О ПроектеАпологетикаНовый ЗаветЛитургияПроповедьГалереиМузыкальная коллекцияКонтакты

Алфавитный указатель:

АБВГ
ДЕЖЗ
ИКЛМ
НОПР
СТУФ
ХЦЧШ
ЩЭЮЯ


Все имена на сайте

Все имена на сайте

АВЕРИНЦЕВ Сергей Сергеевич
АДАМОВИЧ Георгий Викторович
АРАБОВ Юрий Николаевич
АРХАНГЕЛЬСКИЙ Александр Николаевич
АСТАФЬЕВ Виктор Петрович
АХМАТОВА Анна Андреевна
АХМАДУЛИНА Белла Ахатовна
АДЕЛЬГЕЙМ Павел Анатольевич (протоиерей)
АНТОНИЙ [Андрей Борисович Блум] (митрополит)
АЛЕШКОВСКИЙ Петр Маркович
АЛЛЕГРИ Грегорио
АЛЬБИНОНИ Томазо
АЛЬФОНС X Мудрый
АМВРОСИЙ Медиоланский
АФОНИНА Сайда Мунировна
АРОНЗОН Леонид Львович
АМИРЭДЖИБИ Чабуа Ираклиевич
АРТЕМЬЕВ Эдуард Николаевич
АЛДАШИН Михаил Владимирович
АНДЕРСЕН Ларисса Николаевна
АНДЕРСЕН Ханс Кристиан
АЛЛЕНОВА Ольга
АНФИЛОВ Глеб Иосафович
АПУХТИН Алексей Николаевич
АФАНАСЬЕВ Леонид Николаевич
АКСАКОВ Иван Сергеевич
АНУФРИЕВА Наталия Даниловна
АРЦЫБУШЕВ Алексей Петрович
АНСИМОВ Георгий Павлович
АДРИАНА (монахиня) [Наталия Владимировна Малышева]
АЛЬШАНСКАЯ Елена Леонидовна
АРХАНГЕЛЬСКАЯ Анна Валерьевна
АЛЕКСЕЕВ Анатолий Алексеевич
АРКАДЬЕВ Михаил Александрович
АЛЕКСАНДРОВ Кирилл Михайлович
АРБЕНИНА Диана Сергеевна
АРШАКЯН Лев (иерей)
АБЕЛЬ Карл Фридрих
АЛФЁРОВА Ксения Александровна
БАЛЬМОНТ Константин Дмитриевич
БУНИН Иван Алексеевич
БЕХТЕЕВ Сергей Сергеевич
БИТОВ Андрей Георгиевич
БОНДАРЧУК Алёна Сергеевна
БОРОДИН Леонид Иванович
БУЛГАКОВ Михаил Афанасьевич
БУТУСОВ Вячеслав Геннадьевич
БОНХЁФФЕР Дитрих
БЕРЕСТОВ Валентин Дмитриевич
БРУКНЕР Антон
БРАМС Иоганнес
БРУХ Макс
БЕЛОВ Алексей
БЕРДЯЕВ Николай Александрович
БЕРЕЗИН Владимир Александрович
БЕРНАНОС Жорж
БЕРОЕВ Егор Вадимович
БРЭГГ Уильям Генри
БУНДУР Олег Семёнович
БАЛАКИРЕВ Милий Алексеевич
БАХ Иоганн Себастьян
БЕТХОВЕН Людвиг ван
БОРОДИН Александр Порфирьевич
БАТАЛОВ Алексей Владимирович
БЕНЕВИЧ Григорий Исаакович
БИЗЕ Жорж
БРЕГВАДЗЕ Нани Георгиевна
БУЗНИК Михаил Христофорович
БОРИСОВ Александр Ильич (священник)
БЛОХ Карл
БУЛГАКОВ Артем
БЕГЛОВ Алексей Львович
БЕХТЕРЕВА Наталья Петровна
БЕРЯЗЕВ Владимир Алексееич
БУОНИНСЕНЬЯ Дуччо ди
БРОДСКИЙ Иосиф Александрович
БАКУЛИН Мирослав Юрьевич
БАСИНСКИЙ Павел Валерьевич
БУКСТЕХУДЕ Дитрих
БУЛГАКОВ Сергий Николаевич (священник)
БАТИЩЕВА Янина Генриховна
БИБЕР Генрих
БАРКЛИ Уильям
БЕРХИН Владимир
БОРИСОВ Николай Сергеевич
БУЛЫГИН Павел Петрович
БОРОВИКОВСКИЙ Александр Львович
БЫКОВ Дмитрий Львович
БАЛАЯН Елена Владимировна
БИККУЛОВА Алёна Алексеевна
БЕЛАНОВСКИЙ Юрий Сергеевич
БУРОВ Алексей Владимирович
БАХРЕВСКИЙ Владислав Анатольевич
БАШУТИН Борис Валерьевич
БЕРЕЗОВА Юлия
БАБЕНКО Алёна Олеговна
БУЦКО Юрий Маркович
БОЛДЫШЕВА Ирина Валентиновна
БАК Дмитрий Петрович
БЕЛЛ Роб
БИБИХИН Владимир Вениаминович
БАРТ Карл
БУДЯШЕК Ян
БАЙТОВ Николай Владимирович
БАТОВ Олег Анатольевич (протоиерей)
БЕНИНГ Симон
БАЛТРУШАЙТИС Юргис Казимирович
БЕЛЬСКИЙ Станислав
БЕЛОХВОСТОВА Юлия
БЕЖИН Леонид Евгеньевич
БИРЮКОВА Марина
БОЕВ Пётр Анатольевич (иерей)
БЫКОВ Василь Владимирович
ВАРЛАМОВ Алексей Николаевич
ВАСИЛЬЕВА Екатерина Сергеевна
ВОЛОШИН Максимилиан Александрович
ВЯЗЕМСКИЙ Юрий Павлович
ВАРЛЕЙ Наталья Владимировна
ВИВАЛЬДИ Антонио
ВО Ивлин
ВОРОПАЕВ Владимир Алексеевич
ВИСКОВ Антон Олегович
ВОЗНЕСЕНСКАЯ Юлия Николаевна
ВИШНЕВСКАЯ Галина Павловна
ВИЛЕНСКИЙ Семен Самуилович
ВАСИЛИЙ (епископ) [Владимир Михайлович Родзянко]
ВОЛКОВ Павел Владимирович
ВЕЙЛЬ Симона
ВОДОЛАЗКИН Евгений Германович
ВОЛОДИХИН Дмитрий Михайлович
ВЕЛИЧАНСКИЙ Александр Леонидович
ВОЛЧКОВ Сергей Валерьевич
ВАРСОНОФИЙ (архимандрит) [Павел Иванович Плиханков]
ВЕРТИНСКАЯ Анастасия Александровна
ВДОВИЧЕНКОВ Владимир Владимирович
ВАССА [Ларина] (инокиня)
ВИНОГРАДОВ Леонид
ВАСИН Вячеслав Георгиевич
ВАРАЕВ Максим Владимирович (священник)
ВИТАЛИ Джованни Баттиста
ВУЙЧИЧ Ник
ВОСКРЕСЕНСКИЙ Семен Николаевич
ВЕЛИКАНОВ Павел Иванович (протоиерей)
ВАСИЛЮК Фёдор Ефимович
ВИКТОРИЯ Томас Луис
ВАЙГЕЛЬ Валентин
ВАНЬЕ Жан
ВЛАДИМИРСКИЙ Леонид Викторович
ВЫРЫПАЕВ Иван Александрович
ВОЛФ Мирослав
ГОЛЕНИЩЕВ-КУТУЗОВ Арсений Аркадьевич
ГАЛАКТИОНОВА Вера Григорьевна
ГАЛИЧ Александр Аркадьевич
ГАЛКИН Борис Сергеевич
ГЕЙЗЕНБЕРГ Вернер
ГЕТМАНОВ Роман Николаевич
ГИППИУС Зинаида Николаевна
ГОБЗЕВА Ольга Фроловна [монахиня Ольга]
ГОГОЛЬ Николай Васильевич
ГРАНИН Даниил Александрович
