженство, и безнадежность! - писал Тютчев. Безнадежности в последней любви не больше, чем в самой жизни. Счастье явно перевешивает. Моя жена Людмила - хороший, настоящий поэт, я рад ее успехам так же, как и она - моим. Понятно, что как пара мы стали еще менее социальны, свободное время проводим чаще всего вдвоем. Исключение - фестивальная горячка, в которой дефицит общения в регулярной жизни окупается с лихвой.

Литературная жизнь в последние годы была весьма и весьма бурной. За короткое время я опубликовал несколько книг, и все они были встречены тепло. Мои стихи и эссе перевели на многие европейские языки. Я получил несколько престижных премий, давших мне возможность впервые поехать в Италию, Австрию, Германию. Я выступал в Нью-Йорке, Риме, Венеции, Вене, Лане, Берлине, Марбурге, Москве, Киеве, Тбилиси... Впереди еще одно “австрийско-немецкое” турне. “Семейный архив”, переведенный на немецкий язык, получил австрийскую премию, сейчас эта книга переводится на нидерландский язык и готовится к печати.

Думаю, что самое главное в моих стихах - зрение и память. Средневековое христианство предписывает нам помнить четыре “последних вещи” - смерть, Страшный суд, Ад и Рай. Но пока эти вещи не свершились, мы вспоминаем предпоследнюю вещь. Назовем ее - для краткости - жизнью.

Источник: ЖУРНАЛЬНЫЙ ЗАЛ .


О Человеке: Павел Крючков о Борисе Херсонском

Борис Григорьевич ХЕРСОНСКИЙ (род. 1950) - поэт, переводчик, клинический психолог: ВидеоПоэзия | Интервью | Статьи | Проза | О Человеке.

БОГУ ВИДНЕЕ

Мне вспоминается, что имя Бориса Херсонского, с уже заложенной в него «музыкой места», появилось в моем сознании еще до знакомства со стихами поэта. Живущие на Украине друзья, появляясь в Москве, всякий раз с благодарной значительностью говорили о нем, едва наша речь заходила о современной русской поэзии, рождающейся в окрестностях, воспетых Гоголем и Пушкиным, Бабелем и Багрицким.

Там, в нынешней Новороссии, обожженной многими трагедиями ушедшего века и самой последней из них, трагедией разъединения, – одессит Борис Херсонский творит свою многозвучную эпическую драму.

По гражданской профессии он – психиатр, автор нескольких научных монографий, заведует университетской кафедрой. По стихотворной судьбе, в моем, во всяком случае, читательском восприятии, Борис Херсонский – воскреситель, реаниматор родовой памяти, беспрерывно уходящей в небытие. Но не исчезающей до конца. Труд стихотворца – это не витрина фотоателье, остановить мгновение невозможно, но оно продлеваемо. Борис Григорьевич делает это виртуозно.

«…И тут ко мне идет незримый рой гостей, знакомцы давние, плоды мечты моей…», – эти слова из пушкинской «Осени» часто всплывают во мне, когда я читаю даже самые горькие строки Херсонского.

Прозаик Александр Иличевский написал, что, по его ощущению, многие стихи Бориса Херсонского устроены как лестница. «Языковой напор прозрачных смыслов ведет вас все выше и выше по вертикали существования – и в конце, который всегда неожидан, который чуешь тревожно, «под ложечкой», ты оказываешься на чистой равнине души… Остается только ступить – либо ощутить осыпавшиеся под тобою ступени. В любом случае, это связано с чувством воздуха, горы и полета».

Составленная мною подборка – это, конечно, часть поэтической палитры поэта. Но, думаю, важнейшая, векторная. И если продолжить думать над идеей восхождения, то решим, что «Богу виднее» – это еще и своего рода крупный план той духовной лестницы, образ которой дорог и понятен сердцу каждого верующего человека.

