О ПроектеАпологетикаНовый ЗаветЛитургияПроповедьГалереиМузыкальная коллекцияКонтакты

Алфавитный указатель:

АБВГ
ДЕЖЗ
ИКЛМ
НОПР
СТУФ
ХЦЧШ
ЩЭЮЯ


Все имена на сайте

Все имена на сайте

АВЕРИНЦЕВ Сергей Сергеевич
АДАМОВИЧ Георгий Викторович
АРАБОВ Юрий Николаевич
АРХАНГЕЛЬСКИЙ Александр Николаевич
АСТАФЬЕВ Виктор Петрович
АХМАТОВА Анна Андреевна
АХМАДУЛИНА Белла Ахатовна
АДЕЛЬГЕЙМ Павел Анатольевич (протоиерей)
АНТОНИЙ [Андрей Борисович Блум] (митрополит)
АЛЕШКОВСКИЙ Петр Маркович
АЛЛЕГРИ Грегорио
АЛЬБИНОНИ Томазо
АЛЬФОНС X Мудрый
АМВРОСИЙ Медиоланский
АФОНИНА Сайда Мунировна
АРОНЗОН Леонид Львович
АМИРЭДЖИБИ Чабуа Ираклиевич
АРТЕМЬЕВ Эдуард Николаевич
АЛДАШИН Михаил Владимирович
АНДЕРСЕН Ларисса Николаевна
АНДЕРСЕН Ханс Кристиан
АЛЛЕНОВА Ольга
АНФИЛОВ Глеб Иосафович
АПУХТИН Алексей Николаевич
АФАНАСЬЕВ Леонид Николаевич
АКСАКОВ Иван Сергеевич
АНУФРИЕВА Наталия Даниловна
АРЦЫБУШЕВ Алексей Петрович
АНСИМОВ Георгий Павлович
АДРИАНА (монахиня) [Наталия Владимировна Малышева]
АЛЬШАНСКАЯ Елена Леонидовна
АРХАНГЕЛЬСКАЯ Анна Валерьевна
АЛЕКСЕЕВ Анатолий Алексеевич
АРКАДЬЕВ Михаил Александрович
АЛЕКСАНДРОВ Кирилл Михайлович
АРБЕНИНА Диана Сергеевна
АРШАКЯН Лев (иерей)
АБЕЛЬ Карл Фридрих
АЛФЁРОВА Ксения Александровна
БАЛЬМОНТ Константин Дмитриевич
БУНИН Иван Алексеевич
БЕХТЕЕВ Сергей Сергеевич
БИТОВ Андрей Георгиевич
БОНДАРЧУК Алёна Сергеевна
БОРОДИН Леонид Иванович
БУЛГАКОВ Михаил Афанасьевич
БУТУСОВ Вячеслав Геннадьевич
БОНХЁФФЕР Дитрих
БЕРЕСТОВ Валентин Дмитриевич
БРУКНЕР Антон
БРАМС Иоганнес
БРУХ Макс
БЕЛОВ Алексей
БЕРДЯЕВ Николай Александрович
БЕРЕЗИН Владимир Александрович
БЕРНАНОС Жорж
БЕРОЕВ Егор Вадимович
БРЭГГ Уильям Генри
БУНДУР Олег Семёнович
БАЛАКИРЕВ Милий Алексеевич
БАХ Иоганн Себастьян
БЕТХОВЕН Людвиг ван
БОРОДИН Александр Порфирьевич
БАТАЛОВ Алексей Владимирович
БЕНЕВИЧ Григорий Исаакович
БИЗЕ Жорж
БРЕГВАДЗЕ Нани Георгиевна
БУЗНИК Михаил Христофорович
БОРИСОВ Александр Ильич (священник)
БЛОХ Карл
БУЛГАКОВ Артем
БЕГЛОВ Алексей Львович
БЕХТЕРЕВА Наталья Петровна
БЕРЯЗЕВ Владимир Алексееич
БУОНИНСЕНЬЯ Дуччо ди
БРОДСКИЙ Иосиф Александрович
БАКУЛИН Мирослав Юрьевич
БАСИНСКИЙ Павел Валерьевич
БУКСТЕХУДЕ Дитрих
БУЛГАКОВ Сергий Николаевич (священник)
БАТИЩЕВА Янина Генриховна
БИБЕР Генрих
БАРКЛИ Уильям
БЕРХИН Владимир
БОРИСОВ Николай Сергеевич
БУЛЫГИН Павел Петрович
БОРОВИКОВСКИЙ Александр Львович
БЫКОВ Дмитрий Львович
БАЛАЯН Елена Владимировна
БИККУЛОВА Алёна Алексеевна
БЕЛАНОВСКИЙ Юрий Сергеевич
БУРОВ Алексей Владимирович
БАХРЕВСКИЙ Владислав Анатольевич
БАШУТИН Борис Валерьевич
БЕРЕЗОВА Юлия
БАБЕНКО Алёна Олеговна
БУЦКО Юрий Маркович
БОЛДЫШЕВА Ирина Валентиновна
БАК Дмитрий Петрович
БЕЛЛ Роб
БИБИХИН Владимир Вениаминович
БАРТ Карл
БУДЯШЕК Ян
БАЙТОВ Николай Владимирович
БАТОВ Олег Анатольевич (протоиерей)
БЕНИНГ Симон
БАЛТРУШАЙТИС Юргис Казимирович
БЕЛЬСКИЙ Станислав
БЕЛОХВОСТОВА Юлия
БЕЖИН Леонид Евгеньевич
БИРЮКОВА Марина
БОЕВ Пётр Анатольевич (иерей)
БЫКОВ Василь Владимирович
ВАРЛАМОВ Алексей Николаевич
ВАСИЛЬЕВА Екатерина Сергеевна
ВОЛОШИН Максимилиан Александрович
ВЯЗЕМСКИЙ Юрий Павлович
ВАРЛЕЙ Наталья Владимировна
ВИВАЛЬДИ Антонио
ВО Ивлин
ВОРОПАЕВ Владимир Алексеевич
ВИСКОВ Антон Олегович
ВОЗНЕСЕНСКАЯ Юлия Николаевна
ВИШНЕВСКАЯ Галина Павловна
ВИЛЕНСКИЙ Семен Самуилович
ВАСИЛИЙ (епископ) [Владимир Михайлович Родзянко]
ВОЛКОВ Павел Владимирович
ВЕЙЛЬ Симона
ВОДОЛАЗКИН Евгений Германович
ВОЛОДИХИН Дмитрий Михайлович
ВЕЛИЧАНСКИЙ Александр Леонидович
ВОЛЧКОВ Сергей Валерьевич
ВАРСОНОФИЙ (архимандрит) [Павел Иванович Плиханков]
ВЕРТИНСКАЯ Анастасия Александровна
ВДОВИЧЕНКОВ Владимир Владимирович
ВАССА [Ларина] (инокиня)
ВИНОГРАДОВ Леонид
ВАСИН Вячеслав Георгиевич
ВАРАЕВ Максим Владимирович (священник)
ВИТАЛИ Джованни Баттиста
ВУЙЧИЧ Ник
ВОСКРЕСЕНСКИЙ Семен Николаевич
ВЕЛИКАНОВ Павел Иванович (протоиерей)
ВАСИЛЮК Фёдор Ефимович
ВИКТОРИЯ Томас Луис
ВАЙГЕЛЬ Валентин
ВАНЬЕ Жан
ВЛАДИМИРСКИЙ Леонид Викторович
ВЫРЫПАЕВ Иван Александрович
ВОЛФ Мирослав
ГОЛЕНИЩЕВ-КУТУЗОВ Арсений Аркадьевич
ГАЛАКТИОНОВА Вера Григорьевна
ГАЛИЧ Александр Аркадьевич
ГАЛКИН Борис Сергеевич
ГЕЙЗЕНБЕРГ Вернер
ГЕТМАНОВ Роман Николаевич
ГИППИУС Зинаида Николаевна
ГОБЗЕВА Ольга Фроловна [монахиня Ольга]
ГОГОЛЬ Николай Васильевич
ГРАНИН Даниил Александрович
ГУМИЛЁВ Николай Степанович
ГУСЬКОВ Алексей Геннадьевич
ГУРЦКАЯ Диана Гудаевна
ГАЛЬЦЕВА Рената Александровна
ГОРОДОВА Мария Александровна
ГАЛЬ Юрий Владимирович
ГЛИНКА Михаил Иванович
ГРАДОВА Екатерина Георгиевна
ГАЙДН Йозеф
ГЕНДЕЛЬ Георг Фридрих
ГЕРМАН Расслабленный
ГРИГ Эдвард
ГОРБОВСКИЙ Глеб Яковлевич
ГАЛУППИ Бальдассаре
ГЛЮК Кристоф
ГУРЕЦКИЙ Хенрик Миколай
ГУМАНОВА Ольга
ГЕРМАН Анна
ГРИЛИХЕС Леонид (священник)
ГРААФ Фредерика(Мария) де
ГОРДИН Яков Аркадьевич
ГЛИНКА Елизавета Петровна (Доктор Лиза)
ГУРБОЛИКОВ Владимир Александрович
ГРИЦ Илья Яковлевич
ГРЫМОВ Юрий Вячеславович
ГОРИЧЕВА Татьяна Михайловна
ГВАРДИНИ Романо
ГУБАЙДУЛИНА София Асгатовна
ГОЛЬДШТЕЙН Дмитрий Витальевич
ГОРЮШКИН-СОРОКОПУДОВ Иван Силыч
ГРЕЧКО Георгий Михайлович
ГРИМБЛИТ Татьяна Николаевна
ГОРБАНЕВСКАЯ Наталья Евгеньевна
ГРИБ Андрей Анатольевич
ГОЛОВКОВА Лидия Алексеевна
ГАСЛОВ Игорь Владимирович
ГОДИНЕР Анна Вацлавовна
ГЕРЦЫК Аделаида Казимировна
ГНЕЗДИЛОВ Андрей Владимирович
ГУТНЕР Григорий Борисович
ГАРКАВИ Дмитрий Валентинович
ГОРОДЕЦКАЯ Надежда Даниловна
ГУПАЛО Георгий Михайлович
ГЕ Николай Николаевич
ГАЛИК Либор Серафим (священник)
ГЕЗАЛОВ Александр Самедович
ГЕНИСАРЕТСКИЙ Олег Игоревич
ГЕОРГИЙ [Жорж Ходр] (митрополит)
ГИППЕНРЕЙТЕР Юлия Борисовна
ГРЕБЕНЩИКОВ Борис Борисович
ГРАММАТИКОВ Владимир Александрович
ГУЛЯЕВ Георгий Анатольевич (протоиерей)
ГУМЕРОВА Анна Леонидовна
ГОРОДНИЦКИЙ Александр Моисеевич
ГИОРГОБИАНИ Давид
ГОЛЬЦМАН Ян Янович
ГАНДЛЕВСКИЙ Сергей Маркович
ГЕНИЕВА Екатерина Юрьевна
ГЛУХОВСКИЙ Дмитрий Алексеевич
ГРУНИН Юрий Васильевич
ДЮЖЕВ Дмитрий Петрович
ДОРЕ Гюстав
ДЕМЕНТЬЕВ Андрей Дмитриевич
ДЕСНИЦКИЙ Андрей Сергеевич
ДОВЛАТОВ Сергей Донатович
ДОСТОЕВСКИЙ Фёдор Михайлович
ДРУЦЭ Ион
ДИКИНСОН Эмили
ДЕБЮССИ Клод
ДВОРЖАК Антонин
ДАРГОМЫЖСКИЙ Александр Сергеевич
ДОНН Джон
ДВОРКИН Александр Леонидович
ДУНАЕВ Михаил Михайлович
ДАНИЛОВА Анна Александровна
ДЖОТТО ди Бондоне
ДИОДОРОВ Борис Аркадьевич
ДЬЯЧКОВ Александр Андреевич
ДЖЕССЕН Джианна
ДЖАБРАИЛОВА Мадлен Расмиевна
ДРОЗДОВ Николай Николаевич
ДАНИЛОВ Дмитрий Алексеевич
ДИМИТРИЙ (иеромонах) [Михаил Сергеевич Першин]
ДИККЕНС Чарльз
ДОРОНИНА Татьяна Васильевна
ДЕНИСОВ Эдисон Васильевич
ДАНИЛОВ Анатолий Евгеньевич
ДАНИЛОВА Юлия
ДОРМАН Елена Юрьевна
ДРАГУНСКИЙ Денис Викторович
ДУДЧЕНКО Андрей (протоиерей)
ДЕГЕН Ион Лазаревич
ЕСАУЛОВ Иван Андреевич
ЕМЕЛЬЯНЕНКО Федор Владимирович
ЕЛЬЧАНИНОВ Александр Викторович (священник)
ЕГЕРШТЕТТЕР Франц
ЖИРМУНСКАЯ Тамара Александровна
ЖУКОВСКИЙ Василий Андреевич
ЖИДКОВ Юрий Борисович
ЖУРИНСКАЯ Марина Андреевна
ЖИЛЬСОН Этьен Анри
ЖИЛЛЕ Лев (архимандрит)
ЖИВОВ Виктор Маркович
ЖАДОВСКАЯ Юлия Валериановна
ЖИГУЛИН Анатолий Владимирович
ЖЕЛЯБИН-НЕЖИНСКИЙ Олег
ЖИРАР Рене
ЗАЛОТУХА Валерий Александрович
ЗОЛОТУССКИЙ Игорь Петрович
ЗУБОВ Андрей Борисович
ЗАНУССИ Кшиштоф
ЗВЯГИНЦЕВ Андрей Петрович
ЗАХАРОВ Марк Анатольевич
ЗОРИН Александр Иванович
ЗАХАРЧЕНКО Виктор Гаврилович
ЗЕЛИНСКАЯ Елена Константиновна
ЗАБОЛОЦКИЙ Николай Алексеевич
ЗОЛОТОВ Андрей
ЗОЛОТОВ Андрей Андреевич
ЗАБЕЖИНСКИЙ Илья Аронович
ЗАЙЦЕВ Андрей
ЗОЛОТУХИН Денис Валерьевич (священник)
ЗАЙЦЕВА Татьяна
ЗОЛЛИ Исраэль
ЗЕЛИНСКИЙ Владимир Корнелиевич (протоиерей)
ЗОБИН Григорий Соломонович
ИВАНОВ Вячеслав Иванович
ИСКАНДЕР Фазиль Абдулович
ИВАНОВ Георгий Владимирович
ИЛЬИН Владимир Адольфович
ИГНАТОВА Елена Алексеевна
ИЛАРИОН (митрополит) [Григорий Валериевич Алфеев]
ИАННУАРИЙ (архимандрит) [Дмитрий Яковлевич Ивлев]
ИЛЬЯШЕНКО Александр Сергеевич (священник)
ИЛЬИН Иван Александрович
ИЛЬКАЕВ Радий Иванович
ИВАНОВ Вячеслав Всеволодович
КОНАЧЕВА Светлана Александровна
КАБАКОВ Александр Абрамович
КАБЫШ Инна Александровна
КАРАХАН Лев Маратович
КИБИРОВ Тимур Юрьевич
КИНЧЕВ Константин Евгеньевич
КОЗЛОВ Иван Иванович
КОЛЛИНЗ Френсис Селлерс
КОНЮХОВ Фёдор Филлипович (диакон)
КОПЕРНИК Николай
КУБЛАНОВСКИЙ Юрий Михайлович
КУРБАТОВ Валентин Яковлевич
КУСТУРИЦА Эмир
КУЧЕРСКАЯ Майя Александровна
КУШНЕР Александр Семенович
КАПЛАН Виталий Маркович
КУРАЕВ Андрей Вячеславович (протодиакон)
КОРМУХИНА Ольга Борисовна
КУХИНКЕ Норберт
КУПЧЕНКО Ирина Петровна
КЛОДЕЛЬ Поль
КОЗЛОВ Максим Евгеньевич (священник)
КАЛИННИКОВ Василий Сергеевич
КОРЕЛЛИ Арканджело
КАРОЛЬСФЕЛЬД Юлиус
КИРИЛЛОВА Ксения
КЕКОВА Светлана Васильевна
КОРЖАВИН Наум Моисеевич
КРЮЧКОВ Павел Михайлович
КРУГЛОВ Сергий Геннадьевич (священник)
КРАВЦОВ Константин Павлович (священник)
КНАЙФЕЛЬ Александр Аронович
КИКТЕНКО Вячеслав Вячеславович
КУРЕНТЗИС Теодор
КЫРЛЕЖЕВ Александр Иванович
КОШЕЛЕВ Николай Андреевич
КЮИ Цезарь Антонович
КОРЧАК Януш
КЛОДТ Евгений Георгиевич
КРАСНИКОВА Ольга Михайловна
КОРОЛЕНКО Псой
КЬЕРКЕГОР Серен
КОВАЛЬДЖИ Владимир
КОВАЛЬДЖИ Кирилл Владимирович
КОРИНФСКИЙ Аполлон Аполлонович
КЮХЕЛЬБЕКЕР Вильгельм Карлович
КОЗЛОВСКИЙ Иван Семёнович
КАРПОВ Сергей Павлович
КАМБУРОВА Елена Антоновна
КРАСИЛЬНИКОВ Сергей Александрович
КОПЕЙКИН Кирилл (протоиерей)
КАЛЕДА Кирилл Глебович (протоиерей)
КРАСНОВА Татьяна Викторовна
КРИВОШЕИНА Ксения Игоревна
КОТОВ Андрей Николаевич
КОРНОУХОВ Александр Давыдович
КЛЮКИНА Ольга Петровна
КАССИЯ
КРАВЕЦ Сергей Леонидович
КАЗАРНОВСКАЯ Любовь Юрьевна
КРАВЕЦКИЙ Александр Геннадьевич
КРИВУЛИН Виктор Борисович
КОСТЮКОВ Леонид Владимирович
КЛЕМАН Оливье
КУКИН Михаил Юрьевич
КОНАНОС Андрей (архимандрит)
КИРИЛЛОВ Игорь Леонидович
КАЛЛИСТ [Тимоти Уэр ] (митрополит)
КРИВОШЕИН Никита Игоревич
КИТНИС Тимофей
КИНДИНОВ Евгений Арсеньевич
КЛИМОВ Дмирий (протоиерей)
КОЗЫРЕВ Алексей Павлович
КУПРИЯНОВ Борис Леонидович (протоиерей)
КОКИН Илья Анатольевич (диакон)
КНЯЗЕВ Евгений Владимирович
КРАПИВИН Владислав Петрович
КЕННЕТ Клаус
КОЛОНИЦКИЙ Борис Иванович
ЛИЕПА Илзе
ЛИПКИН Семён Израилевич
ЛЮБОЕВИЧ Дивна
ЛОПАТКИНА Ульяна Вячеславовна
ЛОШИЦ Юрий Михайлович
ЛЕВИТАНСКИЙ Юрий Давыдович
ЛЕРМОНТОВ Михаил Юрьевич
ЛУНГИН Павел Семенович
ЛЬЮИС Клайв Стейплз
ЛУКЬЯНОВА Ирина Владимировна
ЛИСНЯНСКАЯ Инна Львовна
ЛЕГОЙДА Владимир Романович
ЛЮБИМОВ Илья Петрович
ЛОКАТЕЛЛИ Пьетро
ЛЮБАК Анри де
ЛАЛО Эдуар
ЛЕОНОВ Андрей Евгеньевич
ЛОСЕВА Наталья Геннадьевна
ЛИЕПА Андрис Марисович
ЛЯДОВ Анатолий Константинович
ЛАРШЕ Жан-Клод
ЛОСЕВ Алексей Федорович
ЛИСТ Ференц
ЛЮЛЛИ Жан-Батист
ЛЕГА Виктор Петрович
ЛОБАНОВ Валерий Витальевич
ЛЮБИМОВ Борис Николаевич
ЛЕВШЕНКО Борис Трифонович (священник)
ЛОРГУС Андрей Вадимович (священник)
ЛАССО Орландо
ЛЮБИЧ Кьяра
ЛУЧЕНКО Ксения Валерьевна
ЛЮБШИН Станислав Андреевич
ЛЕОНОВ Евгений Павлович
ЛАВЛЕНЦЕВ Игорь Вячеславович
ЛЮДОГОВСКИЙ Феодор (иерей)
ЛЮБИМОВ Григорий Александрович
ЛАВРОВ Владимир Михайлович
ЛЕОНОВИЧ Владимир Николаевич
ЛОПУШАНСКИЙ Константин Сергеевич
ЛИТВИНОВ Александр Михайлович
ЛУЧКО Клара Степановна
ЛАВДАНСКИЙ Александр Александрович
ЛОБЬЕ де Патрик
ЛАШКОВА Вера Иосифовна
ЛИПОВКИНА Татьяна
ЛОРЕНЦЕТТИ Амброджо
ЛОТТИ Антонио
ЛУКИН Павел Владимирович
ЛАШИН Емилиан Владимирович
МАЙКОВ Апполон Николаевич
МАКДОНАЛЬД Джордж
МАКОВЕЦКИЙ Сергей Васильевич
МАКОВСКИЙ Сергей Константинович
МАКСИМОВ Андрей Маркович
МАМОНОВ Пётр Николаевич
МАНДЕЛЬШТАМ Осип Эмильевич
МИНИН Владимир Николаевич
МИРОНОВ Евгений Витальевич
МОТЫЛЬ Владимир Яковлевич
МУРАВЬЕВА Ирина Вадимовна
МИЛЛИКЕН Роберт Эндрюс
МЮРРЕЙ Джозеф Эдвард
МАРКОНИ Гульельмо
МАТОРИН Владимир Анатольевич
МЕДУШЕВСКИЙ Вячеслав Вячеславович
МОРИАК Франсуа
МАРТЫНОВ Владимир Иванович
МЕНДЕЛЬСОН Феликс
МИРОНОВА Мария Андреевна
МАЛЕР Густав
МУСОРГСКИЙ Модест Петрович
МОЦАРТ Вольфганг Амадей
МАНФРЕДИНИ Франческо Онофрио
МИХАЙЛОВА Марина Валентиновна
МЕНЬ Александр (протоиерей)
МИХАЙЛОВ Александр Николаевич
МЕРЗЛИКИН Андрей Ильич
МАССНЕ Жюль
МАРЧЕЛЛО Алессандро
МАКИН Андрей Сергеевич
МАШО Гийом де
МАХНАЧ Владимир Леонидович
МАШЕГОВ Алексей
МЕРКЕЛЬ Ангела
МЕЛАМЕД Игорь Сунерович
МОНТИ Витторио
МИЛЛЕР Лариса Емельяновна
МОЖЕГОВ Владимир
МАКАРСКИЙ Антон Александрович
МАКАРИЙ (иеромонах) [Марк Симонович Маркиш]
МИТРОФАНОВ Георгий Николаевич (священник)
МОЩЕНКО Владимир Николаевич
МОГУТИН Юрий Николаевич
МИНДАДЗЕ Александр Анатольевич
МЕЛЬНИКОВА Анастасия Рюриковна
МИКИТА Андрей Иштванович
МАТВИЕНКО Игорь Игоревич
МЕЖЕНИНА Лариса Николаевна
МАРИЯ (монахиня) [Елизавета Юрьевна Пиленко]
МИРСКИЙ Георгий Ильич
МАЛАХОВА Лилия
МАРКИНА Надежда Константиновна
МОЛЧАНОВ Владимир Кириллович
МАГГЕРИДЖ Малькольм
МЕЛЛО Альберто
МОРОЗОВ Александр Олегович
МАКНОТОН Джон
МЕЕРСОН Ольга
МЕЕРСОН-АКСЕНОВ Михаил Георгиевич (протоиерей)
МИТРОФАНОВА Алла Сергеевна
МЕНЬШОВА Юлия Владимировна
МАЗЫРИН Александр (иерей)
МУРАВЬЁВ Алексей Владимирович
МАЛЬЦЕВА Надежда Елизаровна
МАГИД Сергей Яковлевич
МАРЕ Марен
МИРОНЕНКО Сергей Владимирович
НАРЕКАЦИ Григор
НЕКРАСОВ Николай Алексеевич
НЕПОМНЯЩИЙ Валентин Семенович
НИКОЛАЕВ Юрий Александрович
НИКОЛАЕВА Олеся Александровна
НЬЮТОН Исаак
НИКОЛАЙ [ Никола Велимирович ] (епископ)
НОРШТЕЙН Юрий Борисович
НЕГАТУРОВ Вадим Витальевич
НЕСТЕРЕНКО Евгений Евгеньевич
НОВИКОВ Денис Геннадьевич
НЕЖДАНОВ Владимир Васильевич (священник)
НЕСТЕРЕНКО Василий Игоревич
НЕКТАРИЙ (игумен) [Родион Сергеевич Морозов]
НАДСОН Семён Яковлевич
НИКИТИН Иван Саввич
НИКОЛАЙ [Николай Хаджиниколау] (митрополит)
НАЗАРОВ Александр Владимирович
НИВА Жорж
НИШНИАНИДЗЕ Шота Георгиевич
НИКУЛИН Николай Николаевич
ОКУДЖАВА Булат Шалвович
ОСИПОВ Алексей Ильич
ОРЕХОВ Дмитрий Сергеевич
ОРЛОВА Василина Александровна
ОСТРОУМОВА Ольга Михайловна
ОЦУП Николай Авдеевич
ОГОРОДНИКОВ Александр Иоильевич
ОБОЛДИНА Инга Петровна
ОХАПКИН Олег Александрович
ОРЕХАНОВ Георгий Леонидович (протоиерей)
ПАНТЕЛЕЕВ Леонид
ПАСКАЛЬ Блез
ПАСТЕР Луи
ПАСТЕРНАК Борис Леонидович
ПИРОГОВ Николай Иванович
ПЛАНК Макс
ПЛЕЩЕЕВ Алексей Николаевич
ПОГУДИН Олег Евгеньевич
ПОЛОНСКИЙ Яков Петрович
ПОЛЯКОВА Надежда Михайловна
ПОЛЯНСКАЯ Екатерина Владимировна
ПРОШКИН Александр Анатольевич
ПУШКИН Александр Сергеевич
ПАВЛОВИЧ Надежда Александровна
ПЕГИ Шарль
ПРОКОФЬЕВА Софья Леонидовна
ПЕТРОВА Татьяна Юрьевна
ПЯРТ Арво
ПОЛЕНОВ Василий Дмитриевич
ПЕРГОЛЕЗИ Джованни
ПЁРСЕЛЛ Генри
ПАЛЕСТРИНА Джованни Пьерлуиджи
ПЕТР (игумен) [Валентин Андреевич Мещеринов]
ПУЩАЕВ Юрий Владимирович
ПУЗАКОВ Алексей Александрович
ПАВЛОВ Олег Олегович
ПРОСКУРИНА Светлана Николаевна
ПАНИЧ Светлана Михайловна
ПЕЛИКАН Ярослав
ПОЛИКАНИНА Валентина Петровна
ПЬЕЦУХ Вячеслав Алексеевич
ПЕТРАРКА Франческо
ПУСТОВАЯ Валерия Ефимовна
ПЕВЦОВ Дмитрий Анатольевич
ПАНЮШКИН Валерий Валерьевич
ПОЗДНЯЕВА Кира
ПИВОВАРОВ Юрий Сергеевич
ПОРОШИНА Мария Михайловна
ПЕТРЕНКО Алексей Васильевич
ПАРРАВИЧИНИ Эльвира
ПРЕЛОВСКИЙ Анатолий Васильевич
ПАНТЕЛЕИМОН [Аркадий Викторович Шатов] (епископ)
ПРЕКУП Игорь (священник)
ПЕТРАНОВСКАЯ Людмила Владимировна
ПОДОБЕДОВА Ольга Ильинична
ПОПОВА Ольга Сигизмундовна
ПАРФЕНОВ Филипп (священник)
ПЛОТКИНА Алла Григорьевна
ПАРХОМЕНКО Сергей Борисович
ПАЗЕНКО Егор Станиславович
ПРОХОРОВА Ирина Дмитриевна
ПАГЫН Сергей Анатольевич
РАСПУТИН Валентин Григорьевич
РОМАНОВ Константин Константинович (КР)
РЫБНИКОВ Алексей Львович
РАТУШИНСКАЯ Ирина Борисовна
РОСС Рональд
РАНЦАНЕ Анна
РАЗУМОВСКИЙ Феликс Вельевич
РАХМАНИНОВ Сергей Васильевич
РАВЕЛЬ Морис
РАУШЕНБАХ Борис Викторович
РУБЛЕВ Андрей
РИМСКИЙ-КОРСАКОВ Николай Андреевич
РЕВИЧ Александр Михайлович
РУБЦОВ Николай Михайлович
РАТНЕР Лилия Николаевна
РОСТРОПОВИЧ Мстислав Леопольдович
РОГИНСКИЙ Арсений Борисович
РОЗЕНБЛЮМ Константин Витольд
РЕШЕТОВ Алексей Леонидович
РОГОВЦЕВА Ада Николаевна
РЫЖЕНКО Павел Викторович
РОДНЯНСКАЯ Ирина Бенционовна
РИЛЬКЕ Райнер Мария
РОШЕ Константин Константинович
РАКИТИН Александр Анатольевич
РОМАНЕНКО Татьяна Анатольевна
РЯШЕНЦЕВ Юрий Евгеньевич
РАЗУМОВ Анатолий Яковлевич
РУЛИНСКИЙ Василий Васильевич
СВИРИДОВ Георгий Васильевич
СЕДАКОВА Ольга Александровна
СЛУЦКИЙ Борис Абрамович
СМОКТУНОВСКИЙ Иннокентий Михайлович
СОЛЖЕНИЦЫН Александрович Исаевич
СОЛОВЬЕВ Владимир Сергеевич
СОЛОДОВНИКОВ Александр Александрович
СТЕБЛОВ Евгений Юрьевич
СТУПКА Богдан Сильвестрович
СОКОЛОВ-МИТРИЧ Дмитрий Владимирович
СМОЛЛИ Ричард
СЭЙЕРС Дороти
СМОЛЬЯНИНОВА Евгения Валерьевна
СТЕПАНОВ Юрий Константинович
СИМОНОВ Константин Михайлович
СМОЛЬЯНИНОВ Артур Сергеевич
СЕДОВ Константин Сергеевич
СОПРОВСКИЙ Александр Александрович
СКАРЛАТТИ Алессандро
САРАСКИНА Людмила Ивановна
САМОЙЛОВ Давид Самуилович
САРАСАТЕ Пабло
СТРАДЕЛЛА Алессандро
СУРОВА Людмила Васильевна
СЛУЧЕВСКИЙ Николай Владимирович
СОКОЛОВ Александр Михайлович
СОЛОУХИН Владимир Алексеевич
СТОГОВ Илья Юрьевич
СЕН-САНС Камиль
СОКУРОВ Александр Николаевич
СТРУВЕ Никита Алексеевич
СОЛЖЕНИЦЫН Игнат Александрович
СИКОРСКИЙ Игорь Иванович
СУИНБЕРН Ричард
САВВА (Мажуко) архимандрит
САНАЕВ Павел Владимирович
СИЛЬВЕСТРОВ Валентин Васильевич
СТЕФАНОВИЧ Николай Владимирович
СОНЬКИНА Анна Александровна
СИНЯЕВА Ольга
СОЛОНИЦЫН Алексей Алексеевич
САЛИМОН Владимир Иванович
СВЕТОЗАРСКИЙ Алексей Константинович
СКУРАТ Константин Ефимович
СВЕШНИКОВА Мария Владиславовна
СЕНЬЧУКОВА Мария Сергеевна [ инокиня Евгения ]
СЕЛЕЗНЁВ Михаил Георгиевич
САВЧЕНКО Николай (священник)
СПИВАКОВСКИЙ Павел Евсеевич
САДОВНИКОВА Елена Юрьевна
СЕН-ЖОРЖ Жозеф
СУДАРИКОВ Виктор Андреевич
САММАРТИНИ Джованни Баттиста
САНДЕРС Скип и Гвен
СКВОРЦОВ Ярослав Львович
СТЕПАНОВА Мария Михайловна
САРАБЬЯНОВ Владимир Дмитриевич
СЛАДКОВ Дмитрий Владимирович
СТОРОЖЕВА Вера Михайловна
СИГОВ Константин Борисович
СТЕПУН Фёдор Августович
СЕНДЕРОВ Валерий Анатольевич
СВЕЛИНК Ян
СТЕРЖАКОВ Владимир Александрович
СТРУКОВА Алиса
СУХИХ Игорь Николаевич
ТЮТЧЕВ Фёдор Иванович
ТУРОВЕРОВ Николай Николаевич
ТАРКОВСКИЙ Михаил Александрович
ТЕРАПИАНО Юрий Константинович
ТОНУНЦ Елена Константиновна
ТРАУБЕРГ Наталья Леонидовна
ТАУНС Чарльз
ТОКМАКОВ Лев Алексеевич
ТКАЧЕНКО Александр
ТЕУНИКОВА Юлия Александровна
ТАРТИНИ Джузеппе
ТИССО Джеймс
ТРОШИН Валерий Владимирович
ТАХО-ГОДИ Аза (Наталья) Алибековна
ТАВЕНЕР Джон
ТОЛКИН Джон Рональд Руэл
ТРАНСТРЁМЕР Тумас
ТАРИВЕРДИЕВ Микаэл Леонович
ТЕПЛИЦКИЙ Виктор (протоиерей)
ТРОСТНИКОВА Елена Викторовна
ТОЛСТОЙ Алексей Константинович
ТУРГЕНЕВ Иван Сергеевич
ТЕПЛЯКОВ Виктор Григорьевич
ТИМОФЕЕВ Александр (священник)
ТИРИ Жан-Франсуа
ТАРКОВСКИЙ Арсений Александрович
ТЕЙЛОР Чарльз
ТАРАСОВ Аркадий Евгеньевич
ТЕРСТЕГЕН Герхард
ТАЛАШКО Владимир Дмитриевич
ТУРОВА Варвара
УЖАНКОВ Александр Николаевич
УОЛД Джордж
УМИНСКИЙ Алексей (священник)
УСПЕНСКИЙ Михаил Глебович
УЗЛАНЕР Дмитрий
УГЛОВ Николай Владимирович
УСПЕНСКИЙ Федор Борисович
УЛИЦКАЯ Людмила Евгеньевна
ФУДЕЛЬ Сергей Иосифович
ФЕТ Афанасий Афанасьевич
ФЕДОСЕЕВ Владимир Иванович
ФИЛЛИПС Уильям
ФРА БЕАТО АНДЖЕЛИКО
ФРАНК Семён Людвигович
ФИРСОВ Сергей Львович
ФЕСТЮЖЬЕР Андре-Жан
ФАСТ Геннадий (священник)
ФОРЕСТ Джим
ФЕОДОРИТ (иеродиакон) [Сергей Валентинович Сеньчуков]
ФОФАНОВ Константин Михайлович
ФЕДОТОВ Георгий Петрович
ФРАНКЛ Виктор
ФЛАМ Людмила Сергеевна
ФЛОРОВСКИЙ Георгий Васильевич (протоиерей)
ФОМИН Игорь (протоиерей)
ФИЛАТОВ Леонид Алексеевич
ФЕДЕРМЕССЕР Анна Константиновна
ХОТИНЕНКО Владимир Иванович
ХОМЯКОВ Алексей Степанович
ХОДАСЕВИЧ Владислав Фелицианович
ХАМАТОВА Чулпан Наилевна
ХАБЬЯНОВИЧ-ДЖУРОВИЧ Лиляна
ХУДИЕВ Сергей Львович
ХЕРСОНСКИЙ Борис Григорьевич
ХИЛЬДЕГАРДА Бингенская
ХОРУЖИЙ Сергей Сергеевич
ХЛЕБНИКОВ Олег Никитьевич
ХЕТАГУРОВ Коста Леванович
ХОРИНЯК Алевтина Петровна
ХЛЕВНЮК Олег Витальевич
ХИЛЛМАН Кристофер
ХОПКО Фома Иванович (протопресвитер)
ЦИПКО Александр Сергеевич
ЦВЕТАЕВА Анастасия Ивановна
ЦФАСМАН Михаил Анатольевич
ЦВЕЛИК Алексей Михайлович
ЦЫПИН Владислав Александрович (протоиерей)
ЧАЛИКОВА Галина Владленовна
ЧУРИКОВА Инна Михайловна
ЧЕРЕНКОВ Федор Федорович
ЧЕЙН Эрнст
ЧАЙКОВСКАЯ Елена Анатольевна
ЧЕХОВ Антон Павлович
ЧЕСТЕРТОН Гилберт
ЧЕРНЯК Андрей Иосифович
ЧЕРНИКОВА Татьяна Васильевна
ЧИЧИБАБИН Борис Алексеевич
ЧИСТЯКОВ Георгий Петрович (священник)
ЧЕРКАСОВА Елена Игоревна
ЧАВЧАВАДЗЕ Елена Николаевна
ЧУХОНЦЕВ Олег Григорьевич
ЧАВЧАВАДЗЕ Зураб Михайлович
ЧАПНИН Сергей Валерьевич
ЧАРСКАЯ Лидия Алексеевна
ЧЕРНЫХ Наталия Борисовна
ЧИМАБУЭ Ченни ди Пепо
ЧУКОВСКАЯ Елена Цезаревна
ЧЕЙГИН Петр Николаевич
ШЕМЯКИН Михаил Михайлович
ШЕВЧУК Юрий Юлианович
ШАНГИН Никита Генович
ШИРАЛИ Виктор Гейдарович
ШАВЛОВ Артур
ШЕВАРОВ Дмитрий Геннадьевич
ШУБЕРТ Франц
ШУМАН Роберт
ШМЕМАН Александр Дмитриевич (священник)
ШНИТКЕ Альфред Гарриевич
ШМИТТ Эрик-Эммануэль
ШАТАЛОВА Соня
ШАГИН Дмитрий Владимирович
ШУЛЬЧЕВА-ДЖАРМАН Ольга Александровна
ШТЕЙН Ася Владимировна
ШМЕЛЕВ Иван Сергеевич
ШНОЛЬ Дмитрий Эммануилович
ШАЦКОВ Андрей Владиславович
ШЕСТИНСКИЙ Олег Николаевич
ШВАРЦ Елена Андреевна
ШИК Елизавета Михайловна
ШИЛОВА Ольга
ШПОЛЯНСКИЙ Михаил (протоиерей)
ШМАИНА-ВЕЛИКАНОВА Анна Ильинична
ШВЕД Дмитрий Иванович
ШЛЯХТИН Роман
ШМИДТ Вильям Владимирович
ШТАЙН Эдит
ШОСТАКОВИЧ Дмитрий Дмитриевич
ШМЕЛЁВ Алексей Дмитриевич
ШНУРОВ Константин Сергеевич
ШОРОХОВА Татьяна Сергеевна
ШАУБ Игорь Юрьевич
ЩЕПЕНКО Михаил Григорьевич
ЭЛИОТ Томас Стернз
ЭКЛС Джон
ЭЛГАР Эдуард
ЭЛИТИС Одиссеас
ЭППЛЕ Николай Владимирович
ЭПШТЕЙН Михаил Наумович
ЭГГЕРТ Константин Петрович
ЭЛЬ ГРЕКО
ЭДЕЛЬШТЕЙН Георгий (протоиерей)
ЮРСКИЙ Сергей Юрьевич
ЮРЧИХИН Фёдор Николаевич
ЮДИНА Мария Вениаминовна
ЮРЕВИЧ Андрей (протоиерей)
ЮРЕВИЧ Ольга
ЯМЩИКОВ Савва Васильевич
ЯЗЫКОВА Ирина Константиновна
ЯКОВЛЕВ Антон Юрьевич
ЯМБУРГ Евгений Александрович
ЯННАРАС Христос
ЯРОВ Сергей Викторович