ГУМИЛЁВ Николай Степанович
ГУСЬКОВ Алексей Геннадьевич
ГУРЦКАЯ Диана Гудаевна
ГАЛЬЦЕВА Рената Александровна
ГОРОДОВА Мария Александровна
ГАЛЬ Юрий Владимирович
ГЛИНКА Михаил Иванович
ГРАДОВА Екатерина Георгиевна
ГАЙДН Йозеф
ГЕНДЕЛЬ Георг Фридрих
ГЕРМАН Расслабленный
ГРИГ Эдвард
ГОРБОВСКИЙ Глеб Яковлевич
ГАЛУППИ Бальдассаре
ГЛЮК Кристоф
ГУРЕЦКИЙ Хенрик Миколай
ГУМАНОВА Ольга
ГЕРМАН Анна
ГРИЛИХЕС Леонид (священник)
ГРААФ Фредерика(Мария) де
ГОРДИН Яков Аркадьевич
ГЛИНКА Елизавета Петровна (Доктор Лиза)
ГУРБОЛИКОВ Владимир Александрович
ГРИЦ Илья Яковлевич
ГРЫМОВ Юрий Вячеславович
ГОРИЧЕВА Татьяна Михайловна
ГВАРДИНИ Романо
ГУБАЙДУЛИНА София Асгатовна
ГОЛЬДШТЕЙН Дмитрий Витальевич
ГОРЮШКИН-СОРОКОПУДОВ Иван Силыч
ГРЕЧКО Георгий Михайлович
ГРИМБЛИТ Татьяна Николаевна
ГОРБАНЕВСКАЯ Наталья Евгеньевна
ГРИБ Андрей Анатольевич
ГОЛОВКОВА Лидия Алексеевна
ГАСЛОВ Игорь Владимирович
ГОДИНЕР Анна Вацлавовна
ГЕРЦЫК Аделаида Казимировна
ГНЕЗДИЛОВ Андрей Владимирович
ГУТНЕР Григорий Борисович
ГАРКАВИ Дмитрий Валентинович
ГОРОДЕЦКАЯ Надежда Даниловна
ГУПАЛО Георгий Михайлович
ГЕ Николай Николаевич
ГАЛИК Либор Серафим (священник)
ГЕЗАЛОВ Александр Самедович
ГЕНИСАРЕТСКИЙ Олег Игоревич
ГЕОРГИЙ [Жорж Ходр] (митрополит)
ГИППЕНРЕЙТЕР Юлия Борисовна
ГРЕБЕНЩИКОВ Борис Борисович
ГРАММАТИКОВ Владимир Александрович
ГУЛЯЕВ Георгий Анатольевич (протоиерей)
ГУМЕРОВА Анна Леонидовна
ГОРОДНИЦКИЙ Александр Моисеевич
ГИОРГОБИАНИ Давид
ГОЛЬЦМАН Ян Янович
ГАНДЛЕВСКИЙ Сергей Маркович
ГЕНИЕВА Екатерина Юрьевна
ГЛУХОВСКИЙ Дмитрий Алексеевич
ГРУНИН Юрий Васильевич
ДЮЖЕВ Дмитрий Петрович
ДОРЕ Гюстав
ДЕМЕНТЬЕВ Андрей Дмитриевич
ДЕСНИЦКИЙ Андрей Сергеевич
ДОВЛАТОВ Сергей Донатович
ДОСТОЕВСКИЙ Фёдор Михайлович
ДРУЦЭ Ион
ДИКИНСОН Эмили
ДЕБЮССИ Клод
ДВОРЖАК Антонин
ДАРГОМЫЖСКИЙ Александр Сергеевич
ДОНН Джон
ДВОРКИН Александр Леонидович
ДУНАЕВ Михаил Михайлович
ДАНИЛОВА Анна Александровна
ДЖОТТО ди Бондоне
ДИОДОРОВ Борис Аркадьевич
ДЬЯЧКОВ Александр Андреевич
ДЖЕССЕН Джианна
ДЖАБРАИЛОВА Мадлен Расмиевна
ДРОЗДОВ Николай Николаевич
ДАНИЛОВ Дмитрий Алексеевич
ДИМИТРИЙ (иеромонах) [Михаил Сергеевич Першин]
ДИККЕНС Чарльз
ДОРОНИНА Татьяна Васильевна
ДЕНИСОВ Эдисон Васильевич
ДАНИЛОВ Анатолий Евгеньевич
ДАНИЛОВА Юлия
ДОРМАН Елена Юрьевна
ДРАГУНСКИЙ Денис Викторович
ДУДЧЕНКО Андрей (протоиерей)
ДЕГЕН Ион Лазаревич
ЕСАУЛОВ Иван Андреевич
ЕМЕЛЬЯНЕНКО Федор Владимирович
ЕЛЬЧАНИНОВ Александр Викторович (священник)
ЕГЕРШТЕТТЕР Франц
ЖИРМУНСКАЯ Тамара Александровна
ЖУКОВСКИЙ Василий Андреевич
ЖИДКОВ Юрий Борисович
ЖУРИНСКАЯ Марина Андреевна
ЖИЛЬСОН Этьен Анри
ЖИЛЛЕ Лев (архимандрит)
ЖИВОВ Виктор Маркович
ЖАДОВСКАЯ Юлия Валериановна
ЖИГУЛИН Анатолий Владимирович
ЖЕЛЯБИН-НЕЖИНСКИЙ Олег
ЖИРАР Рене
ЗАЛОТУХА Валерий Александрович
ЗОЛОТУССКИЙ Игорь Петрович
ЗУБОВ Андрей Борисович
ЗАНУССИ Кшиштоф
ЗВЯГИНЦЕВ Андрей Петрович
ЗАХАРОВ Марк Анатольевич
ЗОРИН Александр Иванович
ЗАХАРЧЕНКО Виктор Гаврилович
ЗЕЛИНСКАЯ Елена Константиновна
ЗАБОЛОЦКИЙ Николай Алексеевич
ЗОЛОТОВ Андрей
ЗОЛОТОВ Андрей Андреевич
ЗАБЕЖИНСКИЙ Илья Аронович
ЗАЙЦЕВ Андрей
ЗОЛОТУХИН Денис Валерьевич (священник)
ЗАЙЦЕВА Татьяна
ЗОЛЛИ Исраэль
ЗЕЛИНСКИЙ Владимир Корнелиевич (протоиерей)
ЗОБИН Григорий Соломонович
ИВАНОВ Вячеслав Иванович
ИСКАНДЕР Фазиль Абдулович
ИВАНОВ Георгий Владимирович
ИЛЬИН Владимир Адольфович
ИГНАТОВА Елена Алексеевна
ИЛАРИОН (митрополит) [Григорий Валериевич Алфеев]
ИАННУАРИЙ (архимандрит) [Дмитрий Яковлевич Ивлев]
ИЛЬЯШЕНКО Александр Сергеевич (священник)
ИЛЬИН Иван Александрович
ИЛЬКАЕВ Радий Иванович
ИВАНОВ Вячеслав Всеволодович
КОНАЧЕВА Светлана Александровна
КАБАКОВ Александр Абрамович
КАБЫШ Инна Александровна
КАРАХАН Лев Маратович
КИБИРОВ Тимур Юрьевич
КИНЧЕВ Константин Евгеньевич
КОЗЛОВ Иван Иванович
КОЛЛИНЗ Френсис Селлерс
КОНЮХОВ Фёдор Филлипович (диакон)
КОПЕРНИК Николай
КУБЛАНОВСКИЙ Юрий Михайлович
КУРБАТОВ Валентин Яковлевич
КУСТУРИЦА Эмир
КУЧЕРСКАЯ Майя Александровна
КУШНЕР Александр Семенович
КАПЛАН Виталий Маркович
КУРАЕВ Андрей Вячеславович (протодиакон)
КОРМУХИНА Ольга Борисовна
КУХИНКЕ Норберт
КУПЧЕНКО Ирина Петровна
КЛОДЕЛЬ Поль
КОЗЛОВ Максим Евгеньевич (священник)
КАЛИННИКОВ Василий Сергеевич
КОРЕЛЛИ Арканджело
КАРОЛЬСФЕЛЬД Юлиус
КИРИЛЛОВА Ксения
КЕКОВА Светлана Васильевна
КОРЖАВИН Наум Моисеевич