Источник: ФОМА  О православии для широкой аудитории 


 Карта сайта

Анонсы




Персоны

АВЕРИНЦЕВ АРАБОВ АРХАНГЕЛЬСКИЙ АСТАФЬЕВ АХМАТОВА АХМАДУЛИНА АДЕЛЬГЕЙМ АЛЛЕГРИ АЛЬБИНОНИ АЛЬФОНС АЛЛЕНОВА АКСАКОВ АРЦЫБУШЕВ АДРИАНА БУНИН БЕХТЕЕВ БИТОВ БОНДАРЧУК БОРОДИН БУЛГАКОВ БУТУСОВ БЕРЕСТОВ БРУКНЕР БРАМС БРУХ БЕЛОВ БЕРДЯЕВ БЕРНАНОС БЕРОЕВ БРЭГГ БУНДУР БАХ БЕТХОВЕН БОРОДИН БАТАЛОВ БИЗЕ БРЕГВАДЗЕ БУЗНИК БЛОХ БЕХТЕРЕВА БУОНИНСЕНЬЯ БРОДСКИЙ БАСИНСКИЙ БАТИЩЕВА БАРКЛИ БОРИСОВ БУЛЫГИН БОРОВИКОВСКИЙ БЫКОВ БУРОВ БАК ВАРЛАМОВ ВАСИЛЬЕВА ВОЛОШИН ВЯЗЕМСКИЙ ВАРЛЕЙ ВИВАЛЬДИ ВО ВОЗНЕСЕНСКАЯ ВИШНЕВСКАЯ ВОДОЛАЗКИН ВОЛОДИХИН ВЕРТИНСКАЯ ВУЙЧИЧ ГАЛИЧ ГЕЙЗЕНБЕРГ ГЕТМАНОВ ГИППИУС ГОГОЛЬ ГРАНИН ГУМИЛЁВ ГУСЬКОВ ГАЛЬЦЕВА ГОРОДОВА ГЛИНКА ГРАДОВА ГАЙДН ГРИГ ГУРЕЦКИЙ ГЕРМАН ГРИЛИХЕС ГОРДИН ГРЫМОВ ГУБАЙДУЛИНА ГОЛЬДШТЕЙН ГРЕЧКО ГОРБАНЕВСКАЯ ГОДИНЕР ГРЕБЕНЩИКОВ ДЮЖЕВ ДЕМЕНТЬЕВ ДЕСНИЦКИЙ ДОВЛАТОВ ДОСТОЕВСКИЙ ДРУЦЭ ДЕБЮССИ ДВОРЖАК ДОНН ДУНАЕВ ДАНИЛОВА ДЖОТТО ДЖЕССЕН ЖУКОВСКИЙ ЖИДКОВ ЖУРИНСКАЯ ЖИЛЛЕ ЖИВОВ ЗАЛОТУХА ЗОЛОТУССКИЙ ЗУБОВ ЗАНУССИ ЗВЯГИНЦЕВ ЗОЛОТОВ ИСКАНДЕР ИЛЬИН КАБАКОВ КИБИРОВ КИНЧЕВ КОЛЛИНЗ КОНЮХОВ КОПЕРНИК КУБЛАНОВСКИЙ КУРБАТОВ КУЧЕРСКАЯ КУШНЕР КАПЛАН КОРМУХИНА КУПЧЕНКО КОРЕЛЛИ КИРИЛЛОВА КОРЖАВИН КОРЧАК КОРОЛЕНКО КЬЕРКЕГОР КРАСНОВА ЛИПКИН ЛОПАТКИНА ЛЕВИТАНСКИЙ ЛУНГИН ЛЬЮИС ЛЕГОЙДА ЛИЕПА ЛЯДОВ ЛОСЕВ ЛИСТ ЛЕОНОВ МАЙКОВ МАКДОНАЛЬД МАКОВЕЦКИЙ МАКСИМОВ МАМОНОВ МАНДЕЛЬШТАМ МИРОНОВ МОТЫЛЬ МУРАВЬЕВА МОРИАК МАРТЫНОВ МЕНДЕЛЬСОН МАЛЕР МУСОРГСКИЙ МОЦАРТ МИХАЙЛОВ МЕРЗЛИКИН МАССНЕ МАХНАЧ МЕЛАМЕД МИЛЛЕР МОЖЕГОВ МАКАРСКИЙ МАРИЯ НАРЕКАЦИ НЕКРАСОВ НЕПОМНЯЩИЙ НИКОЛАЕВА НАДСОН НИКИТИН НИВА ОКУДЖАВА ОСИПОВ ОРЕХОВ ОСТРОУМОВА ОБОЛДИНА ОХАПКИН ПАНТЕЛЕЕВ ПАСКАЛЬ ПАСТЕР ПАСТЕРНАК ПИРОГОВ ПЛАНК ПОГУДИН ПОЛОНСКИЙ ПРОШКИН ПАВЛОВИЧ ПЕГИ ПЯРТ ПОЛЕНОВ ПЕРГОЛЕЗИ ПЁРСЕЛЛ ПАЛЕСТРИНА ПУЩАЕВ ПАВЛОВ ПЕТРАРКА ПЕВЦОВ ПАНЮШКИН ПЕТРЕНКО РАСПУТИН РЫБНИКОВ РАТУШИНСКАЯ РАЗУМОВСКИЙ РАХМАНИНОВ РАВЕЛЬ РАУШЕНБАХ РУБЛЕВ РЕВИЧ РУБЦОВ РАТНЕР РОСТРОПОВИЧ РОДНЯНСКАЯ СВИРИДОВ СЕДАКОВА СЛУЦКИЙ СОЛЖЕНИЦЫН СОЛОВЬЕВ СТЕБЛОВ СТУПКА СКАРЛАТТИ САРАСКИНА САРАСАТЕ СОЛОУХИН СТОГОВ СОКУРОВ СТРУВЕ СИКОРСКИЙ СУИНБЕРН САНАЕВ СИЛЬВЕСТРОВ СОНЬКИНА СИНЯЕВА СТЕПУН ТЮТЧЕВ ТУРОВЕРОВ ТАРКОВСКИЙ ТЕРАПИАНО ТРАУБЕРГ ТКАЧЕНКО ТИССО ТАВЕНЕР ТОЛКИН ТОЛСТОЙ ТУРГЕНЕВ ТАРКОВСКИЙ УЖАНКОВ УМИНСКИЙ ФУДЕЛЬ ФЕТ ФЕДОСЕЕВ ФИЛЛИПС ФРА ФИРСОВ ФАСТ ФЕДОТОВ ХОТИНЕНКО ХОМЯКОВ ХАМАТОВА ХУДИЕВ ХЕРСОНСКИЙ ХОРУЖИЙ ЦВЕТАЕВА ЦФАСМАН ЧАЛИКОВА ЧУРИКОВА ЧЕЙН ЧЕХОВ ЧЕСТЕРТОН ЧЕРНЯК ЧАВЧАВАДЗЕ ЧУХОНЦЕВ ЧАПНИН ЧАРСКАЯ ШЕВЧУК ШУБЕРТ ШУМАН ШМЕМАН ШНИТКЕ ШМИТТ ШМЕЛЕВ ШНОЛЬ ШПОЛЯНСКИЙ ШТАЙН ЭЛГАР ЭПШТЕЙН ЮРСКИЙ ЮДИНА ЯМЩИКОВ