Рекомендуем

Абсолютная жертва Голгофы "Даже если Нарнии нет..." Вера без привилегий С любимыми не разводитесь Двери ада заперты изнутри Расцерковление Технический христианин Мифы сексуального просвещения Последие Времена Нисхождение во ад Христианство и культура Что делать с духом уныния? Что такое вера? Цена Победы Сироты напоказ Ты не один! Про ад и смерть Основная форма человечности Сложный человек как цель Оправдание веры Истина православия Зачем постился Христос? Жизнь за гробом Моя судьба Родина там, где тебя любят Не подавляйте боли разлуки Дом нетерпимости Сучок в чужом глазу Необразцовая семья Демонская твердыня Русский грех и русское спасение Кто мы? История моего заключения Мученик - означает "свидетель" Почему я перешла в православие Всех ли вывел из ада Христос? Что дало России православное христианство Право на мракобесие Если тебя обидели, бросили, предали В больничной палате Мадонна из метро Болезнь и религия Страна не упырей "Я был болен..." Совесть От виртуального христианства к реальному Картина мира Почему мои дети ходят в Церковь Божья любовь в псалмах Благая Весть Серебро Господа моего Каждый человек незаменим О судьбах человеческих "Вера - дело сердца" Антирелигиозная религия Пятнадцать вопросов атеистов Христианская жизнь как сверхприродная Можно и нужно об этом говорить Логика троичности "Душа разорвана..." Ecce Homo "Я дитя неверия и сомнения..." Мир, полный добра Крестик в пыли Все впереди Пасхальные письма Как жить с диагнозом Слишком поздно О страхе исповедания веры Единство несоединимого Убитая совесть Об антихристовом добре Чему учит смерть? Из истории русского сопротивления Религиозность Пушкина Тем, кто потерял смысл жизни Свет Церкви Рай и ад О Чудесах Книга Иова Светлой памяти Кровь мучеников есть семя Церкви Теология от первого лица Смысл удивления Начало света Как рассказать о вере? Право на красоту Любовь и пустота Осень жизни



Версия для печати

ГРАНИН Даниил Александрович ( род. 1919)

Интервью   |   Цитаты   |   Статьи   |   Проза   |   О Человеке    |   Аудио
ГРАНИН Даниил Александрович

Даниил Александрович ГРАНИН (род. 1919) – писатель, герой Социалистического труда, лауреат Государственной премии, кавалер двух орденов Ленина, орденов Красного Знамени, Трудового Красного Знамени, Красной Звезды, двух орденов Отечественной войны II степени, ордена "За заслуги перед Отечеством" III степени. Он - лауреат премии Генриха Гейне (ФРГ), член Немецкой академии искусств, почетный доктор Санкт-Петербургского гуманитарного университета, член Академии информатики, член Президентского Совета, президент Фонда Меншикова: Видео | Интервью | Цитаты | Статьи | Проза | О Человеке | Аудио | Фотогалерея.