КРЮЧКОВ Павел Михайлович
КРУГЛОВ Сергий Геннадьевич (священник)
КРАВЦОВ Константин Павлович (священник)
КНАЙФЕЛЬ Александр Аронович
КИКТЕНКО Вячеслав Вячеславович
КУРЕНТЗИС Теодор
КЫРЛЕЖЕВ Александр Иванович
КОШЕЛЕВ Николай Андреевич
КЮИ Цезарь Антонович
КОРЧАК Януш
КЛОДТ Евгений Георгиевич
КРАСНИКОВА Ольга Михайловна
КОРОЛЕНКО Псой
КЬЕРКЕГОР Серен
КОВАЛЬДЖИ Владимир
КОВАЛЬДЖИ Кирилл Владимирович
КОРИНФСКИЙ Аполлон Аполлонович
КЮХЕЛЬБЕКЕР Вильгельм Карлович
КОЗЛОВСКИЙ Иван Семёнович
КАРПОВ Сергей Павлович
КАМБУРОВА Елена Антоновна
КРАСИЛЬНИКОВ Сергей Александрович
КОПЕЙКИН Кирилл (протоиерей)
КАЛЕДА Кирилл Глебович (протоиерей)
КРАСНОВА Татьяна Викторовна
КРИВОШЕИНА Ксения Игоревна
КОТОВ Андрей Николаевич
КОРНОУХОВ Александр Давыдович
КЛЮКИНА Ольга Петровна
КАССИЯ
КРАВЕЦ Сергей Леонидович
КАЗАРНОВСКАЯ Любовь Юрьевна
КРАВЕЦКИЙ Александр Геннадьевич
КРИВУЛИН Виктор Борисович
КОСТЮКОВ Леонид Владимирович
КЛЕМАН Оливье
КУКИН Михаил Юрьевич
КОНАНОС Андрей (архимандрит)
КИРИЛЛОВ Игорь Леонидович
КАЛЛИСТ [Тимоти Уэр ] (митрополит)
КРИВОШЕИН Никита Игоревич
КИТНИС Тимофей
КИНДИНОВ Евгений Арсеньевич
КЛИМОВ Дмирий (протоиерей)
КОЗЫРЕВ Алексей Павлович
КУПРИЯНОВ Борис Леонидович (протоиерей)
КОКИН Илья Анатольевич (диакон)
КНЯЗЕВ Евгений Владимирович
КРАПИВИН Владислав Петрович
КЕННЕТ Клаус
КОЛОНИЦКИЙ Борис Иванович
ЛИЕПА Илзе
ЛИПКИН Семён Израилевич
ЛЮБОЕВИЧ Дивна
ЛОПАТКИНА Ульяна Вячеславовна
ЛОШИЦ Юрий Михайлович
ЛЕВИТАНСКИЙ Юрий Давыдович
ЛЕРМОНТОВ Михаил Юрьевич
ЛУНГИН Павел Семенович
ЛЬЮИС Клайв Стейплз
ЛУКЬЯНОВА Ирина Владимировна
ЛИСНЯНСКАЯ Инна Львовна
ЛЕГОЙДА Владимир Романович
ЛЮБИМОВ Илья Петрович
ЛОКАТЕЛЛИ Пьетро
ЛЮБАК Анри де
ЛАЛО Эдуар
ЛЕОНОВ Андрей Евгеньевич
ЛОСЕВА Наталья Геннадьевна
ЛИЕПА Андрис Марисович
ЛЯДОВ Анатолий Константинович
ЛАРШЕ Жан-Клод
ЛОСЕВ Алексей Федорович
ЛИСТ Ференц
ЛЮЛЛИ Жан-Батист
ЛЕГА Виктор Петрович
ЛОБАНОВ Валерий Витальевич
ЛЮБИМОВ Борис Николаевич
ЛЕВШЕНКО Борис Трифонович (священник)
ЛОРГУС Андрей Вадимович (священник)
ЛАССО Орландо
ЛЮБИЧ Кьяра
ЛУЧЕНКО Ксения Валерьевна
ЛЮБШИН Станислав Андреевич
ЛЕОНОВ Евгений Павлович
ЛАВЛЕНЦЕВ Игорь Вячеславович
ЛЮДОГОВСКИЙ Феодор (иерей)
ЛЮБИМОВ Григорий Александрович
ЛАВРОВ Владимир Михайлович
ЛЕОНОВИЧ Владимир Николаевич
ЛОПУШАНСКИЙ Константин Сергеевич
ЛИТВИНОВ Александр Михайлович
ЛУЧКО Клара Степановна
ЛАВДАНСКИЙ Александр Александрович
ЛОБЬЕ де Патрик
ЛАШКОВА Вера Иосифовна
ЛИПОВКИНА Татьяна
ЛОРЕНЦЕТТИ Амброджо
ЛОТТИ Антонио
ЛУКИН Павел Владимирович
ЛАШИН Емилиан Владимирович
МАЙКОВ Апполон Николаевич
МАКДОНАЛЬД Джордж
МАКОВЕЦКИЙ Сергей Васильевич
МАКОВСКИЙ Сергей Константинович
МАКСИМОВ Андрей Маркович
МАМОНОВ Пётр Николаевич
МАНДЕЛЬШТАМ Осип Эмильевич
МИНИН Владимир Николаевич
МИРОНОВ Евгений Витальевич
МОТЫЛЬ Владимир Яковлевич
МУРАВЬЕВА Ирина Вадимовна
МИЛЛИКЕН Роберт Эндрюс
МЮРРЕЙ Джозеф Эдвард
МАРКОНИ Гульельмо
МАТОРИН Владимир Анатольевич
МЕДУШЕВСКИЙ Вячеслав Вячеславович
МОРИАК Франсуа
МАРТЫНОВ Владимир Иванович
МЕНДЕЛЬСОН Феликс
МИРОНОВА Мария Андреевна
МАЛЕР Густав
МУСОРГСКИЙ Модест Петрович
МОЦАРТ Вольфганг Амадей
МАНФРЕДИНИ Франческо Онофрио
МИХАЙЛОВА Марина Валентиновна
МЕНЬ Александр (протоиерей)
МИХАЙЛОВ Александр Николаевич
МЕРЗЛИКИН Андрей Ильич
МАССНЕ Жюль
МАРЧЕЛЛО Алессандро
МАКИН Андрей Сергеевич
МАШО Гийом де
МАХНАЧ Владимир Леонидович
МАШЕГОВ Алексей
МЕРКЕЛЬ Ангела
МЕЛАМЕД Игорь Сунерович
МОНТИ Витторио
МИЛЛЕР Лариса Емельяновна
МОЖЕГОВ Владимир
МАКАРСКИЙ Антон Александрович
МАКАРИЙ (иеромонах) [Марк Симонович Маркиш]
МИТРОФАНОВ Георгий Николаевич (священник)
МОЩЕНКО Владимир Николаевич
МОГУТИН Юрий Николаевич
МИНДАДЗЕ Александр Анатольевич
МЕЛЬНИКОВА Анастасия Рюриковна
МИКИТА Андрей Иштванович
МАТВИЕНКО Игорь Игоревич
МЕЖЕНИНА Лариса Николаевна
МАРИЯ (монахиня) [Елизавета Юрьевна Пиленко]
МИРСКИЙ Георгий Ильич
МАЛАХОВА Лилия
МАРКИНА Надежда Константиновна
МОЛЧАНОВ Владимир Кириллович
МАГГЕРИДЖ Малькольм
МЕЛЛО Альберто
МОРОЗОВ Александр Олегович
МАКНОТОН Джон
МЕЕРСОН Ольга
МЕЕРСОН-АКСЕНОВ Михаил Георгиевич (протоиерей)
МИТРОФАНОВА Алла Сергеевна
МЕНЬШОВА Юлия Владимировна
МАЗЫРИН Александр (иерей)
МУРАВЬЁВ Алексей Владимирович
МАЛЬЦЕВА Надежда Елизаровна
МАГИД Сергей Яковлевич
МАРЕ Марен
МИРОНЕНКО Сергей Владимирович
НАРЕКАЦИ Григор
НЕКРАСОВ Николай Алексеевич
НЕПОМНЯЩИЙ Валентин Семенович
НИКОЛАЕВ Юрий Александрович
НИКОЛАЕВА Олеся Александровна
НЬЮТОН Исаак
НИКОЛАЙ [ Никола Велимирович ] (епископ)
НОРШТЕЙН Юрий Борисович
НЕГАТУРОВ Вадим Витальевич
НЕСТЕРЕНКО Евгений Евгеньевич
НОВИКОВ Денис Геннадьевич
НЕЖДАНОВ Владимир Васильевич (священник)
НЕСТЕРЕНКО Василий Игоревич
НЕКТАРИЙ (игумен) [Родион Сергеевич Морозов]
НАДСОН Семён Яковлевич
НИКИТИН Иван Саввич
НИКОЛАЙ [Николай Хаджиниколау] (митрополит)
НАЗАРОВ Александр Владимирович
НИВА Жорж
НИШНИАНИДЗЕ Шота Георгиевич
НИКУЛИН Николай Николаевич
ОКУДЖАВА Булат Шалвович
ОСИПОВ Алексей Ильич
ОРЕХОВ Дмитрий Сергеевич
ОРЛОВА Василина Александровна
ОСТРОУМОВА Ольга Михайловна
ОЦУП Николай Авдеевич
ОГОРОДНИКОВ Александр Иоильевич
ОБОЛДИНА Инга Петровна
ОХАПКИН Олег Александрович
ОРЕХАНОВ Георгий Леонидович (протоиерей)
ПАНТЕЛЕЕВ Леонид
ПАСКАЛЬ Блез
ПАСТЕР Луи
ПАСТЕРНАК Борис Леонидович
ПИРОГОВ Николай Иванович
ПЛАНК Макс
ПЛЕЩЕЕВ Алексей Николаевич
ПОГУДИН Олег Евгеньевич
ПОЛОНСКИЙ Яков Петрович
ПОЛЯКОВА Надежда Михайловна
ПОЛЯНСКАЯ Екатерина Владимировна
ПРОШКИН Александр Анатольевич
ПУШКИН Александр Сергеевич
ПАВЛОВИЧ Надежда Александровна
ПЕГИ Шарль
ПРОКОФЬЕВА Софья Леонидовна
ПЕТРОВА Татьяна Юрьевна
ПЯРТ Арво
ПОЛЕНОВ Василий Дмитриевич
ПЕРГОЛЕЗИ Джованни
ПЁРСЕЛЛ Генри
ПАЛЕСТРИНА Джованни Пьерлуиджи
ПЕТР (игумен) [Валентин Андреевич Мещеринов]
ПУЩАЕВ Юрий Владимирович
ПУЗАКОВ Алексей Александрович
ПАВЛОВ Олег Олегович
ПРОСКУРИНА Светлана Николаевна
ПАНИЧ Светлана Михайловна
ПЕЛИКАН Ярослав
ПОЛИКАНИНА Валентина Петровна
ПЬЕЦУХ Вячеслав Алексеевич
ПЕТРАРКА Франческо
ПУСТОВАЯ Валерия Ефимовна
ПЕВЦОВ Дмитрий Анатольевич
ПАНЮШКИН Валерий Валерьевич
ПОЗДНЯЕВА Кира
ПИВОВАРОВ Юрий Сергеевич
ПОРОШИНА Мария Михайловна
ПЕТРЕНКО Алексей Васильевич
ПАРРАВИЧИНИ Эльвира
ПРЕЛОВСКИЙ Анатолий Васильевич
ПАНТЕЛЕИМОН [Аркадий Викторович Шатов] (епископ)
ПРЕКУП Игорь (священник)
ПЕТРАНОВСКАЯ Людмила Владимировна
ПОДОБЕДОВА Ольга Ильинична
ПОПОВА Ольга Сигизмундовна
ПАРФЕНОВ Филипп (священник)
ПЛОТКИНА Алла Григорьевна
ПАРХОМЕНКО Сергей Борисович
ПАЗЕНКО Егор Станиславович
ПРОХОРОВА Ирина Дмитриевна
ПАГЫН Сергей Анатольевич
РАСПУТИН Валентин Григорьевич
РОМАНОВ Константин Константинович (КР)
РЫБНИКОВ Алексей Львович
РАТУШИНСКАЯ Ирина Борисовна
РОСС Рональд
РАНЦАНЕ Анна
РАЗУМОВСКИЙ Феликс Вельевич
РАХМАНИНОВ Сергей Васильевич
РАВЕЛЬ Морис
РАУШЕНБАХ Борис Викторович
РУБЛЕВ Андрей
РИМСКИЙ-КОРСАКОВ Николай Андреевич
РЕВИЧ Александр Михайлович
РУБЦОВ Николай Михайлович
РАТНЕР Лилия Николаевна
РОСТРОПОВИЧ Мстислав Леопольдович
РОГИНСКИЙ Арсений Борисович
РОЗЕНБЛЮМ Константин Витольд
РЕШЕТОВ Алексей Леонидович
РОГОВЦЕВА Ада Николаевна
РЫЖЕНКО Павел Викторович
РОДНЯНСКАЯ Ирина Бенционовна
РИЛЬКЕ Райнер Мария
РОШЕ Константин Константинович
РАКИТИН Александр Анатольевич
РОМАНЕНКО Татьяна Анатольевна
РЯШЕНЦЕВ Юрий Евгеньевич
РАЗУМОВ Анатолий Яковлевич
РУЛИНСКИЙ Василий Васильевич
СВИРИДОВ Георгий Васильевич
СЕДАКОВА Ольга Александровна
СЛУЦКИЙ Борис Абрамович
СМОКТУНОВСКИЙ Иннокентий Михайлович
СОЛЖЕНИЦЫН Александрович Исаевич
СОЛОВЬЕВ Владимир Сергеевич
СОЛОДОВНИКОВ Александр Александрович
СТЕБЛОВ Евгений Юрьевич
СТУПКА Богдан Сильвестрович
СОКОЛОВ-МИТРИЧ Дмитрий Владимирович
СМОЛЛИ Ричард
СЭЙЕРС Дороти
СМОЛЬЯНИНОВА Евгения Валерьевна
СТЕПАНОВ Юрий Константинович
СИМОНОВ Константин Михайлович
СМОЛЬЯНИНОВ Артур Сергеевич
СЕДОВ Константин Сергеевич
СОПРОВСКИЙ Александр Александрович
СКАРЛАТТИ Алессандро
САРАСКИНА Людмила Ивановна
САМОЙЛОВ Давид Самуилович
САРАСАТЕ Пабло
СТРАДЕЛЛА Алессандро
СУРОВА Людмила Васильевна
СЛУЧЕВСКИЙ Николай Владимирович
СОКОЛОВ Александр Михайлович
СОЛОУХИН Владимир Алексеевич
СТОГОВ Илья Юрьевич
СЕН-САНС Камиль
СОКУРОВ Александр Николаевич
СТРУВЕ Никита Алексеевич
СОЛЖЕНИЦЫН Игнат Александрович
СИКОРСКИЙ Игорь Иванович
СУИНБЕРН Ричард
САВВА (Мажуко) архимандрит
САНАЕВ Павел Владимирович
СИЛЬВЕСТРОВ Валентин Васильевич
СТЕФАНОВИЧ Николай Владимирович
СОНЬКИНА Анна Александровна
СИНЯЕВА Ольга
СОЛОНИЦЫН Алексей Алексеевич
САЛИМОН Владимир Иванович
СВЕТОЗАРСКИЙ Алексей Константинович
СКУРАТ Константин Ефимович
СВЕШНИКОВА Мария Владиславовна
СЕНЬЧУКОВА Мария Сергеевна [ инокиня Евгения ]
СЕЛЕЗНЁВ Михаил Георгиевич