..


Даниил Гранин: Депутатам Бундестага о блокаде Ленинграда

Мне хотелось бы поблагодарить господина президента, председателя и всё руководство бундестага, депутатов за любезное приглашение выступить сегодня здесь, в такой знаменательный, во всяком случае для меня, день. Сегодня у нас в Петербурге люди идут на Пискарёвское кладбище, это одно из таких символических кладбищ города. Идут для того, чтобы вспомнить и отдать должное всем погибшим в годы блокады. Кладут на могильные холмы сухари, конфеты, печенье, чтобы выразить любовь и память к тем людям, для которых это была трагичная и жестокая история.

Она и для меня была трагичная и жестокая. Я начал войну с первых дней. Записался в народное ополчение - добровольцем. Зачем? Сегодня я даже не знаю зачем, но это, наверно, была чисто мальчишеская жажда романтики: как же без меня будет война, надо обязательно участвовать. Но ближайшие же дни войны меня отрезвили. Как и многих моих товарищей - жестоко отрезвили. Нас разбомбили, когда наш эшелон только прибыл на линию фронта. И с тех пор мы испытывали одно поражение за другим. Бежали, отступали, опять бежали. И наконец, где-то в середине сентября мой полк сдал город Пушкин и мы отошли за черту города. Фронт рухнул. И началась блокада.

Все связи города, огромного мегаполиса, были отрезаны от Большой земли, и началась блокада, которая длилась 900 дней. Блокада была настолько внезапной и неожиданной, как, впрочем, и вся эта война - неожиданной для страны. Не было никаких запасов ни топлива, ни продовольствия, и вскоре, уже в октябре, началась карточная система. Хлеб выдавали по карточкам. А затем одно за другим начались катастрофические для города явления - прекратилась подача электроэнергии, перестали работать водопровод и канализация, не было отопления. И начались бедствия блокады.

Что такое карточная система? Это выглядело так: с 1 октября давали уже 400 граммов хлеба рабочим, 200 граммов - служащим, а уже в ноябре катастрофически начали сокращать норму выдачи. 250 граммов стали давать рабочим, а служащим и детям давали 125 граммов. Это ломтик хлеба - некачественного, пополам с целлюлозой, дурандой (жмых, остатки семян масличных растений после выжимания масла) и прочими примесями.

Никакого подвоза продовольствия не было. Надвигалась зима, и как назло лютая: тридцать - тридцать пять градусов. Огромный город лишился всякого жизнеобеспечения. Его ежедневно нещадно бомбили, обстреливали с воздуха. Наша часть находилась недалеко от города, можно было пешком дойти, и мы, сидя в окопах, слышали разрывы авиабомб и даже ощущали содрогание земли. Бомбили ежедневно. Начались пожары, горели дома. Так как нечем было заливать - воды не было, водопровод не работал, - они горели сутками. И мы с фронта, оборачиваясь назад, видели эти столбы чёрного дыма и гадали, где что горит.

К декабрю улицы и площади города завалило снегом, только кое-где оставались проезды для военных машин, памятники заложили мешками с песком, витрины магазинов заколотили - город преобразился. Ночью освещения не было. Патрули и редкие прохожие ходили со «светлячками» (светящимися значками. - Прим. ред.). Люди от голода начали терять силы. Но продолжали работать, ходить на предприятия, где ремонтировали танки, изготавливали снаряды, мины. И тут начало происходить следующее, то, о чём я в подробностях узнал только после войны.

Гитлер приказал в город не входить, чтобы избежать потерь в уличных боях, где танки не могли участвовать. Восемнадцатая армия фон Лееба отбивала все наши попытки прорвать кольцо блокады. Немецкие войска, по сути, весьма комфортно, без особых трудов ожидали, когда наступающий голод и морозы заставят город капитулировать. Фактически война становилась не войной, война со стороны противника становилась ожиданием, довольно комфортным ожиданием, капитуляции.

Я рассказываю сейчас об этих подробностях, которые связаны с моим личным солдатским опытом. И вообще выступаю не как писатель, не как свидетель, я выступаю скорее как солдат, участник тех событий, о которых знают немного. У меня чисто окопный опыт младшего офицера, но опыт, который имеет свои подробности, свои впечатления, достаточно важные, потому что они-то и составляли тот быт, ту плоть событий для каждого жителя города, да и для солдата Ленинградского фронта.

Уже в октябре начала расти смертность населения. Потому что при этой катастрофически малой норме питания люди быстро становились дистрофиками и умирали. За двадцать пять дней декабря умерли 40 тысяч человек. В феврале ежедневно умирало от голода по три с половиной тысячи человек. В дневниках того времени люди писали: «Господи, дожить бы до травы» - когда появится зелёная трава. Всего от голода умерло более одного миллиона человек. Маршал Жуков в своих воспоминаниях пишет, что умерли 1 миллион 200 тысяч человек. Смерть начала участвовать безмолвно и тихо в войне, заставляя этот город сдаться.

И считается, что наибольшее значение имел голод. Это не совсем так. На состоянии людей, на их психике, на их здоровье, самочувствии сказывались морозы - отопления ведь не было, - отсутствие воды… И я хочу рассказать некоторые подробности, которых почти нет в книгах и в описаниях того, что творилось во время блокады в квартирах, как люди жили. Дьявол блокады - он во многом именно в таких подробностях. Где брать воду? Люди, те, кто жил поблизости от каналов, от Невы, от набережных, делали проруби и оттуда доставали воду и несли домой эти вёдра. Поднимались на четвёртый, пятый, шестой этаж, несли эти вёдра, представляете? Те, кто жил подальше от воды, должны были собирать снег и топить его. Топили на «буржуйках» - это маленькие такие железные печки. А чем топить? Где брать дрова? Ломали мебель, взламывали паркеты, разбирали деревянные строения…

Уже спустя 35 лет после войны мы с белорусским писателем Адамовичем начали опрашивать уцелевших блокадников. Спрашивали, как они выживали, что творилось с ними во время блокады. Там были поразительные, беспощадные откровения. У матери умирает ребёнок. Ему было три года. Мать кладёт труп между окон, это зима… И каждый день отрезает по кусочку, чтобы накормить дочь. Спасти хотя бы дочь. Дочь не знала подробностей, ей было двенадцать лет. А мать всё знала, не позволила себе умереть и не позволила себе сойти с ума. Дочь эта выросла, и я с ней разговаривал. Тогда она не знала, чем её кормят. А спустя годы узнала. Вы представляете? Таких примеров можно много приводить - во что превратилась жизнь блокадника.

В квартирах жили в темноте. Завешивали чем попало окна, чтобы сохранить тепло, и освещали комнаты коптилками - это такая баночка, куда наливали трансформаторное или машинное масло. И вот этот крохотный язычок пламени горел изо дня в день, неделями, месяцами. Это было единственное освещение в домах. Появились так называемые чёрные рынки. Там можно было купить кусок хлеба, мешочек с крупой, какую-то рыбину, банку консервов. Всё это выменивалось на вещи - на шубу, на валенки, картины, серебряные ложки… А на улицах и в подъездах лежали трупы, завёрнутые в простыни.

Когда лёд стал крепнуть, проложили Дорогу жизни - по Ладожскому озеру. По ней двинулись машины, во-первых, чтобы вывозить детей, женщин, раненых и чтобы ввезти продовольствие в город. Дорогу нещадно обстреливали. Снаряды ломали лёд, машины шли под воду, но другого выхода не было.

Несколько раз меня посылали с фронта в штаб, и я бывал в городе. Тогда я увидел, как изменилась человеческая сущность блокадника. Главным героем в городе оказался «кто-то», «безымянный прохожий», который пытался поднять ослабшего, упавшего на землю дистрофика, отвести его - были такие пункты, там поили кипятком, ничего другого не было, - давали кружку кипятка. И это часто спасало людей. Это было проснувшееся в людях сострадание. Этот «кто-то» - один из важнейших, а может быть, самый важный герой блокадной жизни.

Однажды, в мае 1942 года, когда уже потеплело, всё растаяло и появилась опасность инфекций от большого количества трупов, нас, группу солдат и офицеров, послали в город, чтобы помочь вывезти трупы на кладбище. Трупы грудами лежали возле кладбищ, - родные и близкие старались довезти, но выкопать могилу в мёрзлой земле сил, конечно, не хватало. И мы грузили эти трупы в машины. Мы их кидали, как палки, — такие они были высохшие и лёгкие. Я никогда в жизни больше не испытывал этого жуткого ощущения.

В эвакуации были особые проблемы. Одна женщина рассказывала, как она поехала с детьми на Финляндский вокзал. Сзади шёл сын, ему было лет четырнадцать, а дочку маленькую она везла на санках. Она её довезла до вокзала, а сын по дороге отстал, он был очень истощённый. Что с ним стало, она не знала. Но помнила об этой, знаете, - беспощадной потере. И тогда, когда она нам рассказывала об этом, - помнила как свою вину.

Заместитель председателя правительства Советского Союза Алексей Косыгин был уполномоченный от Государственного комитета обороны и был послан в Ленинград. Он мне рассказывал, какая проблема ежедневно стояла перед ним. Отправлять по Дороге жизни на Большую землю детей, женщин, раненых или материалы, станки, цветные металлы, какие-то приборы - для военных заводов на Урале. Эта проблема выбора между людьми и приборами, необходимыми для военной промышленности, он рассказывал, какая это была мучительная и безвыходная проблема.

В городе висели характерные объявления, повсюду были листочки приклеены: «Произвожу похороны», «Рою могилы», «Отвожу покойников на кладбище». Всё это за кусок хлеба, за банку консервов…

Весной по Неве поплыли вереницы трупов красноармейцев. Но воду из Невы продолжали брать, отталкивая эти трупы, - а что делать? Приходилось пить и такую воду.

С июля 1942 года на фронте мы пытались прорвать кольцо блокады. Но неудачно, атака за атакой отбивались. Армия потеряла 130 тысяч человек, на протяжении нескольких месяцев пытаясь прорвать укрепления на другом берегу Невы.

Однажды мне принесли дневник блокадника, мальчика. Блокадные дневники - это был наиболее достоверный материал о том времени, особенно вместе с воспоминаниями людей, переживших блокаду. Вообще меня поразило, как много людей вели дневники, записывая то, что происходило в городе, всё, что они видели, что читали в газетах, то, что было важно для них… Юре было 14 лет, он жил с матерью и сестрой. Это была история совести мальчика, которая меня шокировала. В булочных точно, до грамма, взвешивали порцию положенного хлеба. Для этого приходилось отрезать ещё довески, чтобы выходило ровно 250-300 граммов. Обязанностью Юры в семье было достояться в очереди до хлеба и принести домой. Он был мучим голодом настолько, что ему стоило огромных трудов удержаться от того, чтобы не отщипнуть по дороге кусочек хлеба, особенно терзал его довесок, неудержимо хотелось съесть этот маленький кусочек, ни мать, ни сестрёнка, казалось бы, не узнали об этом.

Иногда он не выдерживал и съедал, он писал об этом в своём секретном дневнике. Он описывает, как стыдно было, признаётся в своей жадности, а потом и в бессовестности - вор, украл у своих, у матери, у сестры. Никто не знал об этом, но он мучился. В квартире соседями были муж и жена, муж был какой-то крупный начальник по строительству оборонных сооружений, ему полагался дополнительный паёк. На общей кухне жена готовила обед, варила кашу, сколько раз Юру тянуло, когда она выходила, схватить чего-то, зачерпнуть хоть рукой горячей каши. Он казнит себя за свою постыдную слабость. В его дневнике поражает постоянный поединок голода и совести, борьба между ними, яростные схватки, причём ежедневные, попытки сохранить свою порядочность. Мы не знаем, сумел ли он выжить, из дневника видно, как убывали его силы, но, даже уже полный дистрофик, он не позволял себе выпрашивать еду у соседей.

Спустя 35 лет после войны мы опросили для книги 200 человек блокадников. Каждый раз я допытывался: «Почему вы остались живы, если вы провели здесь всю блокаду?» Часто оказывалось, что спасались те, кто спасал других - стоял в очередях, добывал дрова, ухаживал, жертвовал коркой хлеба, кусочком сахара… Не всегда, но часто. Сострадание и милосердие - это типичные чувства блокадной жизни. Конечно, и спасатели умирали, но поражало меня то, как им помогала душа не расчеловечиваться. Как люди, кто остался в городе и не принимал участия в военных действиях, смогли остаться людьми.

Когда мы писали «Блокадную книгу», мы задавались вопросом - как же так, ведь немцы знали о том, что происходит в городе, от перебежчиков, от разведки. Они знали об этом кошмаре, об ужасах не только голода, - от всего, что происходило. Но они продолжали ждать. Ждали 900 дней. Ведь воевать с солдатами - это да, война - это солдатское дело. Но здесь голод воевал вместо солдат.

Я, будучи на переднем крае, долго не мог простить немцев за это. Я возненавидел немцев не только как противников, солдат вермахта, но и как тех, кто вопреки всем законам воинской чести, солдатского достоинства, офицерских традиций уничтожал людей. Я понимал, что война - это всегда грязь, кровь, - любая война… Наша армия несла огромные потери - до трети личного состава. Я долго не решался написать о своей войне. Но всё-таки написал об этом книгу не так давно. Рассказал о том, как я воевал. Зачем я это сделал? Наверно, это было подспудное желание рассказать всем моим погибшим однополчанам, которые погибали, не зная, чем кончится эта война, не зная, будет ли освобождён Ленинград. Я хотел сообщить им, что мы победили. Что они не зря погибли.

Вы знаете, существует такое сакральное пространство. Когда человек возвращается в сострадание и духовность. В конечном счёте всегда торжествует не сила, а справедливость и правда. И это чудо победы, любовь к жизни, к человеку…

Спасибо за внимание.

Источник: ПРАВОСЛАВИЕ И МИР  Ежедневное интернет-СМИ 


Даниил Александрович ГРАНИН: интервью

Даниил Александрович ГРАНИН (род. 1919) – писатель, герой Социалистического труда, лауреат Государственной премии, кавалер двух орденов Ленина, орденов Красного Знамени, Трудового Красного Знамени, Красной Звезды, двух орденов Отечественной войны II степени, ордена "За заслуги перед Отечеством" III степени. Он - лауреат премии Генриха Гейне (ФРГ), член Немецкой академии искусств, почетный доктор Санкт-Петербургского гуманитарного университета, член Академии информатики, член Президентского Совета, президент Фонда Меншикова: Видео | Интервью | Цитаты | Статьи | Проза | О Человеке | Аудио | Фотогалерея.

«ЛЮБОВЬ – ЭТО ЛУЧШЕЕ ИЗОБРЕТЕНИЕ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА»

Даниил ГРАНИН, Александр МЕЛИХОВ
Диалог

Недавно вышедшая книга Даниила Александровича Гранина “Причуды моей памяти” поражает: перед нами предстает словно бы совершенно незнакомый писатель.

Читателю известен социальный прозаик Даниил Гранин, а здесь открывается Гранин-лирик, Гранин – экзистенциальный мыслитель, знающий, и что такое красота, и что такое любовь, и что такое смерть.

Это удивительно – писатель, которому выпал сказочный билет уцелеть среди всех мясорубок XX века и прославиться, избежал столь могущественного в России соблазна – соблазна пророчества, всезнайского стремления “пасти народы” и сменил социальный телескоп на микроскоп лирика, доверился остроте глаза и прихотям памяти.

“Причуды моей памяти” Гранина будут жить и читаться еще очень долго, но читателя не оставляет ощущение, что знаменитый писатель пока только зачерпнул из той сокровищницы, которую столько лет держал под спудом.

Редакция журнала “Октябрь” поддержала предложение Александра Мелихова создать цикл диалогов двух писателей на самые разные темы, и суетные и вечные, акцентируя те мысли и образы, которые почему-либо не вошли или вошли недостаточно отчетливо в произведения современного классика Даниила Гранина.

Итак – приступим.

 А. Мелихов: В вашей последней книге “Причуды моей памяти” меня особенно заинтересовало то, в чем вы прежде меньше всего раскрывались, – лирика, мысли о вечном. Вы известны всей России как социальный романист…

Д. Гранин: Зачем обязательные ярлыки?

А. Мелихов: Не станете же вы отрицать, что прежде вашей сильной стороной была острая социальная проблематика, каждая вещь била в какую-то социальную десятку.

Д. Гранин: Творчество – это социальная проблематика? Это та же вечная тема.

А. Мелихов: Согласен, но у вас она облечена в очень конкретные формы.

Д. Гранин: Человек стал человеком потому, что начал творить, изобретать. Прогресс человеческого общества связан не с социальными подвижками и переворотами, не с революциями, а с тем, что появляются новые технологии, которые преобразуют человека, его существование, его бытование, его мир. И человек становится из пещерного жителя властителем природы. Это все технологии. Если вы читали книги Поппера, то он это очень интересно и серьезно доказывает. И действительно: появились самолеты – мир стал другим, появилась информатика – и мир, и человек сделались совершенно другими, ну и так далее. Творчество – это очень важная, вечная тема. На мой взгляд, она не социальная, а внесоциальная, и в этом ее сила: любое общество подвержено технологическим изменениям. Такова моя скромная попытка возразить вам.

А. Мелихов: Мне важно не на своем настоять, а ваше мнение выслушать. Однако ведь и марксизм утверждал, что новые производительные силы преображают мир больше, чем новые идеи, новые фантазии.

Д. Гранин: “Производительные силы” – это холодное понятие, я предпочитаю понятие “творчество”: “научное творчество”, “техническое творчество”, – эти творческие процессы к каждому человеку относятся.

А. Мелихов: Тем не менее производительные силы – это, в общем-то, и есть технологии… А мне кажется, что мир преображают в гораздо большей степени новые грезы, новые мечты. Вот, скажем, возникло христианское учение, которое объявило, что бороться за комфорт, за успех не нужно, поскольку все самое главное происходит в мире ином: что высоко перед людьми, то мерзость перед Богом. Думаю, рождение этой идеологии было революцией ничуть не меньшей, чем изобретение колеса. Ганди вывел Индию из-под власти Англии тем, что предложил отвернуться от новых технологий, возвратиться к прялке, делать все своими руками – тогда колониальная система задохнется. А на нашей памяти, в позднее советское время, явилась сказка, что мир един, что нас с Западом разделяет только коммунистическая власть и если ввести частную собственность, убрать границы, то победят лучшие, мы сольемся в экстазе с единым человечеством. И что же? Эта сказка погубила Советский Союз, а нас привела в сегодняшний мир. Поэтому считаю, что миром в гораздо большей степени правят сказки, чем технологии.

Д. Гранин: А я и не возражаю. Мечта о более справедливом, более уютном мире, наполненном новыми возможностями, любовью и прочее, и прочее, затрагивает каждого человека. Тут нет предмета для спора – и то правильно, и это правильно...

А. Мелихов: Мир многофакторный. Возможно, бесконечнофакторный.

Д. Гранин: Но есть другая проблема. Мне кажется, что жизнь души и ее движения, такие, как любовь, то, что всегда занимало большое место в литературе, сейчас и в жизни нашей, и в литературе как-то сузилось. Не знаю, на чем искусствоведы сходятся, а вот я считаю, что литература, поэзия родились из желания человека высказать чувство – чувство любви к детенышу своему, чувство любви мужчины и женщины, восхищения перед красотой мира. Человека переполняла благодарность за это чувство, требуя не обязательно вербальных выходов, но выплескиваясь мелодией без слов, молитвой. Так чувство восторга перед любовью и красотой порождало поэзию, музыку, может быть, даже и живопись, не знаю. Это было рождение искусства. Оно помогало выразить чувство, и, выражая его, человек свое чувство совершенствовал, начинал в нем разбираться, то, что было невнятно, становилось тогда ясным для него самого.

В любви человек гораздо выше себя, он поднимается над собой, над другими своими страстями, привязанностями и мечтами, становится способен на бескорыстие и жертвенность. Для меня, например, как ни странно, наиболее яркий пример описания любви в современной литературе – это “Тихий Дон”.

А. Мелихов: Гениальный роман, бесспорно. Но ведь это же роман о гибели целого космоса, Атлантиды! По-вашему, любовь все равно важнее?

Д. Гранин: Конечно! Да, в романе все это есть – революция, война, классовые, социальные проблемы. А для меня самое интересное – родившаяся в нарушение всех патриархальных устоев казацкой жизни, смертельно опасная, мучительная для обоих героев любовь. По поводу “Тихого Дона” у каждого, разумеется, есть свое мнение. Я же говорю о своем отношении, и тут меня никто переубедить не может. Да и дóлжно ли друг друга переубеждать?

А. Мелихов: Но призвать вас взглянуть на проблему с иной точки зрения можно?

Д. Гранин: Попробуйте.

А. Мелихов: Завидую вашему отношению к миру и литературе, потому что мне-то кажется, что литература и искусство родились из страха, из стремления человека позабыть о своем мизерном и ничтожном месте в бесконечно могущественном и безжалостном мироздании. Человек стремится изобразить себя хотя бы красивым, чтобы утешиться в своей беспомощности, и любовь – одно из главных утешений. В последнем своем романе “Интернационал дураков” я вывел новую версию Дон Жуана, убежденного, что любовь дарит иллюзию бессмертия, благодаря которой мы забываем о своей ничтожности. Она пробивает брешь в коре нашего прагматизма, и мы действительно становимся более бескорыстными, но только потому, что становимся более наивными, а оттого и более бесстрашными. Благодаря опьянению любви нам открывается все высокое, потому что мы забываем о страхе, который нас постоянно душит, – страх социального унижения, экзистенциальный страх смерти, старости, болезни, потери близких... Ваша замечательная книга “Страх” также говорит о страхе как о чрезвычайно могущественной стихии…

Д. Гранин: Мог бы согласиться, но не хочу. И не потому, что мне не хватает доводов. Не хочу потому, что здесь, похоже, у нас с вами противоречие мировоззренческое. Я считаю, что существует некая высшая сила, условно назовем ее Провидение, или Абсолют, или Бог (наша интеллигенция не хочет осваивать слово Бог, видимо, это остаточные явления вдолбленного в нас атеизма или материализма), или Творец – не важно. Так вот, этот Творец всего сущего – любовь. Сотворенный им мир есть свидетельство такого всемогущества, что благодарность ему, восхищение этим миром выше, чем наше существование и наш страх за свою маленькую жизнь. Современный человек понимает, что он лишь звено в цепи миллиардов жизней, бывших до него и нынешних; вселенная его знания, проникновения в этот мир постоянно расширяется, и таким образом человек становится выше своей судьбы и своего ничтожества, выше страхов и кажущейся бессмысленности жизни. И к этой расширяющейся вселенной, к этому Космосу каждый человек приходит через любовь. Если действительно любовь – это и есть Бог, то соприкосновение с Космосом помогает человеку понять и его красоту, и свою жизнь.

А. Мелихов: Если вы верите, что Бог – это любовь, а любовь нам позволяет приблизиться к Богу и забыть о своей мизерности, то могу вам только позавидовать. Потому что, когда говорят, что Бог – это творец, который создал наш невероятный мир, у меня немедленно возникает вопрос: а кто создал творца? Мне кажется, когда мы произносим слово “творец”, мы только переносим неясность на следующую ступень.

Д. Гранин: Но и без Творца возникает тот же вопрос. Существует какой-то горизонт возможности познания, а что там, за горизонтом, мы никогда не сможем понять.

А. Мелихов: Вот я на этом и останавливаюсь. Чего не знаю, того не называю.

Д. Гранин: Я думаю, что самомнение человека должно иметь предел.

А. Мелихов: Для меня самомнение – говорить о том, чего не понимаешь, чего никогда не видел.

Д. Гранин: Нам надо иметь мужество признать, что есть вещи, которые мы понять не можем. Когда-то я дружил с одним крупным биофизиком, который считал, что человек не может познать свой мозг, потому что это алогично.

А. Мелихов: Инструмент не может изучить сам себя…

Д. Гранин:  Так же, как мы не можем познать Творца этого мира, поскольку он сотворил нас. Здесь, мне кажется, проходит граница, которая нам облегчает жизнь, а вам усложняет. Я смиряюсь с тем, что наше познание не бесконечно, а вы, наталкиваясь на эту стену, начинаете мучиться вопросом: “Как же так?”

А. Мелихов: Верно, я не вижу никакой инстанции, которой мог бы препоручить понимание смысла жизни. Однако примириться с непониманием смысла счастья – готов, готов быть счастливым даже без понимания. Но вот когда страдаешь, когда страдают близкие, когда мучаются миллионы и миллиарды людей, то возникает чувство: если Творец допускает такое, то он чудовище. И самое хорошее, что можно о нем сказать, так это – что его нет.

Д. Гранин: В таких случаях полезно перечитать или вспомнить Книгу Иова, который также не мог понять причины своих страданий, поскольку неведомо ему было, что он стал предметом спора между Господом и сатаной.

Мы все время уходим к абстрактным или теологическим понятиям, но в этом, наверное, нет ничего плохого. Ведь теологию у нас не преподают, мы ею не занимаемся, а надо бы заниматься: люди уже не хотят довольствоваться только решением квартирного вопроса или, скажем, вопросов заготовки сельскохозяйственной продукции и зимнего отопления. Это, безусловно, насущные проблемы, однако человек желает хотя бы время от времени над ними приподняться. Быт у нас настолько тяжелый, неустроенный, что становится важнее всего остального. Все же наше писательское дело – отвечать потребностям и более высоким. Кто-то должен об этом разговор вести, пусть даже и на примитивном уровне, без таких продвинутых понятий, как экзистенциализм.

А. Мелихов: На мой взгляд, социальные проблемы очень часто бывают масками экзистенциальных, и как раз отсутствие Бога, невозможность найти высший смысл в жизни заставляют человека искать социальных суррогатов – в политике, в национальных движениях... Патриотизм, желание слиться с чем-то более долговечным и могущественным, чем ты сам, – в этом, по-моему, источник нашей любви к родине. Поэтому, даже когда лично у нас дела идут хорошо, а со страной происходит что-то скверное, – когда мы боимся за ее судьбу, когда нам кажется, что ее не уважают, – мы и себя чувствуем ущемленными. И компенсировать это не удается никакими личными успехами.

Д. Гранин: Ну вот, теперь на патриотизм свернули! Давайте вернемся к началу разговора: к тому, что человек стал человеком, когда начал творить. Любовь – это лучшее изобретение человечества. Оно появилось не сразу. Когда Адама и Еву изгнали из рая, они ощущали не любовь друг к другу, а общую беду – потерю любви Божьей…

Уверен: если человек не любил, то он жизнь напрасно прожил, потому что он себя не видел. Громко, может быть, сказано, но так оно и есть. Не любил – значит, не раскрыл всех возможностей своей души, не соприкоснулся с ней, многого о себе не узнал. Только любовь дает возможность испытать радость самопожертвования, радость созерцания любимого человека, когда забываешь о том, красив он или не красив, поскольку каждая его черта – глаза или руки – кажутся так прекрасны, что ничто не может с их красотой сравниться. Наслаждение красотой, совершенством другого человека – женщины, ребенка – вот что дает любовь. И если любви не было, то, что вообще может быть взамен? Кто-то скажет: карьера, успех, путешествия, новый дом, автомобиль, костюм... Но ведь эти радости – такие мелкие, такие временные и такие смешные!

А. Мелихов: А как же писательский дар? Разве радость творчества не сравнится с радостью любви? Вы сами сказали: творчество – это бессмертное дело…

Д. Гранин: Знаете, я написал три десятка книг, но даже если бы у меня было собрание сочинений томов в девяносто, как у Льва Толстого, а любви в моей жизни не было, то никакого удовлетворения эти тома мне бы не принесли.

Cейчас, к концу жизни, я не думаю про книги, которые написал, и не угрызаюсь, что мог бы написать их больше. Я вспоминаю людей, которых любил, с которыми чувствовал себя совершенно счастливым. Вспоминаю и то, как был несчастен, как мучился, когда наступал разрыв отношений. А как терзался, когда не получалась какая-то фраза – да, это тоже бывало, – про это не вспоминаю, ведь это пустяк. Все познается в сравнении…

А. Мелихов: В моей первой повести “Весы для добра” герой мечтал создать весы, объективно взвешивающие добро и зло. Но сегодня думаю, что самым весомым на весах этих окажется то, чего нам не хватило. Представьте себе, что вы были бы очень счастливы в любви, но не смогли бы напечатать ни одной вашей книги.

Д. Гранин: И плевать. Да, я был бы, конечно, уязвлен, переживал, однако счастье в любви было бы мне защитой.

А. Мелихов: Когда я был молод и счастлив в любви, но меня не печатали, было чувство, что меня живым заколачивают в гроб. Любовь не в силах компенсировать социальное унижение и невозможность самореализации.

Д. Гранин: Компенсировать, допустим, нельзя и полученную пощечину, и все-таки в итоге... должны весы существовать.

А. Мелихов:  И на них всегда больше потянет то, чего нам недодали, а то, что мы получили в избытке, будет казаться мелочью. Вспомним “Анну Каренину”. Анна и Вронский – абсолютно счастливая пара, всем обеспеченная, красивая, – казалось бы, живите у себя в поместье и наслаждайтесь любовью друг друга, – но то, что они оторваны от общества и лишены возможности реализовываться в социальной жизни, убивает их любовь, доводит почти до ненависти друг к другу.

Д. Гранин: Можно так понимать этот роман, можно немного иначе: на Анну социальный остракизм не подействовал, а на Вронского подействовал, и это разрушило их отношения.

А. Мелихов: Как же это не подействовал?! Зачем же Анне понадобилось идти в театр, демонстративно одевшись, как кокотка, и нарываться на скандал!

Д. Гранин: Не знаю, можно ли это считать ее вызовом или уступкой...

А. Мелихов: Конечно, вызовом!

Д. Гранин: Ну пусть вызовом... Она же боролась за свое счастье. А условие такого счастья в шалаше...

А. Мелихов: В поместье роскошном!

Д. Гранин: ...в изоляции любящих. И счастье у них было.

А. Мелихов: Недолго. Потом понадобилась реализация социальная. Он стал баллотироваться в предводители дворянства, а ей требовалось вести жизнь нормальной женщины, выезжать в свет, гордиться мужем… Словом, любая отрезанная часть наших потребностей становится самой мучительной, и потом нам кажется, что она и есть главная. Вроде гвоздя в ботинке.

Д. Гранин: Знаете, такие ссылки на литературные произведения всегда рискованны: мы забываем, что Толстой в романе решал свою задачу – задачу обличения высшего света, который был враждебен свободе любви.

А. Мелихов: Открытой свободе. Развратница Бетси Тверская там процветала.

Д. Гранин: Так вот, Толстой решал свою задачу, а вы пользуетесь этим примером для более, по-моему, широких обобщений.

А. Мелихов: Я подвожу к тому, что ни одна часть жизни, даже такая важная, как любовь, не способна заменить всю жизнь целиком. Представим, Григорий и Аксинья спаслись, они с чужими паспортами уезжают в Сибирь и там работают где-то в совхозе либо на стройке или лесниками в избушке живут до конца своих дней. Рухнула вся их вселенная, весь мир, которому они принадлежали, весь их уклад, привычки, предания; близкие погибли ужасной смертью. А они были бы счастливы?

Д. Гранин: Я не берусь грубо арифметически решать эту систему с помощью ответов типа “да – нет”, но, мне кажется, они бы могли там выстроить свой собственный мир.

А. Мелихов: Из двух, ну трех-четырех человек?

Д. Гранин: Да, они могли бы выстроить свой мир. Разумеется, это непростая задача, однако любовь можно ставить в предлагаемые тяжелые экспериментальные, лабораторные условия, чтобы выявить ее…

А. Мелихов: …потенциал.

Д. Гранин: Да. Потому что любовь – это процесс, это борьба с внешними преградами, социальными требованиями общества и прочим подобным… Вот вы не согласны, что Анна и Вронский могли бы жить в изоляции от общества. А что общество давало Анне Карениной, когда она жила со своим мужем? Было ли у нее счастье? Хоть проблеск? Нет! Она раскрылась как женщина, как любящее существо, как душа, готовая на все, только тогда, когда полюбила.

 А. Мелихов: Конечно, социальная жизнь без любви очень уныла, но и любовь без социальной жизни становится бессмысленной. Главная ценность любви в том, что она действительно пробуждает в нас самоотверженность, решительность. “Любить – это с простынь, бессонницей рваных, срываться, ревнуя к Копернику”. И если у вас этот подъем души возник, а возможности реализовать его не будет, то любовь начнет пожирать сама себя.

Д. Гранин: Позволю себе отвлечься от литературных примеров и заметить, что главный недостаток нашего общества – это дефицит любви. Дефицит любви друг к другу, отсутствие культа любви, а ведь только любовь рождает уважение к человеку, понимание, какое это чудо – человек. Любовь показывает, каким красивым, каким хорошим человек может быть. А у нас человек существует исключительно как функция труда и исполнения неких обязанностей, в качестве электората или демографической единицы. Посмотрите, мы только в этой шкале измерений и существуем!

А. Мелихов: Оставим пока в стороне социальность и поговорим о любви как таковой. Вам не приходило в голову, что в античной, в римской, скажем, поэзии романтической любви нет? Романтической, то есть любви к идеальному образу?

Д. Гранин: А Овидий?

А. Мелихов: У Овидия это вожделение, ухаживание, любовная игра.

Д. Гранин: Не-ет, извиняйте, вожделение удовлетворяется очень легко – с гетерами, с рабынями. А в его поэзии – страдание, воспевание красоты, понимание этой красоты.

А. Мелихов: Все-таки это стремление к обладанию. А самая чарующая, на мой взгляд, компонента любви – романтическая. Именно она есть лучшее изобретение человечества – не потребовавшее, кстати, никаких новых технологий, – просто предмет любви начал представляться неземным, бесплотным.

Д. Гранин: Правильно. Хотя бесплотным – не бесплотным, – тут можно поспорить... Взять лермонтовского Демона, его же любовь не к бесплотному?

А. Мелихов: К чему-то вечному, которое он угадывает в земном. “В душе моей с начала мира твой образ был напечатлен”. Это уже романтическая любовь к неясной мечте, которую мы ищем и не находим в реальности. В античной поэзии я не могу такого припомнить. Конфликт мечты и реальности, духа и плоти, мне кажется, породило христианство. Оно породило мечту о неземном идеале, но породило и мучительную обиду за поругание этого идеала. В “Романе с простатитом” я вывел героя, которому казалось оскорбительным, что, с одной стороны, любовь – это луна, Петрарка и звезды, а с другой – секс, физиология и, понятно, все сопутствующие отправления. Издевательский конфликт совершенного идеала и такого, в общем-то, унизительного, оскорбительного, многократно оплеванного воплощения. Вы не чувствуете этого противоречия?

Д. Гранин: В известной мере. Но давайте вспомним Дон Кихота. Его любовь к Дульсинее – это любовь к им же самим созданному образу, но этот вымышленный образ что-то делает с Дон Кихотом: настолько его возвышает, что Дон Кихот действительно становится человеком, достойным любви.

А. Мелихов: Ну а как быть с реальной Альдонсой?

Д. Гранин: Минутку-минутку! Он становится достойным любви вовсе не бесплотной, потому что Санчо Панса испытывает к нему любовь настоящую. Чего мы так уж зацикливаемся на отношениях “мужчина–женщина”?

А. Мелихов: А к каким еще отношениям приложимо понятие “любовь”?

Д. Гранин: Разве мы не любим своих друзей? Или детей не любим? Любовь к ребенку – вот истинная, горячая любовь, способная на самопожертвование. Это всё жанры любви, так же как существуют жанры искусства. Возвращаясь к Сервантесу: Санчо Панса полюбил Дон Кихота, хотя для него, наверное, многое в господине, включая его чувство к Дульсинее, было неясным и странным. И все же он сумел почувствовать прелесть и красоту этого бескорыстного духа. То есть любовь раскрывает человека так красиво и полно, что это возвышает окружающих и внушает им не менее возвышенные чувства.

Приведу еще один пример: жены художников, жены поэтов великих. Вот Надежда Яковлевна Мандельштам – жена, потом вдова поэта. Думаю, если бы не трагическая судьба мужа, так бы и прожили они на этих неравных площадках. Но общение, близость с Мандельштамом и его гибель индуцировали в ней такие возможности, о которых она даже не подозревала, и в результате появилась замечательная книга.

А. Мелихов: Когда-то я думал, что любовь порождается различием социальных функций мужчины и женщины, но теперь мне кажется, что любовь без эротического начала – бледная химера. Отношения разных полов – такая огромная сила, что никакие социальные наши чувства: уважение, любовь к соратнику, к его таланту, благородству, – нельзя даже близко поставить.

Д. Гранин: Да, но это же все последствия любви. И вспомните, как эти чувства проявлялись на войне!

А. Мелихов: Это было самопожертвование не во имя любви, но во имя родины и воинской чести.

Д. Гранин: Мы как-то удаляемся от темы.

А. Мелихов: Нет, мы приближаемся. Любовь мужчины к женщине – это особое дело, не надо ее растворять во всех прочих видах любви. Это особый случай, и он замешен на эротике, на желании обладать. Как бы мы ни любили долго и романтически, когда нам достаточно смотреть, слышать голос, – все равно рано или поздно мы хотим прикоснуться, поцеловать...

Д. Гранин: Да, я согласен, любовь разная бывает, и мотивы у любви разные. Но есть любовь без эротики, как есть поэзия без лирики.

А. Мелихов: Мне кажется, это не поэзия.

Д. Гранин: Это хорошая поэзия, прекрасная. Например, Твардовский. Искусство вполне возможно без эротики. У Хемингуэя есть вещи совершенно без любви, целый сборник есть – “Мужчины без женщин”. Но это бедный мир, ущербный мир. Все-таки любовь мужчины и женщины – тут вы правы – это наиболее естественное человеческое проявление и наиболее красивое существование. Я думаю, мы тут сходимся?

А. Мелихов: В каких-то проявлениях любовь, безусловно, самое красивое, что у нас есть. Но, с другой стороны, когда она воплощается примерно в тех же формах, которые эксплуатирует порнография… Конфликт духа и плоти в любви тоже проявляется особенно мучительно. Этот конфликт, мне кажется, вы не отражали в своем творчестве. Вы его не чувствуете? Конфликта высокого и низкого в любви, тела и духа?

Д. Гранин: Да, конфликт существует, но, в общем, он большей частью решен – природа создала условия для его решения. Когда мужчина влюблен в женщину, он сильнее чувствует себя мужчиной, обладание ею доставляет ему гораздо большее наслаждение. Вспоминаю военное время. Тогда стало особенно ясно, что желание удовлетворить мужские потребности и любовь – совершенно разные вещи. Конечно, физиология брала свое, но после того, как это случалось, женщина не запоминалась и никакого интереса последующего она не вызывала. И наоборот: вспоминалась женщина, которой даже не обладал, но о которой мечтал, и которая снилась, и которой писались письма влюбленные. И я по себе знаю, как любовь превращала обычную женщину в красавицу – для меня, хотя для других людей она, вероятно, оставалась серенькой и невзрачной. Вот что делает любовь.

А. Мелихов: Вы так хорошо это понимаете, а почему же вы не написали об этом?

Д. Гранин: Как мог, я писал об этом, но, знаете, не хотел устраивать душевный стриптиз.

А. Мелихов: Мне кажется, то, в чем нам мучительно признаваться, и есть самое интересное.

Д. Гранин: Я расскажу в заключение нашей беседы один военный эпизод из моей жизни. Дело было где-то в районе Луги, наша часть отступала, часа через два-три мы должны были уходить. Ко мне подошла молодая женщина и говорит: “Немцы придут, не хочу им достаться – я девушка, еще забеременею от них. Я хочу принадлежать своим, вам”. Говорит действительно откровенно, и видно, что с трудом решилась на это, такая славная девушка.

Я к тому времени уже отнюдь не был невинным, и она как женщина была привлекательна, и вся ситуация такая трогательная, и все же я не смог на это пойти. Почему? Вот тоже интересная особенность: потому что она была девушка, потому что я представил себе – у нее ребенок будет, а я погибну (в том, что погибну, был, конечно, почти уверен). И что же, я воспользуюсь ситуацией, а она останется с ребенком на руках? Нет. Я ей отказал, говорю: “Это нехорошо, это нехорошо”. Она зарыдала: “На что же вы меня оставляете?”

Наша часть ушла. И потом я долго решал для себя: правильно поступил или неправильно? Что это было? А позже стал размышлять: гуманно я поступил или негуманно? Кто прав из нас? Вот такие ловушки расставляет жизнь.

Источник: www.magazines.russ.ru Опубликовано в журнале: «Октябрь» 2009, №7

 «СТРАХ, КОТОРЫЙ БОЛЬШЕ СТРАХА»

- К 50-летию со дня смерти Сталина социологи приурочили очередной опрос, и оказалось, что более половины россиян с симпатией относятся к вождю, положительно оценивают его роль в истории, поддерживают проводимую им политику. Цифры - упрямая вещь, Даниил Александрович. Выходит, Сталин жил, Сталин жив, Сталин будет жить?
- Не знаю, на результаты какого опроса вы ссылаетесь, но у меня иное представление о состоянии умов соотечественников. Сталин, на мой взгляд, доживает. Или отживает, если угодно.

- Что дает вам основания так думать?
- Например, то, что страха в обществе стало меньше. Иногда его даже не хватает.

- Как-то вы написали: "Скажи мне, чего ты более всего боишься, и я скажу, кто ты. Человек, лишенный страха, был бы страшен". Правда, вы не обозначили, чего именно следует бояться.
- Закона, собственной совести, дурной славы... Существует множество страхов - естественных, здоровых, патологических, индивидуальных. Страх перед толпой. Страх перед неизвестностью. Страх политика потерять популярность. Страх бизнесмена лишиться капиталов.

...Страхи определяют время, историю и личность. И, кстати, неправда, будто страх только разрушает, он может быть и созидательным.