САВЧЕНКО Николай (священник)
СПИВАКОВСКИЙ Павел Евсеевич
САДОВНИКОВА Елена Юрьевна
СЕН-ЖОРЖ Жозеф
СУДАРИКОВ Виктор Андреевич
САММАРТИНИ Джованни Баттиста
САНДЕРС Скип и Гвен
СКВОРЦОВ Ярослав Львович
СТЕПАНОВА Мария Михайловна
САРАБЬЯНОВ Владимир Дмитриевич
СЛАДКОВ Дмитрий Владимирович
СТОРОЖЕВА Вера Михайловна
СИГОВ Константин Борисович
СТЕПУН Фёдор Августович
СЕНДЕРОВ Валерий Анатольевич
СВЕЛИНК Ян
СТЕРЖАКОВ Владимир Александрович
СТРУКОВА Алиса
СУХИХ Игорь Николаевич
ТЮТЧЕВ Фёдор Иванович
ТУРОВЕРОВ Николай Николаевич
ТАРКОВСКИЙ Михаил Александрович
ТЕРАПИАНО Юрий Константинович
ТОНУНЦ Елена Константиновна
ТРАУБЕРГ Наталья Леонидовна
ТАУНС Чарльз
ТОКМАКОВ Лев Алексеевич
ТКАЧЕНКО Александр
ТЕУНИКОВА Юлия Александровна
ТАРТИНИ Джузеппе
ТИССО Джеймс
ТРОШИН Валерий Владимирович
ТАХО-ГОДИ Аза (Наталья) Алибековна
ТАВЕНЕР Джон
ТОЛКИН Джон Рональд Руэл
ТРАНСТРЁМЕР Тумас
ТАРИВЕРДИЕВ Микаэл Леонович
ТЕПЛИЦКИЙ Виктор (протоиерей)
ТРОСТНИКОВА Елена Викторовна
ТОЛСТОЙ Алексей Константинович
ТУРГЕНЕВ Иван Сергеевич
ТЕПЛЯКОВ Виктор Григорьевич
ТИМОФЕЕВ Александр (священник)
ТИРИ Жан-Франсуа
ТАРКОВСКИЙ Арсений Александрович
ТЕЙЛОР Чарльз
ТАРАСОВ Аркадий Евгеньевич
ТЕРСТЕГЕН Герхард
ТАЛАШКО Владимир Дмитриевич
ТУРОВА Варвара
УЖАНКОВ Александр Николаевич
УОЛД Джордж
УМИНСКИЙ Алексей (священник)
УСПЕНСКИЙ Михаил Глебович
УЗЛАНЕР Дмитрий
УГЛОВ Николай Владимирович
УСПЕНСКИЙ Федор Борисович
УЛИЦКАЯ Людмила Евгеньевна
ФУДЕЛЬ Сергей Иосифович
ФЕТ Афанасий Афанасьевич
ФЕДОСЕЕВ Владимир Иванович
ФИЛЛИПС Уильям
ФРА БЕАТО АНДЖЕЛИКО
ФРАНК Семён Людвигович
ФИРСОВ Сергей Львович
ФЕСТЮЖЬЕР Андре-Жан
ФАСТ Геннадий (священник)
ФОРЕСТ Джим
ФЕОДОРИТ (иеродиакон) [Сергей Валентинович Сеньчуков]
ФОФАНОВ Константин Михайлович
ФЕДОТОВ Георгий Петрович
ФРАНКЛ Виктор
ФЛАМ Людмила Сергеевна
ФЛОРОВСКИЙ Георгий Васильевич (протоиерей)
ФОМИН Игорь (протоиерей)
ФИЛАТОВ Леонид Алексеевич
ФЕДЕРМЕССЕР Анна Константиновна
ХОТИНЕНКО Владимир Иванович
ХОМЯКОВ Алексей Степанович
ХОДАСЕВИЧ Владислав Фелицианович
ХАМАТОВА Чулпан Наилевна
ХАБЬЯНОВИЧ-ДЖУРОВИЧ Лиляна
ХУДИЕВ Сергей Львович
ХЕРСОНСКИЙ Борис Григорьевич
ХИЛЬДЕГАРДА Бингенская
ХОРУЖИЙ Сергей Сергеевич
ХЛЕБНИКОВ Олег Никитьевич
ХЕТАГУРОВ Коста Леванович
ХОРИНЯК Алевтина Петровна
ХЛЕВНЮК Олег Витальевич
ХИЛЛМАН Кристофер
ХОПКО Фома Иванович (протопресвитер)
ЦИПКО Александр Сергеевич
ЦВЕТАЕВА Анастасия Ивановна
ЦФАСМАН Михаил Анатольевич
ЦВЕЛИК Алексей Михайлович
ЦЫПИН Владислав Александрович (протоиерей)
ЧАЛИКОВА Галина Владленовна
ЧУРИКОВА Инна Михайловна
ЧЕРЕНКОВ Федор Федорович
ЧЕЙН Эрнст
ЧАЙКОВСКАЯ Елена Анатольевна
ЧЕХОВ Антон Павлович
ЧЕСТЕРТОН Гилберт
ЧЕРНЯК Андрей Иосифович
ЧЕРНИКОВА Татьяна Васильевна
ЧИЧИБАБИН Борис Алексеевич
ЧИСТЯКОВ Георгий Петрович (священник)
ЧЕРКАСОВА Елена Игоревна
ЧАВЧАВАДЗЕ Елена Николаевна
ЧУХОНЦЕВ Олег Григорьевич
ЧАВЧАВАДЗЕ Зураб Михайлович
ЧАПНИН Сергей Валерьевич
ЧАРСКАЯ Лидия Алексеевна
ЧЕРНЫХ Наталия Борисовна
ЧИМАБУЭ Ченни ди Пепо
ЧУКОВСКАЯ Елена Цезаревна
ЧЕЙГИН Петр Николаевич
ШЕМЯКИН Михаил Михайлович
ШЕВЧУК Юрий Юлианович
ШАНГИН Никита Генович
ШИРАЛИ Виктор Гейдарович
ШАВЛОВ Артур
ШЕВАРОВ Дмитрий Геннадьевич
ШУБЕРТ Франц
ШУМАН Роберт
ШМЕМАН Александр Дмитриевич (священник)
ШНИТКЕ Альфред Гарриевич
ШМИТТ Эрик-Эммануэль
ШАТАЛОВА Соня
ШАГИН Дмитрий Владимирович
ШУЛЬЧЕВА-ДЖАРМАН Ольга Александровна
ШТЕЙН Ася Владимировна
ШМЕЛЕВ Иван Сергеевич
ШНОЛЬ Дмитрий Эммануилович
ШАЦКОВ Андрей Владиславович
ШЕСТИНСКИЙ Олег Николаевич
ШВАРЦ Елена Андреевна
ШИК Елизавета Михайловна
ШИЛОВА Ольга
ШПОЛЯНСКИЙ Михаил (протоиерей)
ШМАИНА-ВЕЛИКАНОВА Анна Ильинична
ШВЕД Дмитрий Иванович
ШЛЯХТИН Роман
ШМИДТ Вильям Владимирович
ШТАЙН Эдит
ШОСТАКОВИЧ Дмитрий Дмитриевич
ШМЕЛЁВ Алексей Дмитриевич
ШНУРОВ Константин Сергеевич
ШОРОХОВА Татьяна Сергеевна
ШАУБ Игорь Юрьевич
ЩЕПЕНКО Михаил Григорьевич
ЭЛИОТ Томас Стернз
ЭКЛС Джон
ЭЛГАР Эдуард
ЭЛИТИС Одиссеас
ЭППЛЕ Николай Владимирович
ЭПШТЕЙН Михаил Наумович
ЭГГЕРТ Константин Петрович
ЭЛЬ ГРЕКО
ЭДЕЛЬШТЕЙН Георгий (протоиерей)
ЮРСКИЙ Сергей Юрьевич
ЮРЧИХИН Фёдор Николаевич
ЮДИНА Мария Вениаминовна
ЮРЕВИЧ Андрей (протоиерей)
ЮРЕВИЧ Ольга
ЯМЩИКОВ Савва Васильевич
ЯЗЫКОВА Ирина Константиновна
ЯКОВЛЕВ Антон Юрьевич
ЯМБУРГ Евгений Александрович
ЯННАРАС Христос
ЯРОВ Сергей Викторович