- Вы много боялись в жизни?
- Конечно. Наверное, впервые по-настоящему испугался, когда выслали моего отца. Он стал лишенцем, человеком без гражданских прав.

- За что его так?
- Тогда не спрашивали: за что? Отец работал лесничим. Наверное, обвинили в порче народного имущества или чем-то подобном. Точную формулировку не помню. В ту пору многих отправили в ссылку. Отец попал в Бийск, где снова занялся привычным делом - уходом за лесом.

- Вам было страшно за отца или за себя?
- Тот страх не делился на составляющие, он поглощал тебя полностью. В нашем классе родителей большинства ребят посадили, расстреляли. У моего близкого товарища Толи Лютера сначала забрали и казнили отца, потом пришли за семьей... Никто никаких вопросов не задавал, люди исчезали без объяснений, и от этого становилось еще страшнее. Когда меня отказались принимать в комсомол, почувствовал себя изгоем, неполноценным человеком. Поступил в электротехнический институт, но меня исключили оттуда из-за отца, пришлось идти в другой вуз, где не было специальностей, связанных с военными секретами...

Этот жуткий комплекс непонятой и непонятной вины сильно отравлял организм, со временем от него можно было избавиться, вылечиться, но это отнимало массу сил. Впрочем, освободиться от тяжкого морального груза удавалось далеко не всем, а если учесть, что болезнь поразила значительную часть нашего народа, станет понятно, какую травму обществу нанесла сталинская эпоха. Вдумайтесь: с 1935 по 1941 годы было арестовано и сослано в ГУЛАГ двадцать миллионов человек, семь миллионов расстреляно! Добавьте жен, детей, иных ближайших родственников "врагов народа" и получите астрономическую цифру изувеченных сталинизмом людей, которым так и не удалось реализовать себя.

- Это ведь не могло не привести к изменениям в сознании на генетическом уровне, верно?
- И все-таки время - лучший лекарь. Каждое последующее поколение избавлялось от страхов, которыми были отягощены мы.

Хотя, безусловно, у любой медали - две стороны. Недавно ко мне приходил ваш коллега, корреспондент уважаемой газеты. Должен сказать, с некоторых пор я отказываюсь от большинства интервью, но тут меня уговорил главный редактор. Словом, пришел молодой человек и начал расспрашивать о Великой Отечественной, о том, почему я ушел на фронт добровольцем, хотя работал на Путиловском заводе и имел броню, освобождение от призыва. В тоне журналиста было такое снисхождение, неподдельное удивление и неприятие, что я не стал ничего отвечать. Все равно он не понял бы. Более того, я почувствовал, что и сам не хочу говорить о долге, патриотическом порыве. Эти слова и чувства понятны представителям моего поколения, даже дочь и ее ровесники никогда не спросили бы меня ни о чем подобном, а вот нынешней молодежи вряд ли возьмусь растолковывать, почему записался в народное ополчение и попал в окопы с бутылкой зажигательной смеси в руках. У меня даже винтовки не было, не говоря уже про автомат, но я шел вперед и без колебаний умер бы за родную страну. Хотя умирать, конечно, не хотелось...

- Но "За Родину! За Сталина!" кричали, Даниил Александрович?
- Легенды! Да, поднимаясь в атаку, люди орали от страха, себя подбадривали, врага испугать старались. Одни матерились в голос, другие вопили "Ура!", третьи молились, четвертые вспоминали родных... Но не товарища Верховного главнокомандующего. Во всяком случае я подобного ни разу не слышал, а только читал. У нас выпускалась окопная газетка, которая так и называлась - "За Родину, за Сталина!"...

Но продолжу рассказ про вашего молодого коллегу. Может, и нет ничего плохого в том, что он не понимает меня. Новое поколение про тоталитарное государство и сталинские репрессии знает лишь из учебников истории и соответственно относится, воспринимая все, словно факты из прошлого, почти столько же древнего, как монголо-татарское иго. Осуждать молодежь за это глупо. Вопрос в ином. Работая над романом о Петре Первом, я постоянно ловил себя на мысли, что судить о людях минувшей эпохи, оценивать их поступки можно только по законам того времени. Сделать это чрезвычайно сложно. Существует колоссальный риск подмены понятий. Проще простого, глядя на мир из 2003 года, пригвоздить Сталина к позорному столбу истории. Только что это даст? Надо вернуться лет на семьдесят назад и попытаться ответить на вопрос, предполагало ли то время иной стиль руководства, нежели избранный "отцом народов"? Убежден, Сталин верный продолжатель дела Ленина, он довел до логического конца построение системы, фундамент которой закладывал вождь мирового пролетариата. Другого не могло быть в условиях диктатуры одной партии и одной идеологии, когда любое инакомыслие и даже намек на оппозиционность карались. Система позволила Сталину добиться того, к чему он стремился, о чем мечтал, - единоличной абсолютной власти. Сперва были уничтожены оппоненты, потом объявлены врагами народа вчерашние соратники, все, кто мешал движению к цели.

- Иными словами, Даниил Александрович, если бы на месте одержимого маниакальной жаждой власти Сталина оказался другой человек, рек крови, пролитых Виссарионовичем, все равно было бы не избежать?
- Вы ведь знаете: история не терпит сослагательного наклонения. Полагаю, не забыли и то, что она, история, не бывает плохой или хорошей. Сталин оказался наиболее последовательным и целеустремленным, он четко представлял, чего хочет, и по трупам шел наверх. Культ личности оградил его от посягательств на трон, исключил появление любых соперников. При жизни Сталина никто не смел даже думать о смене лидера. Более того, и после его ухода от Хрущева потребовалось, полагаю, колоссальное мужество, чтобы осмелиться на антисталинский доклад на ХХ съезде партии. Без сомнения, это был героический поступок.

- И мотивы, которыми при этом руководствовался Никита Сергеевич, вас не смущают?
- Это не имеет значения. Хрущев разрушил культ, который строился, казалось бы, на века. Я не историк и могу говорить о собственных ощущениях. В 56-м году я пережил настоящий шок.

- Закономерен вопрос о трансформации вашего, Даниил Александрович, отношения к Сталину.
- Вопрос закономерен, но ответить на него трудно...
Я сказал вам о потрясении после доклада о развенчании культа личности, но ведь тремя годами ранее смерть вождя тоже казалась мне катастрофой, личной трагедией. Удар был невероятный. Услышав по радио страшную весть, я тут же отправился на Дворцовую площадь Ленинграда - она тогда называлась площадью Урицкого. Все огромное пространство было заполнено рыдающим, растерянным, потрясенным народом. Никто не проводил митингов, не произносил речей - нет. Люди интуитивно собрались вместе, чтобы заслониться, спрятаться от горя. Слишком страшно, жутко казалось остаться в такую минуту одному.

С Дворцовой мы с женой пошли на Московский вокзал, я хотел во что бы то ни стало поехать в столицу и лично проститься с вождем, участвовать в похоронах. Билетов, разумеется, не оказалось, пробиться в Москву было невозможно, и все равно я не мог представить, как жить дальше, что делать, во что верить. Внутри сидело ощущение, будто мир рухнул, всему пришел конец. Сталин умер! Пока это не случилось, почему-то никому в голову не приходила банальная мысль, что он, как и любой другой, смертен, что тело его бренно. Наверное, это результат работы советской пропагандистской машины, не допускавшей отношения к Сталину, как к равному. Он был высшим существом, богом.

- И вы на него молились?
- О том и речь, что смерть вождя меня потрясла, но сомнения в сталинском гении появились задолго до марта 53-го.

- Когда?
- Пожалуй, с первых дней Великой Отечественной. Как увидел, что мы абсолютно не готовы к войне, так и задумался. Точнее, нашелся человек, меня надоумивший. Это был мой однополчанин, сосед по землянке. Однажды мы выпили, и он вдруг заговорил, что не понимает сталинских слов о вероломности Гитлера, о внезапности нападения фашистов, якобы и предопределившем их успех на первом этапе войны. Мол, а где же наша разведка, где сталинские соколы, которые с воздуха должны были все увидеть и доложить в Кремль? Вопросы наивные, но я услышал их и подумал: а ведь и правда, странно все получается... И все равно какое-то время мне продолжало казаться, что это нелепая случайность, и только на нашем участке фронта не хватает танков, орудий и самолетов, а везде они есть. Прозревать я начал постепенно. Приступы сомнений, критического отношения к поступкам и словам Сталина стали повторяться, учащаться. Когда мы вошли в Германию, я совсем загрустил. Оказывается, загнивающий капитализм выглядел совсем не так, как нам о нем рассказывали.

- Захотелось погнить вместе с буржуями?
- Нет, но веры в честность произносимых с высоких трибун речей уже не было.

- А когда вашего отца арестовывали и отправляли в ссылку, дурных мыслей, выходит, не возникало?
- Случившееся мы восприняли как личное горе, но никому и в голову не пришло предположить, будто отца взяли из-за того, что в репрессиях нуждалась система. Подобное допущение означало бы, что мы сомневаемся в главном. Нет! Как и миллионы других, мы верили в светлое будущее, во имя которого терпели коммуналки, голод, бытовые неудобства, идеологическую жандармерию и много чего еще. Мыслить иначе было страшно.

- Подробнее об этом страхе я и хочу поговорить, Даниил Александрович. Вот цитата: "Страх, который внушал Сталин, образовался не сразу, понадобился жесточайший террор, начиная с 20-х годов, надо было высылать людей в Соловки, на Колыму, в Магадан, надо было раскулачить лучших крестьян, сослать в Сибирь, нужны были расстрелы дворян, оппозиции, спецов, а затем и беспричинные расстрелы во всех республиках, городах, надо было уничтожить миллионы и миллионы советских людей. Это на их трупах вырос Страх, и на его вершину взобрался вождь всех народов. При тоталитарном режиме в атмосфере страха прожило несколько поколений".
- Да, это мои слова. А в чем вопрос?

- Изжили ли мы былой страх или продолжаем пребывать в нем?
- "Мы" - это кто? Между вами и мной стоит несколько поколений. Люди старшего возраста, мои ровесники, наверное, никогда полностью не оправятся от травм, полученных десятилетия назад, но чего бояться вам, для которых Сталин - история?

- Повторения пройденного.
- Не думаю, что подобное возможно. Конечно, в сталинизме и культе личности виноват не только объект поклонения, но и весь народ. Покорность, готовность подставить шею под хомут, а спину под розги глубоко сидят в русских людях. Нельзя исключать, что в нас вновь взыграет тяга почувствовать на загривке сильную руку хозяина-барина. Но бездумной веры, которая позволила Сталину столько лет безнаказанно издеваться над страной, больше нет, значит, не стоит бояться возвращения тоталитаризма. Откуда ему взяться, на чем он будет строиться? Мы другие, страна другая. Люди научились мыслить, надеяться на себя - это главное. Да, никто не застрахован от ошибок, но, как говорил Горбачев, процесс пошел. Он болезненный, тяжелый, но идти вперед необходимо. Чем больше вокруг будет личностей, тем меньше угроза реставрации диктаторского государства. Вы сами это поймете, если попытаетесь сравнить среднестатистического гражданина середины 40-х годов прошлого века с его ровесником из дня сегодняшнего. Это совершенно разные люди.

- В чью пользу сравнение?
- Конечно, нашего современника!

- Неужели вам не хочется, Даниил Александрович, побрюзжать для приличия, мол, были люди в ваше время, богатыри, не мы?
- Искренне считаю: сегодня человек гораздо более раскрепощен и свободен, нежели прежде. Раньше нас вынуждали слепо поклоняться неким идеологическим догмам, зазубривать коммунистические постулаты, а сейчас каждый волен самостоятельно выбирать жизненные ценности и идеалы. Кто-то верит в себя, полагается на свои силы, кто-то предпочитает ждать чуда. Повторяю, вольному воля. Умный человек обязан рано или поздно задаться вопросом, зачем он пришел в этот мир. А уж какой найдет ответ... Тут подсказок быть не может.

- По-вашему, любая идеология - зло по определению?
- Универсальная формула счастья вызывает у меня сомнения. Не понимаю, как можно разработать единую идеологическую схему для всех. По-моему, это профанация, если не ловушка.

- Значит, и национальная идея, которую так искал Борис Ельцин, а потом, не найдя, завещал все Владимиру Путину, западня?
- Это другое. Помимо среды обитания, общей территории, где проживают представители одного народа, должно быть еще нечто, объединяющее людей. Возможно, это вера в страну, в завтрашний день. Недавно ехал в Петербурге по Московскому проспекту и обратил внимание на надпись, сделанную нитрокраской на стене дома. Дословно не процитирую, но смысл таков: хочется иметь хоть какое-то будущее. Я задумался, что может заставить человека написать это на стене.

- И что же, по-вашему?
- Не национальная идея, точно. Людям нужна уверенность, гарантия стабильности. Раньше мы все были солдатами, решение принимали отцы-командиры. Они же несли ответственность, случись что не так. Сегодня переложить вину на чужие плечи сложнее, приходится самому отчитываться за содеянное. Да, у многих возникло неприятное ощущение, вызванное отсутствием ясной цели впереди. Куда идем, зачем? Но, может, важнее даже не это, а то, как общая идея будет связана с конкретной жизнью каждого.

- Спрашиваете себя о подобном?
- Да, но ответа не знаю, не нахожу его. И это хорошо.

- В самом деле так считаете?
- Конечно. Поиск продолжится, движение не прекратится.

- Но не все ведь готовы посвятить жизнь разгадыванию секретов бытия. Людям хочется чего-нибудь попроще.
- Это объяснимо, желания понятны - гарантированная зарплата, достойная старость... Вот мы говорим про Сталина. Был ли народ счастлив при нем? Не думаю. Счастливее ли он теперь? Сомневаюсь. Увы, сегодня государство не выполняет возложенные на него обществом обязанности, законы плохо работают, власть слаба и чувствует это, чиновники подобны саранче... Как говорится, паны жируют, а народ голодует. Наступила эпоха безнаказанности, возмездие перестало быть неотвратимым.

- Вот я и спрашиваю: нужен новый Сталин?
- Нет, правопорядок, дисциплина! Этого можно добиться не только кнутом. Посмотрите на мир, на страны демократии. Там вполне обходятся цивилизованными способами.

- Мир нам не указ. У него - своя правда, у нас - своя.
- Терпеть не могу разговоров об особом пути России! Все эти досужие рассуждения об избранности, соборности и прочей белиберде вызывают у нормального человека лишь раздражение. Как, впрочем, и утверждения, будто русские умеют только водку пить, матом ругаться да на печи валяться. Право, стыдно повторять штампы, не имеющие ничего общего с действительностью. Нельзя одним цветом рисовать коллективный портрет народа. Мы умеем работать - и много, и умно, и талантливо. Правда, если есть интерес. В нас столько всего намешано... Вспомним, к примеру, Великую Отечественную...

- Перебью вас, Даниил Александрович, но, на мой взгляд, ссылки на войну не вполне корректны. Это все-таки исключительная, экстремальная ситуация.
- Именно в ней проявляются лучшие и худшие качества, позволяющие понять и народ в целом, и конкретного человека! В бытовой, рутинной повседневности главное увидеть порой трудно. Зря, по-вашему, Толстой в "Войне и мире" писал об отступлении русской армии, а не о ее победе? Лев Николаевич на этом примере решил показать историю страны и черты, присущие русскому человеку.

Но договорю прерванную мысль. Вспомните Великую Отечественную и мощнейшее партизанское движение, подобного которому не знала ни одна страна. Разве людей кто-то силой гнал в лес? Нет, они шли добровольно. Или, допустим, случаи массового героизма на фронтах. Разве это не характеристика народа? Объективно говоря, мы должны были проиграть немцам -- по всем параметрам. Но победили, ибо вели справедливую борьбу за родную землю, за национальное достоинство. А вот в Афганистане потерпели поражение, поскольку правда была не с нами. И в чеченской кампании порой сложно уловить логику, понять, чего в действительности добивается федеральная власть. Очень уж мерцающий смысл у всего происходящего. Иногда вроде бы проясняется, а потом болотная ряска опять все затягивает...

- Кое-кто советует ее разогнать, разобравшись с Чечней по-сталински.
- Депортировать народ? Вряд ли у кого-то это получится. Да и казахские степи теперь заграница... Если же говорить всерьез, сегодня методы 1944 года абсолютно не применимы, что косвенно подтверждает: возрождение сталинизма в подобной форме практически исключено.

- А в иной?
- Нет и еще раз нет! Железный занавес поднят, мы становимся полноценной частью европейского сообщества, а для тоталитаризма закрытость, самоизоляция являются обязательными условиями. Нам удалось настолько интегрироваться в окружающую среду, что мы научились иногда видеть разницу между Старым и Новым Светом!

- И все равно между нами и остальным цивилизованным миром пока лежит дистанция огромного размера.
- Не преувеличивайте. Все не столь страшно, хотя, не спорю, уродливые черты прошлого нет-нет да проявятся. Скажем, искренне ненавижу стукачество, но это позорное явление по-прежнему живо. Оно, признаю, в традициях нашего общества. Впервые масштаб доносительства смог оценить в конце 50-х, когда из зон стали возвращаться реабилитированные, и наружу начали выплывать имена стукачей. Эти люди остались безнаказанными, они соорудили целую систему самооправдания, как-то даже умудрялись отмыться в глазах близких, знакомых... Строго говоря, одна половина наших сограждан стучала на вторую... Слабым утешением может служить то, что доносительство развито и на Западе. Там законопослушным и добропорядочным гражданином считается тот, кто без колебаний закладывает соседа, припарковавшего машину в неположенном месте или бросившего окурок мимо урны.

- Нет, у нас если уж подставляют, то по-крупному. Штрафом не отделаешься. И ладно бы стучали по делу, а то ведь все больше из зависти.
- Хуже всего, когда завистливым оказывается человек при власти. Сталин попросту убирал тех, к кому приревновал. Известна история, как Мейерхольд сперва впал в немилость, а потом был уничтожен. Началось же все с того, что однажды зал долго аплодировал великому режиссеру стоя. Как можно? Подобных знаков внимания заслуживал Сталин и никто иной...

- А вам лично приходилось сталкиваться с доносами?
- С чего бы я их в противном случае так ненавидел? Не люблю об этом говорить.

- И о том, как ваш телефон долгие годы прослушивался?
- Это не предмет моей гордости...

- Все же ответьте, нет ли у вас ощущения, будто возвращаются времена, когда фраза "Давай об этом не по телефону" снова становится популярной?
- Сегодняшний страх не сравнить с прежним. Раньше опасались государства, КГБ, а теперь того, что добытая незаконным путем информация о частной жизни попадет в руки криминалитета. К сожалению, в обществе отсутствует доверие к правоохранительным органам.

- И у вас?
- А чем я лучше? Не верю милиции, но у меня другой нет...

- Бардак всех достал, вот и вспоминают Сталина. Мол, при нем был порядок.
- Мы ведь уже обсуждали: тот режим держался на репрессиях. Мы отучились уважать закон, и это одно из самых подлых последствий сталинизма. Люди обращаются к прошлому не из тоски по диктатору, нет. Все идет от безысходности. Безнаказанность в самом деле всех возмущает.

- Где же выход, Даниил Александрович? Если обратиться к истории, получится, что Россия добивалась наибольших успехов при правителях-диктаторах, будь то Иван Грозный, Петр Первый или Сталин. Может, в самом деле нашу страну надо держать в узде?
- Нет такой узды! И при Сталине царил произвол. Да, мы много построили, но еще больше разорили. Погубили деревню, подрубили церковь, свели в могилу наиболее инициативную, трудовую, творческую, смелую часть народа. Нет, единственный выход - научиться жить в условиях демократии.

- Научимся?
- Вариантов не остается, если хотим сохранить Россию как государство.

- А что опыт подсказывает, Даниил Александрович?
- Не знаю. Я не оглядываюсь.

- Предпочитаете смотреть вперед?
- Нет, не вперед. Внутрь...

Источник: www.peoples.ru


СТОЙКОСТЬ

Беседа Альберта ЛИХАНОВА и Даниила ГРАНИНА

Даниил Александрович Гранин – истинный классик нашей современной художественной литературы. И хотя он Герой Труда и лауреат Государственных премий, автор множества замечательных романов и повестей, в его творческой судьбе есть одна совершенно особенная и удивительная линия. Вместе со своим тогдашним напарником, Царствие ему Небесное, Алесем Адамовичем он написал потрясающую «Блокадную книгу».

Мне кажется, вообще в мировой практике нет такого прецедента – художественно исследовать, записать по следам войны то, что происходило с людьми, которые оказались на 900 страшных дней в голоде, в осаде, в одиночестве, в холоде, в невиданном испытании. Сама по себе книга эта - истинный и самый, может быть, достойный литературный памятник войне.

Одно дело, когда художественная литература как бы боевые действия описывает, людей на войне. Да, война – это всегда сражение, но война – это еще и сражение духа, и, причем, очень часто человеческого духа с самим собой.

Альберт Лиханов: Даниил Александрович, вполне очевидно, что блокада - очень многосложное, многослойное явление. Было много бедствий. Но на сей раз давайте не будем об этом говорить. Давайте поговорим о вершинах человеческого духа, которые явила нам блокада.

Я внимательно смотрел ваш семисерийный документальный фильм. Меня многие эпизоды до сих пор потрясают, они в моем сознании. Но как важно, чтобы и в молодых поколениях, которые не знают этих испытаний, - пусть никогда и не узнают их! – нашли отзыв вот эти неумирающие образцы.

Как вы думаете, как же люди, прижатые к стенке, люди, которым деваться некуда, и вот они являют своим поведением некую, знаете, почти святую ипостась. В том фильме вы рассказывали, как старушка просилась к возчику, который вез трупы, подвезти ее на кладбище. И почему? Вот давайте мы вернемся к этому эпизоду.

Даниил Гранин: Ну, я буду говорить о каких-то конкретных примерах той жизни, которую прошли, испытали блокадники. Продолжу ваше начало рассказа. Женщина старая, которая попросила машину с трупами довезти ее до кладбища. Зачем? А затем, что она там ляжет и умрет. Она не хотела доставлять никаких трудностей и забот своим близким, потому что хоронить обычным способом люди во время блокады не могли – сил не было, возможности не было, везли трупы на санках, если это было дело зимой, на колясках, если это было дело осенью и летом, - и вот она решила сама отправиться навстречу смерти. Но это такая особая, совершенно удивительная по своей сердечности, забота о близких, последняя, удивительная помощь, которую мог человек оказать своим близким – не обременять их своими похоронами.

Альберт Лиханов: Удивительное самоотречение…

Даниил Гранин: Да. Не доставлять им никаких забот с похоронами. Она там ляжет и умрет на кладбище.

Другой пример. Пример матери. Мать, которую голод довел до полного истощения. А у нее двое детей, их нечем кормить, все, что могла, она им отдавала, и она чувствовала, что умирает. Ощущение смерти во время блокады было безошибочным почти. Люди вообще иногда чувствуют смерть, а когда кругом много смертей, вот это чувство, наверное, обострилось, и она понимала, что умирает. И дети поняли, что она умирает, маленькие дети, им было 4 и 5 лет.

Она лежит, и они подходят к ней, и начинают просить ее не умирать. Ну, а что она может сделать? Они просят, умоляют, плачут – не умирай. Как же ты умрешь? Как мы? Не умирай. У них ничего нет, у нее ничего нет, никаких средств и возможностей. И происходит странная вещь, которую она никогда не могла нам объяснить… Какие-то уже, наверное, неземные силы пришли ей на помощь, и она продержалась еще два дня. А через два дня – о чудо! - пришла посылка от мужа, который был на фронте. И вот тот момент для нее был совершенно мистический, запредельный, который помог ей выжить.

Вот другая мать, у которой тоже все кончилось, ничего больше нет. Ребенка кормить больше нечем, ребенок умирает у нее на глазах, единственный ребенок. Что она может? И ей приходит в голову мысль вроде безумная, но спасительная… она надрезает себе вену, и поит ребенка своей кровью. Это была последняя пища, которую она могла дать.

Альберт Лиханов: По-моему, вот такого прецедента в мировой цивилизации просто нету.

Даниил Гранин: Я не знаю этого.

Альберт Лиханов: Не известно это.

Даниил Гранин: Я не знаю, может быть.

Альберт Лиханов: А потом ее нашел муж.

Даниил Гранин: Да, потом ее нашел муж.

Альберт Лиханов: И снял, как вы рассказывали, шапку перед ней.

Даниил Гранин: Да, да, да. Он ее сначала не узнал, в таком ужасном состоянии она была. Но потом она окрепла, выжила и когда мы говорили с ней, - спустя там что-то тридцать лет, - она была уже нормальной, здоровой женщиной. И спасла ребенка, спасла.

Альберт Лиханов: Своей кровью.

Даниил Гранин: Да. Я хотел бы еще сказать об одной интересной черте, которая нам открылась, странная, может быть. Вот есть выражение такое - «духовная пища». Как ни удивительно, но это выражение вовсе не метафора. Оно имеет под собой действительно чисто физическое основание, мы в этом убедились.

Люди, которые во время блокады, заглушая свой голод, как бы отвлекаясь, писали стихи, дневники, читали книги, - была такая возможность – из разрушенных домов собирать книги, - так вот эти люди, которые читали друг другу какие-то стихи, рассказывали прочитанное, эти люди выживали гораздо дольше и оказывались более стойкими по отношению к голоду и к разрушению физическому, чем те, которые заботились только о добыче пропитания. Вот эта духовная пища действительно была пищей.

Альберт Лиханов: И вы сказали как-то, что спаслись лучше всех те, кто спасал других.

Даниил Гранин: Да, это было для нас удивительное открытие – спасались большей частью люди, которые спасали других, которые стояли в очередях за хлебом, которые ходили разбирать деревянные дома для того, чтобы было чем топить буржуйки. Те, кто таскал воду, помогал своим близким физически. Казалось бы, затрачивали калории, драгоценные калории, которые нужны были организму, занимались физической работой для других. Но эти затраты их спасали. Мы говорили с медиками, законы энергетики ведь это серьезные законы, нерушимые, железные законы, казалось бы и если человек затрачивает калории, он должен возместить. Если ему нечем возместить, значит, он должен ложиться, у него нет больше сил, и он умирает, и все. И тем не менее, люди, которые помогали другим, спасали других, чаще всего спасались сами. Забота, любовь к ближним своим, она делала чудеса.

Альберт Лиханов: Вы рассказывали о печнике. Женщина шла, видит, идет человек, несет буржуйку. Она говорит – продай.

Даниил Гранин: Да, она увидела буржуйку. Буржуйки делали, топить-то нечем было, особенно там, где паровое отопление. В некоторых домах сохранялись еще печи и там было легче, а там, где не было печей, приходилось ставить буржуйки, выводить трубы через форточки, и вот таким образом спасаться от страшных морозов.

Ну вот, она увидела – несет человек буржуйку. И она сказала ему – продай мне. Ну, разговорились. Продать он ей не продал, а взял ее с детьми к себе домой, туда, где было тепло.

Альберт Лиханов: Погреться?

Даниил Гранин: Тепло тоже было частью пищи. Тепло спасало людей, потому что люди вымерзали. Как назло в блокадную зиму 41-42 года – морозы стояли 30-35 градусов. Это ужасно. Я помню, как тяжко было на фронте у нас. И немцам, конечно, доставалось. Но все-таки в землянках мы кое-как отогревались, а в городе люди были беспомощны. И вот они на этом бесплатном подаренном тепле прожили какое-то время и тем самым спаслись.

Я хочу сказать, что в блокадную эту зиму, да и потом, когда уже началась весна, люди были жестоко измучены, в них открылось особое чувство взаимопомощи.
Мы вот сегодня можем пройти мимо человека упавшего, у которого, допустим, схватило сердце. Он сидит бледный и не может двинуться, а прохожие идут спокойно мимо, не обращая внимания. Глянул – и пошел дальше по своим делам, никому нет дела. Человек упал, допустим, подвернул ногу – никому нет дела, все проходим мимо.

Во время блокады этого не было. Вы знаете, возникло особое было чувство взаимопомощи, еще и тем объясняемое, что город был как фронт. Он был частью фронта. А на фронте это обязательное было правило – помогать друг другу, выручать друг друга, вытаскивать друг друга. Но это было в городских условиях Ленинграда и соблюдалось гражданскими людьми.

Это вообще важная вещь, на которую мы как-то не обращаем серьезного внимания – это и в сегодняшние дни. Вот в Финляндии есть закон: если вы проезжаете на автомобиле и видите, машина стоит, там люди возятся, вы обязаны остановиться. Если не остановитесь, вас привлекают к ответственности. Помощь – обязательное качество, это государственное правило, закон. У нас это все чистое добросердечие, если оно есть.

Альберт Лиханов: Нет ли такой связи – сытость равнодушна, а испытание сдергивает с человека это его покрывало и он становится более человечным?

Даниил Гранин: Это правильно, но это опасно. Что же нам – надо голодать? Я думаю, что дело не только в сытости. А дело в том, что мы про милосердие, сердечность, взаимопомощь, да и просто доброту мало думаем, плохо о них говорим. Не преподали.

Альберт Лиханов: А качества эти воспитуемы.

Даниил Гранин: Да. Не преподаем. Добрый пример должен быть общеизвестным, не рекламируемым, не анонимным. Хотя и анонимным. Вот я был в Италии, там существует такое общество «Миза-рекордс», общество милосердия. Это старинное общество, которое было основано в 1244 году. Члены этого общества «Миза-рекордс» - во всех городах Италии существуют его отделения, - оказывают помощь нуждающимся, несчастным, одиноким, больным. Они это делают анонимно, даже в масках иногда, для того чтобы не требовалось персональной благодарности. Понимаете, это высшая форма милосердия, которая раньше у нас в деревнях была.

Вот у нас в Новгородчине, например, - был из каждой избы такой желоб, и когда проходил нищий или погорелец, он стучал в этот желоб, ему спускали кусок хлеба, печеную картошку там, какой-нибудь кусок пирога. А почему такое? Чтобы хозяин не гордился, а нищий не стыдился. Это очень деликатная система, знаете, но она была в России. А потом была разрушена эта народная система милосердия. И мы должны ее сейчас восстановить. И я не знаю как? Примером личным - или как? Но жизнь не может быть без милосердия. Жизнь не может быть без взаимопомощи, нельзя так жить жестоко и равнодушно по отношению к окружающим людям.

Альберт Лиханов: Я думаю, что этому надо обучать все-таки, Даниил Александрович, и обучать, наверное, с малых лет.

Даниил Гранин: Наверное, надо.

Альберт Лиханов: И в семье прежде всего.

Даниил Гранин: Я не знаю, как обучать этому. Я знаю только, что это надо. Без этого жить нельзя. Нельзя зачерстветь своей душой так, чтобы проходить мимо одиноких, несчастных, бедных.

Альберт Лиханов: Даниил Александрович, я сегодня был у вашей героини, одной из блокадных героинь, это Наталья Сидоровна Петришина, которая работала почтальоном во время войны. Эта служба – носить письма – это ведь тоже форма милосердия, понимаете. Человек на этом посту, простая почтальонка, она же должна была знать, что письмо-то это ждут, что оно спасительно, хотя она носила и похоронки, и эти письма были убийственны.

Даниил Гранин: Это был ужасный и удивительный долг. Я-то знаю, бывало, с фронта несколько раз приезжал в Ленинград, и я видел эти лестницы заледенелые, потому что таскали воду, проливали, заваленные мусором, заваленные отходами всякими, потому что водопровода не было, уборные не работали, - и вот почтальону надо подниматься по такой лестнице… Уже одно это - подвиг. А если целый день ходить из дома в дом?

Альберт Лиханов: И какие годы - все эти годы.

Даниил Гранин: Да.

Альберт Лиханов: Она рассказывала, что в определенные времена суток был обстрел, поэтому она в это время старалась не ходить с почтой или пряталась в подворотнях, потому что подворотни защищали.

Даниил Гранин: Подворотни были наиболее защищенное место.

Альберт Лиханов: Так что же это? Может быть, тоже не вполне осознанная доброта, стремление исполнить свой долг?

Даниил Гранин: Да.

Альберт Лиханов: Я думаю, что Вы хорошо относились и относитесь к Юрию Воронову, замечательному поэту, многие годы главному редактору «Комсомольской правды», который написал такие вещие строки о детях блокады:

Нам в сорок третьем выдали медали,
И только в сорок пятом паспорта.

Блокадные мальчишки, голодные и холодные, ночевали на крышах, сбрасывали зажигалки, - целое племя ведь было этих мальчишек, которые таким образом защищали Отечество, не думая вовсе о высоких понятиях. Они дежурили…

Даниил Гранин: …Это целый такой, очень романтичный и трогательный раздел блокадной жизни.

Альберт Лиханов: С детства дети научались служить и Отечеству, и самим себе, и себя защищать.

Даниил Гранин: Конечно, это была школа, но не дай Бог…

Альберт Лиханов: Да, не дай Бог таких школ.

Даниил Гранин: … снова проходить такую школу, надо находить другие возможности обучения доброте и отзывчивости.

Альберт Лиханов: И все-таки надо поклониться детям блокады. Ведь они сегодня в основном тоже уже ушли или уходят…

Даниил Гранин: Да, да, это уже пожилые люди, конечно.

Альберт Лиханов: Ведь они недобрали витаминов, недобрали еды, и это рано или поздно все сказывается.

Даниил Гранин: Но есть особенность одна – понимаете, большинство из них не обижаются, так же, как участники войны, с которыми – с большинством из них – обошлись плохо. Все они заслужили гораздо большего к себе внимания во все послевоенные времена.

У меня часто бывают разговоры с участниками войны, с участниками блокады… Говорим, жалуемся – боже мой, да как не стыдно, да… такая пенсия, да никто… с квартирой так и не помогли, да в санатории никогда не отправляют, и так далее, масса обид. Но потом всегда разговор этот кончается одним и тем же – но ведь мы же воевали не ради этого. Мы же страдали не ради санаториев, не ради хорошей пенсии, и мы защищали наш Ленинград тоже не ради этого. Бог с ним, главное, что отстояли город, главное, что остались людьми. Главное, что эта и война, и блокада – не стыдные страницы в моей жизни. А даже чем-то прекрасные. Каждый так говорит. Ольга Бергольц об этом очень хорошо писала.

Альберт Лиханов: Это страницы чести, и чести, которая стала честью и достоинством державы. Много в ней было всякого, но это была страница чести и достоинства. Согласны, Даниил Александрович? А вам великая благодарность, я думаю, от новых поколений. Они еще не осознают, может быть, этого, но обязательно скажут вам слова благодарности, прочитав «Блокадную книгу». Ведь этот ваш литературный подвиг, литературный памятник страдавшим ленинградцам теперь уже не может быть превзойден. Уже некому этого сделать. Уже не найдется авторов, которые все это знали, видели, наконец, просто слышали. Писателей таких нет и больше не будет, а свидетелей все меньше и меньше. Поэтому честь вам и хвала за эту вашу замечательную книгу. Я не хочу сказать, что она выдается из всего вашего творчества. Но это бесспорный памятник эпохе и поколениям, который вызывает глубокое уважение. Спасибо Вам.

Даниил Гранин: Спасибо и Вам за эти слова.

Источник: Беседа опубликована в газете «Трибуна» 7 марта 2008 г.


Даниил Александрович ГРАНИН: цитаты

Даниил Александрович ГРАНИН (род. 1919) – писатель, герой Социалистического труда, лауреат Государственной премии, кавалер двух орденов Ленина, орденов Красного Знамени, Трудового Красного Знамени, Красной Звезды, двух орденов Отечественной войны II степени, ордена "За заслуги перед Отечеством" III степени. Он - лауреат премии Генриха Гейне (ФРГ), член Немецкой академии искусств, почетный доктор Санкт-Петербургского гуманитарного университета, член Академии информатики, член Президентского Совета, президент Фонда Меншикова: Видео | Интервью | Цитаты | Статьи | Проза | О Человеке | Аудио | Фотогалерея.
 * * *

«Есть мир идеального и мир реального. Я жил и действовал в реальном мире. В нём располагались наука, техника, работа. Идеальное, духовное – туда я не заглядывал. […]
Но вот заглянул, оказалось, там огромный мир, литература, тысячелетняя история. Душа – нам не обойтись без неё; раз есть душа, значит, есть её свойства, её жизнь…

Иной мир – это не ад, не рай, это иное существование. Остаётся от человека идея человека, может быть, то возвышенное, что могло быть в нём. Нереализованная любовь, то сострадание Господне, которое остаётся для каждого».

* * *

«Для меня любимая картина в Эрмитаже – «Возвращение блудного сына» Рембрандта. Я вижу на полотне всю эту притчу библейскую: блудный сын возвращается побеждённым, на нём изношенное, нищенское, грязное рубище бродяги, грубые стоптанные башмаки на босую ногу, мы видим его пятку, стоптанную от долгого хождения. Ничего не добился, голоден, бос. Вспомнил про родной дом и решился, пришёл с покаянием. Всё просто до этой минуты. Вернулся, но куда?

Он возвращался к тому, что оставил, для него дом, то есть прошлое, пребывало в неподвижности. Но нашёл он совсем не то, что оставил, слепого дряхлого отца, перед ним само прошедшее время, утраченное, растраченное, время горести, ожидания, невозместимое, как невозместима слепота отца, выплакавшего свои глаза.

Между прочим, в библейской притче отец не слепой, он увидел приближающегося сына, он узнал его. Рембрандт делает его слепым вопреки Библии. Слепой отец узнаёт сына, узнаёт на ощупь, касаниями.

Перед сыном – зримая вина.

Здесь начинается главное. Эта притча – одна из самых трудных библейских историй: «Раскаявшийся грешник дороже праведника». Отцу он сейчас важнее другого сына, который остался с ним, соблюдая все законы семейной морали, верно помогая отцу все эти годы. Так нет, бродяга, беспутный сын в этот миг дороже того, праведного. Ему закалывают тельца, к нему обращена вся любовь отца.

Тот, кто осознал свой грех, тот проделал путь непростой, многотрудный, как этот блудный сын, душа его претерпела муки, так было с апостолом Петром, трижды предававшим своего Учителя.
Всё так, а вот понять до конца ещё не могу. В «Блудном сыне» отец – сама любовь и радость прощения. Счастье вернулось в его душу. Слепое его лицо – одно из лучших изображений счастья, во всей его полноте. Мы не видим лица сына, может быть, он плачет, мы видим лишь слепого отца, его руки, он ощущает ими, даже не прикасаясь к сыну. Согнутая спина сына, он стоит на коленях перед отцом, перед нами его натруженная пятка, долог был путь возврата домой».

* * *

«Переговоры с совестью идут всегда трудно, её, конечно, можно уговорить, но она не то чтобы соглашается, она просто утихнет, и вдруг однажды, в самый неподходящий момент, опять начинает вспоминать одно и то же.

С ней вступают в сделки: «ладно, обидел, потом исправлю», «возмещу несправедливость когда-нибудь», «если получу должность, возмещу».

Если совести нет, значит, всё дозволено. Из Достоевского: «Если Бога нет, значит, всё дозволено». Совесть, она как бы малое представительство Бога».

* * *

«Атеистов нет. На самом деле почти каждый человек, пусть втайне, верит в высшую власть, Провидение, Судьбу, Рок…Приходит момент: война, болезнь, страдания близких, их гибель, трагическое испытание – и он взывает к своему покровителю: «Спаси! Помилуй! Защити!»
Его личный, тайный Вседержитель должен выручить.

Сколько раз я это видел, слышал за четыре года войны. Сколько раз я, неверующий, становился верующим – перед боем, во время артобстрела, в разведке, когда потерялся, когда ночью запутался, перестал понимать, где наши, где немцы. Когда заболел отец…Да мало ли было. Оставался жив, удавалось выкарабкаться, и что? А ничего, не появлялось веры, нисколько, и не было чувства, что Он помог, нисколько, всё приписывал себе или счастливому случаю. Но всё же где-то откладывалась благодарность, копилось ощущение чуда не просто жизни, а своей жизни.
Не знаю, может быть, нечто происходит и у других, но у меня с годами выросло это ощущение чуда моей жизни, а в самой природе чуда, наверное, и заключена вера. В непостижимость, в тайновидение духа или плоти – во всяком случае, оно появляется».

* * *

«Я хотел бы поверить в Бога, но боюсь. Почему боюсь? Вопрос, на который я избегал отвечать. Не хотел, тем не менее, по мере того, как старел, я неотступно приближался, упирался в этот вопрос. С годами прожитая жизнь обретает разочарования, теряет смысл, и невольно обращаешься к Богу. И вот что мне пришло в голову – я боюсь, потому что не хочу страдать. За неправедные поступки, за суету, эгоизм, за грехи, которые как бы не грехи, пока не веришь, а как поверишь, так они станут грехами и станет их бесчисленно…Неприятно будет оглядываться на своё прошлое, испортишь остаток жизни. Исправить нельзя, отмолить времени не хватит.
Перечисление – это ещё не покаяние».

* * *

«Почему-то совесть не бывает ложной. Если она грызёт, то будьте уверены – за дело. Словно со стороны раздаётся: «Нехорошо, братец, так поступать, некрасиво!» То шёпотом, то хмуро, то воплем: «Тьфу, как не стыдно, чего же ты делаешь!» Ночью будит, достаёт.

Может и вправду совесть – свидетельство божественного происхождения человека. Досталась она нам от Адама, от первородного греха. Стыд не случайно был первым чувством, которое отличило человека от остальных живых тварей.

Они, Адам и Ева, прикрылись фиговыми листьями, и стыд прошёл. Стыд был запретом. В фильмах мужчины и женщины африканских племён носят набедренные повязки. Меня всегда это озадачивало: зачем? Это что, признак цивилизации? Или потребность человека? Или наличие того высшего начала, что дано было человеку при сотворении мира, когда Господь спросил Адама: «Кто тебе сказал, что ты наг?».

* * *

«Я и раньше читал Евангелие, недавно я его перечитал. И вдруг внезапно, неожиданно понял…А что это такое? Каждое из четырёх Евангелий – это рассказ, довольно простой рассказ-биография из серии «Жизнь замечательных людей». Про трагическую жизнь одного человека.