Рекомендуем

Абсолютная жертва Голгофы "Даже если Нарнии нет..." Вера без привилегий С любимыми не разводитесь Двери ада заперты изнутри Расцерковление Технический христианин Мифы сексуального просвещения Последие Времена Нисхождение во ад Христианство и культура Что делать с духом уныния? Что такое вера? Цена Победы Сироты напоказ Ты не один! Про ад и смерть Основная форма человечности Сложный человек как цель Оправдание веры Истина православия Зачем постился Христос? Жизнь за гробом Моя судьба Родина там, где тебя любят Не подавляйте боли разлуки Дом нетерпимости Сучок в чужом глазу Необразцовая семья Демонская твердыня Русский грех и русское спасение Кто мы? История моего заключения Мученик - означает "свидетель" Почему я перешла в православие Всех ли вывел из ада Христос? Что дало России православное христианство Право на мракобесие Если тебя обидели, бросили, предали В больничной палате Мадонна из метро Болезнь и религия Страна не упырей "Я был болен..." Совесть От виртуального христианства к реальному Картина мира Почему мои дети ходят в Церковь Божья любовь в псалмах Благая Весть Серебро Господа моего Каждый человек незаменим О судьбах человеческих "Вера - дело сердца" Антирелигиозная религия Пятнадцать вопросов атеистов Христианская жизнь как сверхприродная Можно и нужно об этом говорить Логика троичности "Душа разорвана..." Ecce Homo "Я дитя неверия и сомнения..." Мир, полный добра Крестик в пыли Все впереди Пасхальные письма Как жить с диагнозом Слишком поздно О страхе исповедания веры Единство несоединимого Убитая совесть Об антихристовом добре Чему учит смерть? Из истории русского сопротивления Религиозность Пушкина Тем, кто потерял смысл жизни Свет Церкви Рай и ад О Чудесах Книга Иова Светлой памяти Кровь мучеников есть семя Церкви Теология от первого лица Смысл удивления Начало света Как рассказать о вере? Право на красоту Любовь и пустота Осень жизни



Версия для печати

ГОРДИН Яков Аркадьевич ( род. 1935)

Интервью   |   Статьи    |   Аудио
ГОРДИН Яков Аркадьевич

Яков Аркадьевич ГОРДИН (род.1935) – историк, эссеист, прозаик, главный редактор журнала "Звезда": Видео | История | Интервью | Статьи | Аудио | Фотогалерея.

Яков Аркадьевич Гордин сын литературоведа Аркадия Гордина и писательницы Марианны Басиной. Муж переводчицы Натальи Рахмановой. Учился на филологическом факультете Ленинградского университета, не окончил. Закончив курсы техников-геофизиков при НИИ геологии Арктики, пять лет работал в геологии, участвовал в экспедиции в Верхоянье (Северная Якутия). С 1963 г. публиковал в ленинградской периодике стихи, затем критические статьи и пьесы на исторические темы. В 1972 издана книга стихов «Пространство». Основной жанр творчества Гордина с середины 1970-х гг. – историческая беллетристика с прочной документальной основой, а также эссеистика на исторические темы. Особняком стоит книга об Иосифе Бродском (2000), сочетающая личные впечатления с анализом взаимосвязей поэзии Бродского с широким литературным и философским контекстом. Автор сценария телеспектакля "Детство. Отрочество. Юность" (совместно с Петром Фоменко) по повести Л. Н. Толстого (1973 г.), фильма "Последняя дорога" (совместно с Леонидом Менакером) (1986 г.). С 1991 г. главный редактор журнала «Звезда» (совместно с Андреем Арьевым). Книги Гордина были удостоены премии «Северная Пальмира» (1999) и Царскосельской премии (2001).

..

Источник: НОВАЯ ЛИТЕРАТУРНАЯ КАРТА РОССИИ .


Яков Аркадьевич ГОРДИН: интервью

Яков Аркадьевич ГОРДИН (род.1935) – историк, эссеист, прозаик, главный редактор журнала "Звезда": Видео | История | Интервью | Статьи | Аудио | Фотогалерея.