Почему, спрашивается, этот рассказ обладает такой силой и такой художественной неповторимостью? Вот Лев Николаевич Толстой пробовал написать своё Евангелие. Не получилось у него, я читал. Сухо, нравоучительно, неинтересно по сравнению с рассказами этих плотников и рыбаков. В чём тайна этого сочинения?

Наверное, есть какие-то литературоведческие подходы к этому. Я их не читал. Но удивительность этого повествования, она, конечно, меня поражает.

Почему это так действует? Почему люди читают это уже две тысячи лет почти? И по-прежнему это действует, по-прежнему каждый что-то находит для себя. В чём дело? В чём секрет этого? Если подойти к этому как к чисто литературному явлению, откидывая то, что это священная книга?
Вы скажете: нельзя это откинуть. А почему? Это текст. Это всего лишь текст. Рассказ. Биография. Вот такой человек появился на свет божий, такие у него были злоключения, такие у него были ученики, так он погиб.

Ан нет! Что-то ещё сверх этого появляется. Как это? Чем это объяснить? Даже у человека, который, как я, воспитывался в атеизме, и то волей-неволей возникает какое-то странное чувство, и не понимаешь: как это достигнуто?

Говорят: сакральный смысл. Но ведь это просто расположенные в каком-то порядке слова и фразы. Почему же даже религиозный человек не может создать ничего подобного? Почему священники, блаженные, святые, написав массу текстов (блаженный Августин, Фома и так далее), не смогли подняться до этих вершин? Их можно читать, иногда интересно, но это совсем не тот уровень. У меня нет объяснений. Я не знаю, есть ли они у кого-нибудь.

Да, можно заслониться словами «это Священное Писание». Прибавить веру, божественное что-то. Но всё это не объясняет чисто художественной силы. И не только Евангелия, но, например, поразительной «Книги Иова». Что это такое? Связано ли это как-то с чувством любви к людям или любовью к Богу, верой и подобными ощущениями?»

Цитируется по: Гранин Д.А. Причуды моей памяти. – М.: Центрополиграф, 2009

Из книги "Мой лейтенант"

"Вечером, когда мы пил чай с заваркой из наших трав, насушенных Медведевым, я вдруг рассказал ему про первое свое убийство. Трудно понять, с чего это меня понесло. Я старался никогда не вспоминать о нем, за прошедший месяц никому словом не обмолвился. Со временем к этому случаю стали возвращаться подробности.

Я грузил на телегу ящики с патронами, когда наш лейтенант приказал сбегать на КП нашей роты, что-то их не видно, пусть не задерживаются со своим барахлом. Я схватил, помчался. Еще издали увидел у землянки два зада, у входа в нее, за эти месяцы они выросли в памяти в две огромные задницы. Я было окликнул, но звук застрял у меня в горле - сизый цвет, немецкий     цвет, как вспышка блеснуло в мозгу, и в тот же миг рука клацнула затвором, палец нажал крючок, автомат дернулся, затрясся, это он сам уже, не я, веером в обоих, не мог остановиться. Всплеск крови, вскрик, но это уже вдогонку, снаряд бьет в колокольню белой церкви и она окутывается кирпичной пылью, медленно надламывается, я мчался и мчался, гонимый ужасом.
Медведев не отвечал.

—  Хорошо бы забыть начисто, — сказал я.
—  А может, и не надо, — сказал он.
—  Нет уж, — добавил он, — раз пошел воевать, надо убивать. Я тоже убил несколько. Из «Дегтярева». Не знаю, какие они были. Не стал смотреть. Они к пасеке пришли. Мы знали, что придут. Хорошо, что забыть не можешь. Я вот не знаю, надо ли молиться за них? Не кощунство ли?

—  Вы в Бога верите?
—  Что-то вроде того.

Подумав, я спросил, помогает ли вера.

—  Так я помощи не прошу. Из праха мы вышли и в прах вернемся. То ли с пулей в груди, то ли с бякой какой.
—  О чем же вы молитесь?
Медведев поскреб затылок.
—  Я не прошу, я благодарю Господа, — он чуть улыбнулся, — за то, что он вдохнул жизнь и в меня, дал полюбоваться на свое творение. Конечно, за любовь. Я не выпрашиваю «Дай еще побыть здесь», а «Спасибо тебе за то, что ты соблаговолил пригласить меня на этот праздник».   
—  Неужели вы думаете, он есть?                      
—  Для меня — да.
— Он для всех или только для вас?
—  Не знаю.
—  Разве наша жизнь праздник?
— Конечно. Жаль, что ты этого не чувствуешь.

Из книги "Мой лейтенант"

Как-то мы с Женей Левашовым рассуждали о том, в чем человек может ощущать Бога. Наверное, это творчество, когда поэт или художник сочиняет, рисует. А ещё в природе. Но больше всего, мы в этом сошлись с ним, в любви. Материнство встречает Творца в своем ребенке. Любовь - самый доступный, короткий путь к Всевышнему.


Даниил Александрович ГРАНИН: статьи

Даниил Александрович ГРАНИН (род. 1919) – писатель, герой Социалистического труда, лауреат Государственной премии, кавалер двух орденов Ленина, орденов Красного Знамени, Трудового Красного Знамени, Красной Звезды, двух орденов Отечественной войны II степени, ордена "За заслуги перед Отечеством" III степени. Он - лауреат премии Генриха Гейне (ФРГ), член Немецкой академии искусств, почетный доктор Санкт-Петербургского гуманитарного университета, член Академии информатики, член Президентского Совета, президент Фонда Меншикова: Видео | Интервью | Цитаты | Статьи | Проза | О Человеке | Аудио | Фотогалерея.

О СТАЛИНЕ

Был у меня непростой разговор о Сталине с нашими историками - Никитой Ломагиным и Юрием Васильевичем Басистовым.

Я добивался у них сформулировать окончательное мнение о Сталине. Итоговое. Прошло уже 60 (!) лет после его смерти. Не мог добиться. Все противоречиво: он провел индустриализацию страны. Создал институты, хорошее школьное образование, страна получила атомное оружие и т.д. Так что много плюсов, много и минусов. Но в математике, если умножить сколь угодно большое число, хоть миллион, на минус единицу - получим минус миллион. Любое количество станет отрицательным.

Если правитель уничтожил - казнил, губил невинных подданных, расстрелял без суда и следствия людей, составлявших цвет народа, то, сколько бы он потом ни сделал хорошего, чем бы ни возмещал потери, все равно он остается убийцей и не подлежит оправданию. Ничто не может возместить уничтожение невинных людей, расстрелы без суда и следствия, пытки, истребление целых народов.

Сталина надо было казнить. Так же как правителей фашистской Германии.

Когда он умер, я пошел на Дворцовую площадь. Зачем? Там сошлись тысячи горожан. Никто их не звал. Толпы. Думали, что вместе как-то легче справиться с горем. Или станет меньше страха. Плакали. Оглядывались, искали, может, кто-то знает, что теперь будет. Что с нами будет?

А что могло быть с нами? Ничего не могло быть. Нет, нет, что-то произойдет. Катастрофа! Какая? Никто не ведал, будущее заволокло тьмой.

Теперь, конечно, уже не найти ни одного из тех, кто тогда был на площади. Никого не было! Никто не плакал! Невозможно представить подобное. Никто не хочет об этом вспоминать.

«Боже, как стыдно», произнести подобное - значит признаться, что ты там был. Или испытал что-то похожее. Ни за что. Слишком унизительно.

Избавлялся я от Сталина не месяцы, а годы. Даже XX съезд, речи Хрущева убедили меня не сразу. Действовала Победа в Великой Отечественной. Вспоминалось, как в 1944 году прибыли мы за танками в Челябинск. Туда был эвакуирован Кировский завод. Мою роту отправили в сборочный цех получать наши танки. Восемь машин новой марки ИС-2.

Была зима, новый цех еще не успели утеплить. В открытые настежь ворота задувал снег, мерзла броня, липла к рукам. Стояли раскаленные грелки, но ветер сдувал жар от них. Бетонные плиты пола заледенели. Ноги скользили, люди падали. В цеху работали подростки и бабы. Все голодные, слабосильные, а все детали неподъемны. Два мостовых крана не поспевали. Где можно, мы подвозили, кантовали. К концу смены нас ухайдакивало так, что коленки дрожали.

Но было одно обстоятельство, оно действовало и на нас, и на заводских. Сталин чуть не ежедневно звонил директору, справлялся, сколько машин выпустили. Подгонял. Говорил, что фронт держится на тяжелых танках, только они могут противостоять немецким «Тиграм». Нас с утра об этом оповещало радио. Приходил сам директор Зальцман.

Как мы вкалывали! Скидывали полушубки. Потом опять надевали. А поверх надо было напялить спецовку. Крики: вира!.. майна!.. стропы!

Звонок Сталина подгонял и устрашал. Все, начиная от директора, понимали, что в случае малейшей задержки, аварии головы не сносить. Пощады не будет. И вникать не станут.

Тогда, да и позже, я понимал, что этот страх накоплен годами репрессий. А в годы войны это срабатывало, наверное, сильнее агитации.

Понадобились годы понять другое: Сталин - преступник. Что бы нужного, полезного он ни делал и в войну, и до войны - он преступник, никуда от этого не уйти.

Он уничтожил больше людей, чем гитлеровский режим. В войну мы убивали вынужденно, и те и другие. Сталин уничтожал людей во имя своего властолюбия. Непомерного, сатанинского, трусливого, паранойного. Это была не акция, это продолжалось 30 лет, 40 лет. Большой террор только до войны успел расстрелять 700 тысяч, арестовано 1,5 миллиона.

Во время войны гибли красноармейцы не только на полях сражений. Их расстреливали и в нашем тылу трибуналы и заградотряды.

Величайший в истории преступник не был судим. Умер, оплакиваемый народом, только не своими соратниками и подручными. Они боялись его и ненавидели.

Может ли убийца миллионов чем-то искупить свою вину? Никакие благие дела не могут искупить зло, причиненное Гитлером. Оно измеряется не только миллионами уничтоженных евреев. Уничтожены были все пределы человеческой морали.

Сталин уничтожал свой народ. Русских, башкир, грузин, украинцев, белорусов. Уничтожал свою страну, ее цвет. Он избежал суда. Но будет судим потомками. Моим поколением и следующими. Вряд ли будущее помилует его.

Возмездие настигло его детей. Никто из его потомков не может похвалиться его именем.

* * *

На литературе лежит обязанность сотворить свой Нюрнбергский процесс над Сталиным.

Со дня XX съезда - культ разоблачили и оробели. Опять топчемся, мнемся. Начнем говорить - поперхнемся. Чего бояться? Сказать, что правил нами изувер, преступник. Его проклясть надо, прах сжечь, развеять, как это сделали с гитлеровскими палачами.

Мы будем все так же барахтаться в грязи, пока власть наша не наберется смелости осудить всю преступную сталинскую клику.

Источник: НОВАЯ ГАЗЕТА .


Даниил Александрович ГРАНИН: проза

Даниил Александрович ГРАНИН (род. 1919) – писатель, герой Социалистического труда, лауреат Государственной премии, кавалер двух орденов Ленина, орденов Красного Знамени, Трудового Красного Знамени, Красной Звезды, двух орденов Отечественной войны II степени, ордена "За заслуги перед Отечеством" III степени. Он - лауреат премии Генриха Гейне (ФРГ), член Немецкой академии искусств, почетный доктор Санкт-Петербургского гуманитарного университета, член Академии информатики, член Президентского Совета, президент Фонда Меншикова: Видео | Интервью | Цитаты | Статьи | Проза | О Человеке | Аудио | Фотогалерея.

КАК ЖИЛИ В БЛОКАДУ

Мог бы написать, как они жили, мог бы, как мы жили. Блокадный город был рядом, из окопов без бинокля был виден силуэт города, распластанный по горизонту. Когда его бомбили, у нас в Шушарах земля чуть вздрагивала. Мы видели, как поднимались каждый день черные столбы пожаров. Над нами, мягко шелестя, неслись в город снаряды, а потом плыли бомбардировщики. Нам в окопах жилось тоже не сладко, жизнь там в среднем измерялась неделей-другой. Было голодно. Мороз был тоже общий, что у нас, что в городе -30-35° С, и все же грех было сравнивать с ленинградской бедой.

Блокада состояла не только из голода; по-настоящему понять быт блокадной жизни я сумел много позже, кода мы с Адамовичем работали над «Блокадной книгой». Мы записывали рассказ за рассказом, 200 рассказов, примерно 6000 страниц. Затем мы стали отбирать то, что годилось для книги, и то, что не годилось; большая часть, конечно, не уместилась, это были подробности повседневной жизни, которые казались нам очевидными. Много позже я стал понимать, что не все сводилось к голоду, к обстрелу. На самом деле блокада состояла из многих лишений. Жизнь разваливалась не сразу, но непоправимо, мы плохо представляем себе размеры и нарастающий ужас той катастрофы.

Вода

Ее не стало. Некоторое время еще работали колонки, была вода в прачечных. Потом все замерзло - краны на кухне, в ванной уже даже не сипели, превратились в воспоминание. Ходили за снегом, снега было много, но его надо было растопить, а как? На животе? Отопления уже нет. На буржуйке? Ее раздобыть надо.

Кое-где в квартирах сохранялись плиты, а то и печи. Но чем их топить? Где дрова? Какие были, быстро растащили, сожгли. Власти выделяли в районах деревянные дома, разрешали их разбирать на дрова. Легко сказать «разбирать»: ломами, пилами - работа непосильная для голодных, быстро слабеющих людей. Легче было у себя в комнатах выламывать паркет (там, где он был), еще удобней было топить буржуйки мебелью. Шли в ход стулья, столы, книги для растопки.

На черном рынке буржуйка появилась быстро, покупать надо было за большие деньги, а потом - за хлеб. А что делать, все отдашь. Зима 1941-1942 года, как назло, лютовала: -30-35° С. У нас на фронте в землянках тоже пылали буржуйки, тоже шла добыча дров, но согрев шел еще от пяти-шести солдат, что теснились на нарах; а в городской комнате от двух-трех дистрофиков тепла не набрать.

Буржуйка - это не все, к ней нужен, извините, дымоход, то есть трубы; их надо вывести наружу, в форточку, которую как-то приспособить, чтобы в нее натопленное не уходило.

Питер был европейский город; когда в блокаду все его привилегии рухнули, стало ясно, что куда лучше было бы переносить блокаду в старые времена, а еще лучше - в пещерные; первобытная жизнь вдруг предстала комфортной.

В конце марта 1942 года я получил увольнительную и решил навестить нашу квартиру. По дороге я с дотов отломил несколько сосулек, понаслаждался их чистой водой. У Невы женщины добывали воду из проруби. Доставали ее поварешками, рукой было не дотянуться, не зачерпнуть; береговые жители ходили на Неву, на Фонтанку, на Карповку, долбили лед. Наколют лед и несут домой. «Проблема подняться по обледенелой лестнице, дотянуть ведро и не поскользнуться», - жаловалась мне Поля, единственная, кто осталась в живых в нашей большой коммунальной квартире. Я и сам еле забрался по этой загаженной лестнице; она мне помнится во всех подробностях, в желтых ледяных наростах от мочи, и горы мусора, и всюду горы замерзшего кала. Это было открытие для меня, туалеты ведь не работали, все вываливали на лестницу, в лестничный пролет.

Поля этой зимой уже стопила большую часть мебели из всей квартиры. Из моей комнаты - деревянную кровать, книжные полки, стул; я ее никак не упрекнул.

«Цивилизация, - сказала она, - будь она проклята».

Свет

А ведь когда-то горело электричество, лампочки в абажуре в коридоре остались, я пощелкал выключателями, они не отозвались. Впервые же бомбежки стали заклеивать окна бумажными крестами. Чтобы сохранить стекла. Потом почему-то кресты эти плохо защищали от бомбежек; постепенно окна зачернели опустелыми рамами. Ударная волна снарядов и бомб в конце концов выбивала стекло; окна принялись завешивать одеялами, коврами, чтобы кое-как защититься от снега и ветра. В комнатах стало совсем темно. Не стало ни утра, ни дня, постоянная тьма. Свет начали добывать коптилками, их мастерили из консервных банок, покупали на рынках, туда заливали керосин; его не стало - добывали масло: лампадное, машинное, трансформаторное, не знаю еще какое... Из ниток - их выдергивали из одежды, скручивали фитиль. Огонек кое-как светил, коптил, над ним можно было руки замерзшие погреть; масло ухитрялись выпросить в церквях, у артиллеристов, а еще, это я после войны узнал, у монтеров «Ленэнерго», они брали его из масляных выключателей, из трансформаторов. И продавали.

В ретроспективе все эти добычи выглядят иначе; не воровали, а выпрашивали, выменивали, добыть свет было так же трудно, как в каменном веке.

Радио молчало, стучал метроном, в какие-то часы передавали последние известия.

Комнаты закоптели, люди закоптели. В булочных стояли коптилки, в милицейских отделениях коптилки, в конторах коптилки. Они же копчушки, моргалки - как только их не называли! На фронте они тоже светили,  у нас фитили зажимались в снарядные гильзы, масло воровали у водителей, для чтения света коптилки не хватало, а кашу согреть можно и письмо в ее трепетном свете как-то можно было написать. Древний этот аппарат все-таки придавал уют пещерной блокадной обстановке, маленький язычок пламени горел, значит, жизнь теплилась, днем можно было приоткрыть занавес, отогнуть одеяло, впустить свет, если он был без мороза.

Туалет

Все-таки попробуйте представить, что значит жизнь без туалета, как опорожниться? Тащить каждый раз на улицу кастрюлю, мыть ее чем-то - сил нет. Горы отбросов вырастали быстро, закрывали выход из дома; извините, описывать все это в подробностях не comme il faut, но список приличий в блокадном городе сильно сократился; прошел год, еще полгода, как люди обходились без туалетов, уже дальше не знаю; удивительней другое - как огромный город в весну 1942 года избежал эпидемий. В домах лежали непохороненные покойники, лежали в квартирах жертвы голода, морозов, попавшие под снаряды, лежали в подворотнях; я видел мертвецов в заснеженном трамвае, я сам туда зашел укрыться от ветра. Напротив меня сидел совершенно белый пожилой человек без шапки - наверное, кто-то ее взял.

Невероятными усилиями воскресшие люди весной очищали город от трупов, от нечистот; нетронутыми оставались разбомбленные дома, разбитые трамваи.

На Марсовом поле в конце мая появились грядки.

Мои личные воспоминания выцвели, затуманились, смешались с чужими мемуарами.

Голод

Везут на санках покойника - самая распространенная фотография блокадной поры. Это всем запомнилось. Но умирали не только от голода - снаряды, бомбежка, мороз... Причина смерти была едина: блокада. Зато известно было, сколько снарядов упало, сколько бомб, есть примерные цифры пожаров; нет таких причин, как отчаяние, смерти близких, безнадежность, уныние.

Попытайтесь представить себе квартиру, самую обычную, но благоустроенную, где в буфете стоит посуда, тарелки, вилки, ножи; на кухне кастрюли, сковородки - и все это бесполезно, потому что нигде ни крошки еды. Люди живут в привычной обстановке благоустроенной жизни, где висит телефон, стоит самовар, в шкафах кофточки, брюки, утюг, простыни, мясорубка - всюду предметы для еды - и все бесполезно. Жизнь замирала и уходила в обстановке живого благополучия, иногда людям казалось, что естественней гибель в тюремной камере, на лагерных нарах, чем гибель семьи в своей квартире.

Голод сводил с ума, человек постепенно терял все представления, что можно, что нельзя. Он готов жевать кожу ремня, вываривать клей из обоев, варить засохшие цветы.

Раньше меня ужасало людоедство. На войне я понял, что не любовь, а «война и голод» правят миром. На фронте бывали дни, когда мы оставались без еды и день, и два, и три и готовы были жевать хоть свои портянки, чем угодно надо было набить желудок. Блокадникам было тяжелее, им казалось, их голод бессрочный. Сковородка пахла жареным, в хлебнице остался еще слабый запах...     

Разговор с Григорием Романовым был коротким: Ленинградская блокада - героическая эпопея, а вы изобразили не подвиг народа, а страдание и ужасы голода, все к этому свели; получается, что вы развенчиваете историю великой заслуги, стойкости людей, как они сумели отстоять город; вам интересно, как люди мучились. Это чуждая нам идеология.

Примерно такую отповедь мы получили в обкоме партии, когда публикация «Блокадной книги» была запрещена. Второй раз то же самое выслушал Иосиф Ефимович Хейфиц, знаменитый кинорежиссер, лауреат всяких премий, когда ему запретили ставить фильм о блокаде по нашей книге.

Между тем в его сценарии были замечательные герои помимо нашего Юры Рябинкина, там действовала молодая девушка, расклейщица афиш в городе; она возникала на улице, расклеивала плакаты, обращения к жителям с призывами держаться, помогать друг другу, расклеивала объявления об организации похорон, о выдаче кипятка; ни снаряды, ни бомбежки не могли убить ее, она воплощала душу этого города, его стойкость.

Для «Блокадной книги» мы с Адамовичем прежде всего искали дневники блокадников - они были дороже, чем личные свидетельства. Блокадники, которых мы записывали, вспоминали свою жизнь спустя тридцать с лишним лет. Особенность любого дневника - достоверность; обычно автор излагает не прошлое, а сегодняшнее, он не столько вспоминает, сколько делится своими воспоминаниями, сообщает новости, рассказывает то, что произошло сегодня.

Большой террор, репрессии отучили питерцев вести дневники. Занятие стало слишком опасным. В блокаду эта естественная потребность вернулась с неожиданной силой, люди почувствовали себя не столько событиями, сколько участниками истории, им захотелось сохранить, записать неповторимость происходящего. Но было еще одно обстоятельство - появилось сокровенное ощущение духовной пищи; удивительно, но дневник помогал выживать. Странное, призрачное чувство; умственная работа, духовное осмысление поддерживало. После публикации «Блокадной книги» нам стали приносить дневники, и чем дальше, тем больше; вдруг оказалось, что, несмотря на все ужасы, страдания, люди записывали себя. Подробности своей жизни, подробности еды.

Вот дневник главного инженера Пятой ГЭС Льва Абрамовича Ходоркова - дневник бесценный именно своими деталями.

26 декабря, наступают самые тяжелые времена блокады, а между тем: «Жданов сказал, что самое тяжелое для Ленинграда позади <...> стоят турбины, из пяти стоят четыре котла, в городе нет топлива, из 95 человек, числящихся по списку, на работу вышли 25, остальные больны, ослабли или умерли».

5 января 1942 года: «Хлебозаводы без энергии, станция работает одним котлом на бойлерную <...> нет дров, население ломает дощатое прикрытие витрин».

9 января 1942 года: «Остались без топлива больницы, госпитали, дома, все свозят на электростанции, где можно железной дорогой, где трамваем, где автомашиной, уголь стал для Ленинграда кровью, и этой крови все меньше. Мощности едва хватает на хлебозаводы и некоторые пищевые предприятия».

12 января: «В городе много пожаров от времянок».

14 января: «Окончен монтаж котла под антрацит, нужна ручная заброска. Нет здорового человека, пригодного для этой работы».

Я цитирую лишь отдельные строчки из этого замечательного дневника, который вести было тоже подвигом.

Иногда я вычитывал неизвестные мне подробности. В июне месяце по Неве поплыли трупы красноармейцев, днем и ночью, один за другим, один за другим.

Появился дневник музыканта из филармонии, дневник ученицы старшего класса, где есть история ее эвакуации. Их сохранились десятки и десятки; сейчас некоторые их них стали издавать. Мне показали те, что хранят  в семейных архивах.

Каждый дневник по-своему осмысливает трагедию города. В каждом дневнике есть талант наблюдательности, понимание того, как драгоценны подробности этой невероятной жизни блокадных людей.

Источник: ЖУРНАЛЬНЫЙ ЗАЛ. Опубликовано в журнале: «Звезда» 2014, №1

О Человеке: Юрий Рост о Данииле Гранине

Даниил Александрович ГРАНИН (род. 1919) – писатель, герой Социалистического труда, лауреат Государственной премии, кавалер двух орденов Ленина, орденов Красного Знамени, Трудового Красного Знамени, Красной Звезды, двух орденов Отечественной войны II степени, ордена "За заслуги перед Отечеством" III степени. Он - лауреат премии Генриха Гейне (ФРГ), член Немецкой академии искусств, почетный доктор Санкт-Петербургского гуманитарного университета, член Академии информатики, член Президентского Совета, президент Фонда Меншикова: Видео | Интервью | Цитаты | Статьи | Проза | О Человеке | Аудио | Фотогалерея.

ЖИЗНЬ – ПОСЛЕДНЯЯ ОСТАНОВКА НА ПУТИ К БОГУ

Внимательная немка принесла стул и предложила ему сесть. Он оглянулся и, отрицательно покачав головой, продолжал свою неторопливую пронзительную речь перед немцами о блокаде Ленинграда. В Бундестаге сидели все, кто олицетворяет сегодняшнюю Германию, - от канцлера Ангелы Меркель до студентов, для которых Вторая мировая война далекое прошлое.

Германия внимала девяностопятилетнему русскому писателю, который тихо и подробно рассказывал о беспрецедентных страданиях мирного населения великого города, окруженного фашистскими, но все равно немецкими войсками.

Эти новые немцы мучили себя воспоминаниями гражданина и солдата, воевавшего на другой стороне, чтобы не повторить исторической ошибки. Как они слушали! Какое страдание и сострадание было на лицах людей, преодолевших фашизм и обретших чувство вины за преступления, которые они не совершали. Да, их предки, но не они.

Я подумал тогда, почему мы не способны на акт обострения больной совести. Почему никогда не чувствуем своей вины? Уничтожив в лагерях и тюрьмах, расстреляв у безвестных рвов, может быть, лучшее, что было в генофонде нации, мы продолжаем любить кровавых идолов прошлого, с безразличной терпимостью относиться к исполнителям казни народа и доверяем страну их последователям, не способным что-либо соорудить без репрессий. Зачем мы такие? Зачем мы без совести? Или она просто настолько у нас здоровая?

Почему Гранина пригласили в Бундестаг и не пригласили в Думу?

Хотя, пожалуй, хорошо, что не пригласили. Я вижу полупустой зал, скучающие лица и полное невнимание к тому, о чем говорил бы этот человек.

Блокада и ее люди навсегда поселились в душе Даниила Александровича Гранина. Когда-то они вместе с Алесем Адамовичем написали потрясающую по драматической силе документальную «Блокадную книгу», теперь, практически вчера, ну позавчера, вышел «Мой лейтенант» - может быть, последнее достоверное свидетельство Очевидца и Участника о блокаде и войне. Честное и отважное.

Несколько лет назад я позвонил Даниилу Александровичу и зашел по старой памяти. Просто так. Он был похож на себя. С седой головой и доброжелательной, но хитрой ухмылочкой. Синий пиджак, голубая рубашка, письменный стол с книгами и рукописными листами. Поговорили. Я наснимал пристойных, но ожидаемых карточек, и уже вышел в прихожую прощаться, когда увидел гимнастические кольца, подвешенные к потолку, и белый шар плафона, испускающего молочный свет прежней жизни, освещающий старую, интеллигентную квартиру в писательском доме на улице Братьев Васильевых, никогда братьями и не бывшими.

Гранин, провожая меня, уперся руками в проёма двери, составив некий крест, и я понял, что это и есть кадр, который мне хотелось бы снять.

- Не двигайтесь, Даниил Александрович!

Он постоял, пока я доставал камеру и присматривался к нему. Карточка получилась, как мне кажется. Даже несколько. С опущенной головой и глядящий в объектив Гранин. Вполне мною узнаваемый. Фотография стала афишей выставки в питерском Манеже. Ему она тоже понравилась.

Кто-то из знакомых, посетив Гранина, вспомнил, что он говорил, будто я забыл у него кепку, но передавать ее не станет, а пусть я сам за ней приеду. Побеседуем.

Я не хотел докучать, но в канун его девяностопятилетия приехал из Москвы к нему в гости. Мы сидели в креслах в его кабинете. Пили чай. Даниил Александрович был доброжелателен и бодр. Конечно, надо было захватить магнитофон, было бы полнее представление, о чем шел разговор. Но кое-что осталось в памяти. (Телефона.)

- Знаешь, Юра, меня уже не было. Две недели. Сознание отсутствовало… Это была смерть. Я ничего не помню. Все тщательно стерто… Потом что-то стало постепенно возникать. Проявляться люди и события. Рассвет из тьмы.

Придя в себя, я собрал в ресторане врачей, желая их поблагодарить. Возник разговор, почему я выздоровел, на каком основании? Я не имел никакого права возвращаться к жизни.

Конечно, существует врачебная поговорка, что если больной хочет выздороветь, он это сделает. Но!.. Не было никакого осознанного желания выздороветь. Скорее, была некоторая примиренность.

Среди врачей за столом возник спор. Их как-то смущало и даже возмущало, что я вопреки всем правилам выжил. Как это так? И тут один из них - хороший доктор - говорит: «Я думаю, мы здесь ни при чем. У него есть Ангел-хранитель».

«Да что вы, какой Ангел-хранитель? Мы же врачи».

«Врачи, разумеется, посудите сами: он уцелел на войне, хотя воевал четыре года. Это противоестественно. Он вернулся в Город и уцелел в «Ленинградском деле». Это тоже противоестественно. История с этой болезнью и выздоровлением тоже противоестественна. Такая цепь совпадений нереальна».

Я потом подошел к нему и спросил, что означают его слова.

«В моей практике подобные случаи были, - сказал он. - В своих словах я уверен».

Меня это так заинтересовало, что я принялся изучать свою прожитую жизнь и тоже не нашел объяснения, отличного от того, что говорил доктор.

Как выглядит Ангел, не знает никто. Со времен Возрождения они несли образ - человек неопределенного пола с крыльями. И теперь они несут крылья за спиной. У Ильи Кабакова есть знаменитая на весь мир инсталляция «Упавший (но не падший) ангел» со сломанным крылом, лежащий на земле. Он много больше человеческого роста. Ну да, они живут в ином измерении. Защитники и Воины, оберегающие нас. На холстах у великой Натальи Нестеровой - ангелы с тяжелыми крыльями, не способными ничего поднять в воздух. Но ведь там, где они обитают, мне кажется, и нет воздуха, там не на что опереться. Но без крыльев мы перестанем их узнавать.

А узнавать мы их должны. Может быть, внутри себя. Там, где и находится весь мир человека. Весь мир. И туда они выходят на работу, если облюбуют себе место. Персональное место. Потому что, представляется, в человеке только его мысли, только его связи, только его поступки, мотивы которых он может (хотя и не всегда хочет) объяснить. И большой мир, и очень большой и неизмеримый космос - все находится внутри человека. Когда он уходит, он уносит все с собой.

И хотя мы говорим, что пока мы живы, ушедший от нас - все равно с нами, в нашей памяти, — это все неправда. Умер и унес! Весь свой мир. А то, что мы помним о нем, это уже наша жизнь и наш мир.

Конечно, можно допустить, что Кто-то Где-то коллекционирует наши миры, однако это больше не наш опыт.

Надо бы нам позаботиться о себе раньше, чтобы попасть в приличную компанию. Поберечь свою карму, как называют в Гималаях данный нам свыше банк души, в который по Замыслу Творца мы можем вкладывать добро или зло по своему усмотрению.

Вместо кармы можно употребить другие слова, соответствующие культуре и языку. Смысл эпизода от этого не поменяется. Конечно, мы материалисты, но все же верим в то, что объяснить не можем.

Ангелы живут в вас, они не хотят терять свое обиталище, свой мир. Помогите им.

- Это интересная схема, - сказал Гранин. - Знаете, все большие художники верили в Бога. И очень многие выдающиеся ученые. Даже яростное безбожие являет собой страх перед Богом.

О страхе и любви - тема важная и интересная, но она не случилась, а заниматься гипотетической реконструкцией нашего разговора - не моя задача. Хотелось обсудить фразу воздухоплавателя Винсента Шеремета: «Не знаю, верю ли я в Бога, но я ему доверяю». Но не последний, надеюсь, раз встречаемся.

- Пушкина и всё, что с ним связано, трудно объяснить, если не брать в расчет то, что приходит свыше. Участие Бога. У него есть маленькое стихотворение: «Гроза двенадцатого года / Настала - кто тут нам помог? / Остервенение народа, / Барклай, зима иль русский Бог?»

Это так сходится с тем, что я вынес из своей войны, которую мы должны были проиграть: Украина взята, Белоруссия взята, немцы под Москвой. Ленинград окружен…

Да, суровая зима. Как и тогда. Да, остервенение народа. Как тогда. Но выручил русский Бог…

У меня был такой друг, академик-эмбриолог Павел Григорьевич Светлов. Он мне однажды сказал: анализируя все, что со мной произошло от рождения, я понимаю, что жизнь - чудо, человек - чудо, а мы самонадеянно думали, что сами - всё. Я, говорил Светлов, изучал, как из клетки получается эмбрион, как он развивается, и меня волновало - когда у человека появляется душа? И где она?

Может быть, где-то на пути от сердца к голове. Но это ведь нематериальная субстанция.

- Может быть, нематериальная, но порт приписки где-то должен быть.

- А где находится совесть?

- Есть люди, у которых ее вовсе нет.

- Совесть тоже божественное явление. Она никакой пользы не приносит, и кроме мучений, от нее никакого прока нет. А что такое доброта?

Это все конституция нашего внутреннего мира. Она записана нам оттуда.

…Юра, что происходит вокруг? Агрессия и враждебность - путь к потере себя. Отбирая чужую жизнь, ты утрачиваешь свою, хотя физиологическое твое существование может длиться долго. Ангелы покидают тебя. Ты одинок, никчёмен и опасен. Сбой системы.

Отчего такое ожесточение? Они чего-то опасаются…

- Хотелось бы ответить - «нас», но это будет не точно. Себя - красиво, но мало что объясняет. Высшего суда - они о нем не думают.

- Россия так проржавела вся. Испортилась. Жизнь испоганена. А люди не хотят изменений… Прижились. Притерпелись. Перестали бояться Бога. Откупаются. Считают, что если поставили церковь, отлили колокол, со свечой в храме постояли перед телекамерой, мощи привезли, то и выполнили все долги перед Богом. Это барышническое, купеческое, коммерческое отношение к Богу.

- Может быть, боги у всех разные? Хотя у меня есть шутливое доказательство единобожия: температура таяния льда на уровне моря у всех конфессий - 0 градусов Цельсия. Земля - шар, и люди, обращаясь к Богу, смотрят в разные стороны. Протоиерей Алексей Уминский, человек невероятной эрудиции и тонкого ума, на это заметил: «Они смотрят в одну сторону - в небо!»

- Он замечательно прав.

 Когда я поднимаю рюмку, то, глядя вверх, выпиваю за Него. И только благодарю. Ничего не прошу. Он ничего не должен. Просто спасибо, и всё.

- Я тоже благодарю. За день, за утро, за детей, за то, что я могу еще выпить вина.

Тут Даниил Александрович достал бутылку грузинского «Ахашени», и мы посмотрели «в небо».

P.S. Кепку я опять забыл. До новой встречи.

Источник: НОВАЯ ГАЗЕТА.
 Карта сайта

Анонсы




Персоны

АВЕРИНЦЕВ АРАБОВ АРХАНГЕЛЬСКИЙ АСТАФЬЕВ АХМАТОВА АХМАДУЛИНА АДЕЛЬГЕЙМ АЛЛЕГРИ АЛЬБИНОНИ АЛЬФОНС АЛЛЕНОВА АКСАКОВ АРЦЫБУШЕВ АДРИАНА БУНИН БЕХТЕЕВ БИТОВ БОНДАРЧУК БОРОДИН БУЛГАКОВ БУТУСОВ БЕРЕСТОВ БРУКНЕР БРАМС БРУХ БЕЛОВ БЕРДЯЕВ БЕРНАНОС БЕРОЕВ БРЭГГ БУНДУР БАХ БЕТХОВЕН БОРОДИН БАТАЛОВ БИЗЕ БРЕГВАДЗЕ БУЗНИК БЛОХ БЕХТЕРЕВА БУОНИНСЕНЬЯ БРОДСКИЙ БАСИНСКИЙ БАТИЩЕВА БАРКЛИ БОРИСОВ БУЛЫГИН БОРОВИКОВСКИЙ БЫКОВ БУРОВ БАК ВАРЛАМОВ ВАСИЛЬЕВА ВОЛОШИН ВЯЗЕМСКИЙ ВАРЛЕЙ ВИВАЛЬДИ ВО ВОЗНЕСЕНСКАЯ ВИШНЕВСКАЯ ВОДОЛАЗКИН ВОЛОДИХИН ВЕРТИНСКАЯ ВУЙЧИЧ ГАЛИЧ ГЕЙЗЕНБЕРГ ГЕТМАНОВ ГИППИУС ГОГОЛЬ ГРАНИН ГУМИЛЁВ ГУСЬКОВ ГАЛЬЦЕВА ГОРОДОВА ГЛИНКА ГРАДОВА ГАЙДН ГРИГ ГУРЕЦКИЙ ГЕРМАН ГРИЛИХЕС ГОРДИН ГРЫМОВ ГУБАЙДУЛИНА ГОЛЬДШТЕЙН ГРЕЧКО ГОРБАНЕВСКАЯ ГОДИНЕР ГРЕБЕНЩИКОВ ДЮЖЕВ ДЕМЕНТЬЕВ ДЕСНИЦКИЙ ДОВЛАТОВ ДОСТОЕВСКИЙ ДРУЦЭ ДЕБЮССИ ДВОРЖАК ДОНН ДУНАЕВ ДАНИЛОВА ДЖОТТО ДЖЕССЕН ЖУКОВСКИЙ ЖИДКОВ ЖУРИНСКАЯ ЖИЛЛЕ ЖИВОВ ЗАЛОТУХА ЗОЛОТУССКИЙ ЗУБОВ ЗАНУССИ ЗВЯГИНЦЕВ ЗОЛОТОВ ИСКАНДЕР ИЛЬИН КАБАКОВ КИБИРОВ КИНЧЕВ КОЛЛИНЗ КОНЮХОВ КОПЕРНИК КУБЛАНОВСКИЙ КУРБАТОВ КУЧЕРСКАЯ КУШНЕР КАПЛАН КОРМУХИНА КУПЧЕНКО КОРЕЛЛИ КИРИЛЛОВА КОРЖАВИН КОРЧАК КОРОЛЕНКО КЬЕРКЕГОР КРАСНОВА ЛИПКИН ЛОПАТКИНА ЛЕВИТАНСКИЙ ЛУНГИН ЛЬЮИС ЛЕГОЙДА ЛИЕПА ЛЯДОВ ЛОСЕВ ЛИСТ ЛЕОНОВ МАЙКОВ МАКДОНАЛЬД МАКОВЕЦКИЙ МАКСИМОВ МАМОНОВ МАНДЕЛЬШТАМ МИРОНОВ МОТЫЛЬ МУРАВЬЕВА МОРИАК МАРТЫНОВ МЕНДЕЛЬСОН МАЛЕР МУСОРГСКИЙ МОЦАРТ МИХАЙЛОВ МЕРЗЛИКИН МАССНЕ МАХНАЧ МЕЛАМЕД МИЛЛЕР МОЖЕГОВ МАКАРСКИЙ МАРИЯ НАРЕКАЦИ НЕКРАСОВ НЕПОМНЯЩИЙ НИКОЛАЕВА НАДСОН НИКИТИН НИВА ОКУДЖАВА ОСИПОВ ОРЕХОВ ОСТРОУМОВА ОБОЛДИНА ОХАПКИН ПАНТЕЛЕЕВ ПАСКАЛЬ ПАСТЕР ПАСТЕРНАК ПИРОГОВ ПЛАНК ПОГУДИН ПОЛОНСКИЙ ПРОШКИН ПАВЛОВИЧ ПЕГИ ПЯРТ ПОЛЕНОВ ПЕРГОЛЕЗИ ПЁРСЕЛЛ ПАЛЕСТРИНА ПУЩАЕВ ПАВЛОВ ПЕТРАРКА ПЕВЦОВ ПАНЮШКИН ПЕТРЕНКО РАСПУТИН РЫБНИКОВ РАТУШИНСКАЯ РАЗУМОВСКИЙ РАХМАНИНОВ РАВЕЛЬ РАУШЕНБАХ РУБЛЕВ РЕВИЧ РУБЦОВ РАТНЕР РОСТРОПОВИЧ РОДНЯНСКАЯ СВИРИДОВ СЕДАКОВА СЛУЦКИЙ СОЛЖЕНИЦЫН СОЛОВЬЕВ СТЕБЛОВ СТУПКА СКАРЛАТТИ САРАСКИНА САРАСАТЕ СОЛОУХИН СТОГОВ СОКУРОВ СТРУВЕ СИКОРСКИЙ СУИНБЕРН САНАЕВ СИЛЬВЕСТРОВ СОНЬКИНА СИНЯЕВА СТЕПУН ТЮТЧЕВ ТУРОВЕРОВ ТАРКОВСКИЙ ТЕРАПИАНО ТРАУБЕРГ ТКАЧЕНКО ТИССО ТАВЕНЕР ТОЛКИН ТОЛСТОЙ ТУРГЕНЕВ ТАРКОВСКИЙ УЖАНКОВ УМИНСКИЙ ФУДЕЛЬ ФЕТ ФЕДОСЕЕВ ФИЛЛИПС ФРА ФИРСОВ ФАСТ ФЕДОТОВ ХОТИНЕНКО ХОМЯКОВ ХАМАТОВА ХУДИЕВ ХЕРСОНСКИЙ ХОРУЖИЙ ЦВЕТАЕВА ЦФАСМАН ЧАЛИКОВА ЧУРИКОВА ЧЕЙН ЧЕХОВ ЧЕСТЕРТОН ЧЕРНЯК ЧАВЧАВАДЗЕ ЧУХОНЦЕВ ЧАПНИН ЧАРСКАЯ ШЕВЧУК ШУБЕРТ ШУМАН ШМЕМАН ШНИТКЕ ШМИТТ ШМЕЛЕВ ШНОЛЬ ШПОЛЯНСКИЙ ШТАЙН ЭЛГАР ЭПШТЕЙН ЮРСКИЙ ЮДИНА ЯМЩИКОВ