HOMO  ПРЕОДОЛЕВАЮЩИЙ

В юности он зачитывался Ницше и любил брутальных героев. Аполитичный юноша в 60-е годы подписывал письма в защиту Даниэля и Синявского, Гинзбурга и Галанского, но отказывается называть себя диссидентом. Сорокалетнюю дружбу с Иосифом Бродским считает одним из главных событий жизни. Сейчас Яков Аркадьевич Гордин, автор многочисленных книг поэзии и прозы, спектаклей, фильмов и исторических исследований, является директором журнала «Звезда».

Урок для поклонника Ницше

 – Яков Аркадьевич, Вы часто возвращаетесь в своих книгах к мысли о том, что история – это психологический процесс, что складывается она из миллионов личных воль и никак иначе. Жизнь с возрастом вообще становится соизмерима с историческими периодами. И вот как бы Вы охарактеризовали свою личную жизнь в исторический отрезок второй половины ХХ века?
 – Не шутка. Идея о соизмеримости принадлежит, конечно, не мне, а Льву Николаевичу Толстому. Но отвечать придется мне.

В плане взаимодействия с историей я развивался чрезвычайно медленно. Не могу вспомнить своих реакций даже в старшем школьном возрасте на какие-нибудь события общественной или политической жизни.

В детстве и юности я много читал. Набор чтения был довольно экзотический. Помимо домашней библиотеки (спасибо отцу), у меня была возможность пользоваться библиотекой Дома книги, куда после революции свезли частные библиотеки. Здесь было, например, полное собрание сочинений Ницше, ориентированные на него Де Аннунцио, Пшибышевский, которых в свободном доступе в библиотеках не было. И параллельно – Джек Лондон. Этим я жил.

– Чем была продиктована такая избирательность? Аннунцио и Пшибышевский, на мой взгляд, писатели не самого высокого класса. Но в юности мы ведь ищем других, не литературных достоинств.
 – Это был мир брутальных персонажей, что в дальнейшем в значительной мере и определило мое поведение. Например, мне очень хотелось в армию. После десятого класса я сам пришел в военкомат, чему там очень удивились и обрадовались.

В армии вышло, конечно, не совсем так, как представлялось. Проехали мы всю Россию – от Ленинграда до знаменитого Ванинского порта. Там ночью прошли со своими рюкзаками и чемоданами энное количество километров, потом нас поселили в какой-то неотапливаемый барак. Это было для мечтателя слишком неожиданно. Радушия армейского не чувствовалось. Армия наша вообще рассчитана на то, чтобы сначала дать человеку как следует по голове. Хотя дедовщины не было, все происходило по уставу. Если появлялся сержант (даже в противоположном конце казармы), а ты не вскакивал, то он подходил и давал команду раз пятьдесят-семьдесят «встать-сесть».

 – В уставе такого нет...
 – В уставе нет, как меры наказания, и бега в противогазах. Но у нас это было.

 – И какой же урок из армии Вы вынесли?
 – Когда демобилизовался, у меня появилось ощущение, что теперь мне ничего не страшно, что я все могу. Вот это и был урок. Ощущение, может быть, не совсем реальное, но психологически важное: homo преодолевающий.

 – Были ли у Вас комплексы, которые приходилось преодолевать?
 – Если и были, то глубоко подавленные. Хилым я, во всяком случае, не был. Но тяга к брутальной философии и литературе, конечно, подозрительна. Учился я плохо, хотя, как сейчас понимаю, у нас были хорошие учителя. Потом пожалел, что не изучил, как следует, физику, – когда пытался включить в свои занятия историей физические проблемы времени. Кроме литературы и истории, я прилично успевал по биологии, потому что хотел стать зоологом, долго жить в лесу.

Поэт учится считать шаги

– Сын родителей, которые занимались литературой и историей, Вы поступили на филфак, но бросили его. Почему?
– Может быть, во мне существует какой-то порок, неумение регулярно учиться?
Многие сверстники жалуются, что их отвращал от учебы марксизм-ленинизм. Я про себя этого сказать не могу. В юности не без интереса читал Маркса и особенно Энгельса. При этом смерть Сталина прошла абсолютно мимо меня.

Но еще больше поражает сейчас другое. Отец мой прошел в начале пятидесятых буквально по краю. У него к тому времени один брат уже погиб в лагере, а другой сидел под Норильском. В 45-м году отца, участника обороны Ленинграда, выслали из Ленинграда, якобы спутав с его старшим братом Арнольдом (1903 и 1913 годы рождения). Это чушь. Если бы обнаружили Арнольда, который числился в лагере под Норильском, на Малой Московской в Ленинграде, то дело высылкой бы не ограничилось. Просто чистили город.

Тогда в Пушкинском доме Томашевский (выдающийся филолог, пушкинист – Ред.) предложил отцу поехать в Михайловское (у отца еще в 38-м году вышла книга о Пушкинском заповеднике). По тем обстоятельствам это был очень хороший вариант.

В это время посадили всех коллег отца по Учпедгизу, сотрудником которого он был до войны. О нем спрашивали на допросах. Спасло то, что его не было в городе.

Когда отец вернулся, они с мамой долго жгли в печке книги, которые были запрещены. Казалось бы, я должен понимать весь ужас ситуации, но не могу вспомнить ощущения опасности. Очевидно, его во мне просто не было.

– Сам собой напрашивается вопрос: как аполитичный юноша, мечтавший быть зоологом и бросивший филфак, пришел к литературе и истории?
– Определенную роль сыграло то, что я после армии неожиданно для себя стал писать стихи.

В это же время мне попался томик Пастернака, который на меня произвел оглушительное впечатление. Поэтому я, наверное, и на филфак пошел, хотя никаких планов насчет филологии у меня не было.

Влекла литература, а не литературоведение, и ушел я с филфака, как это ни парадоксально, для занятий литературой, то есть писания стихов. По совету моего школьного приятеля Бори Генина я поступил в НИИ геологии Арктики и проработал в геологии пять лет.

Вспоминаю об этих годах с удовольствием. Хотя это был, конечно, совсем не тот опыт, который представлялся студенту филфака, пишущему стихи в брутальном, тихоновском стиле.

В геологии было много замечательного – природа, охота, но и изнурительная, ежедневная работа. Я был техником-геофизиком. В мои обязанности, в частности, входило считать шаги. Идешь 30 километров маршрута и считаешь шаги. Адское занятие. Но иначе невозможно указать на карте место, где взяты образцы.Это был к тому же неплохой способ зарабатывания денег. И – свобода.

В 1962 году я написал первую пьесу о декабристах. И через два года, когда начальник предложил мне поехать в экспедицию на Северный полюс, я отказался, поняв, что надо профессионализироваться. Так и выбрал эту странную смесь истории и литературы.
Зарабатывал тогда, в основном, литературой. Писал в «Новый мир» рецензии фельетонного характера, которые нравились Твардовскому. Начал печататься в «Звезде». Переводил северных поэтов. И самообразовательным образом занимался историей.

Оскорбитель жандармов

– Вашу деятельность в 60-е годы я бы определил как литературно-политическую. Имя Якова Гордина среди тех, кто подписывал письма в защиту Бродского, Синявского и Даниэля, Галанскова и Гинзбурга. Вы ведете вечер молодых литераторов, по поводу которого тут же поступает донос в обком партии. Для того чтобы на всю жизнь обеспечить себе недовольство властей, достаточно было бы и одной дружбы с Иосифом Бродским. Повлияло ли это как-то на Вашу литературную судьбу?
– Из армии я вернулся абсолютно лояльным человеком. Замполиты были люди, в основном, по-человечески симпатичные, бывшие фронтовики. Я был комсоргом роты, хотя не провел, кажется, ни одного комсомольского собрания. Просто у меня было десятиклассное образование, что для армии было редкостью.

Ситуация изменилась на первом курсе, а пожалуй, еще и раньше. С Бродским ведь мы познакомились еще до университета, где-то летом 57-го. Это была совсем другая компания. Политизация нарастала стремительно.

Диссидентом я не был. Определенную черту явно не переходил. Разумеется, я читал и передавал запрещенную литературу. Имел некоторое отношение к альманаху «Память», издававшемуся на Западе, за который отсидел полный срок Сеня Рогинский. Я помогал Сене, и было у меня в альманахе две публикации – конечно, анонимные. Ну а подписантство – святое дело: ни одна большая кампания меня не обошла.

Вел я себя довольно вызывающе. Три раза принимали мой спектакль в ТЮЗе. Управление культуры он не устраивал. На очередные предложения женщины-инструктора что-то переделать в спектакле я ответил: «Не буду ничего переделывать. Хотите снимать – снимайте!» Такого в правилах игры не было. Правильно было пообещать и не сделать, но обязательно пообещать. Замечательный тогда состоялся разговор с покойным Витолем, который был начальником управления культуры.

Спектакль – о народовольцах, но значительная часть действия проходила в жандармском управлении. Называлось все это – «Трагедия с жандармским фарсом».

Витоль меня отозвал и сказал: «Яков Аркадьевич, как бы ни относиться к Третьему отделению, к корпусу жандармов, но это были все же серьезные учреждения. А Вы устроили какой-то балаган». Понятно, что старались убрать аллюзии с нашим КГБ. Но в данном случае Витоля действительно глубоко лично оскорбило такое отношение к серьезным учреждениям.

– Это даже по-своему трогательно.
– Конечно. А я зато довольно быстро стал человеком антисоветским. На рубеже 50-60-х годов моя позиция определилась. История же с Иосифом обострила ее до отвращения.
Письма в защиту Бродского, а потом Синявского и Даниэля прошли для меня безболезненно. Правда, я и печатался тогда очень редко и, в основном, в Москве. А вот уже письмо в защиту Гинзбурга и Галанского, очевидно, чашу терпения переполнило. Я стал героем доклада зав. отделом по идеологии в обкоме партии Зинаиды Кругловой. Первый партийный секретарь Толстиков на том же совещании разгромил мой спектакль в ТЮЗе. Так я попал в черный список и четыре с лишним года ни одной строчки напечатать не мог.

Осенью 91-го года по поручению Хасбулатова в наш Большой дом приехала с инспекцией комиссия, в которую входили Сергей Адамович Ковалев и Арсений Рогинский. Сеня мне и сообщил, что нашел в списке уничтоженных мое оперативное дело. Так что заглянуть в него мне уже никогда не придется.

Иосиф Бродский – человек свободный

– Среди друзей Бродского были такие, кто опасался навещать его в ссылке и тем более переписываться, когда Иосиф оказался в Штатах. Вы, как известно, к нему ездили. А была ли переписка?
– Первое время была, потом прекратилась. Иосиф предпочитал звонить по телефону. Звонил родителям, у которых мы всегда отмечали его день рождения. Иногда звонил мне. Переписка несколько оживилась, когда ему предложили вести в Мичиганском университете курс русской литературы ХVIII века, в чем он тогда был не силен. Он немного запаниковал и обратился ко мне за помощью. Потом с оказией прислал мне свою книгу.

– Помню, это была «Урания». В Доме творчества в Комарово я отпросил ее у Вас на ночь и навсегда запомнил надпись: «Прими зеленый томик, Яков./ Зеленый – местных цвет дензнаков,/ Он колер знамени пророка,/ Басмановой во гневе ока». Вас связывала сорокалетняя дружба. И хотя Вы последовательно уклоняетесь от мемуаров, я хочу спросить: каково дружить с гением? Подробностей не страшусь, будучи полностью согласен с Цветаевой: творению предпочитаю творца.
– Я очень рано понял, кто он такой. Но какой-то дополнительной красочки, как говорят актеры, это не вносило. Что касается мемуаров: я слишком много и хорошо его знаю, чтобы их писать. Рука не поднимается. Не потому, что хочу скрыть что-то ужасное про него. Нет, Иосиф был человеком достаточно порядочным. Были нюансы в отношениях с дамами, но у кого их смолоду не было?

Прежде всего, это было человеческое приятельство, а совсем не литературные отношения. И это несмотря на ту мощную ауру, которая его окружала. Кроме того, дело вообще не в поступках. Не в том, например, что, когда мы шли по Литейному, он мог ухватить с лотка ветвь винограда. Я в этот момент испугался: догонят и надают по шее. Он сделал это спокойно и импульсивно. Не потому, конечно, что страдал клептоманией, а потому, что захотелось. И не обеднеет ведь торговец из-за нескольких виноградин.

Дело, повторяю, не во вздорности поведения, которое он себе иногда позволял. Ну, например, Иосиф меня однажды очень раздражил. Одно время мы встречали мои дни рождения у нашего общего приятеля. Иосиф как-то выпил и стал смотреть книжки на полках. Попала ему в руки книга Косидовского «Сказания евангелиста». Нормальная такая атеистическая история. Но Бродский относился к Косидовскому неприязненно. Он схватил эту книгу и выкинул в окно. Выяснилось, что книга не принадлежит хозяину, у кого-то он взял ее почитать... Вздорный жест. Не могу сказать, что это часто бывало, но бывало.

И опять же дело не в его способности преступить некоторые «общественные» приличия. И не один он так себя вел. Но было в нем еще нечто, что трудно определить. Повадка свободного человека. Было понятно, что этот человек делает свой выбор исключительно по внутреннему побуждению. В этом даже была некая ненормальность. В нем совсем не было чувства опасности. До последнего момента, пока его не схватили на улице, он, я думаю, не предполагал, что дело обернется так. Хотя всем окружающим это было ясно.

По-настоящему он ощутил опасность, когда понял, насколько у него больное сердце. Это и по стихам видно.

Были люди, с которыми у него складывались более литературно сложные отношения, чем со мной. Там другое. Там каждый отстаивал и по сию пору отстаивает свое место в поэзии. Правда, и мне Иосиф иногда писал литературные письма.

– Я помню потрясающее письмо из Норенской, которое Вы приводите в книге «Перекличка во мраке». Он рассказывал, как надо строить стихотворение. Не могу удержаться от цитаты: «Главное – это драматургический принцип – композиция. Ведь и сама метафора – композиция в миниатюре. Сознаюсь, что чувствую себя больше Островским, чем Байроном. (Иногда чувствую себя Шекспиром)».
– И, тем не менее, наши отношения были более человеческие, чем литературные. Вероятно, я его не раздражал как таковой. Он был очень чувствителен к человеческим чертам, которые были ему противопоказаны. Тут он становился нетерпимым. Например, когда встречался с форсированным поведением.

– Разве его собственное поведение нельзя назвать форсированным?
– Оно было естественно форсированным. Он же ненавидел фальшь. При любом посягательстве на него «лишних» для него людей Бродский становился груб. В наших отношениях этого не было. И несмотря на то, что он быстро взрослел и становился глубоким, в чем-то оставался мальчишкой. Ему импонировало мое армейское прошлое и занятия боксом. Он любил форму, любил отцовскую фуражку, сам собирался быть подводником. Была у него idee fixe – водить самолет. Была в нем тяга к мальчишескому бруталу. В стихах, даже ранних, этого нет, в них – страдающий человек. А в жизни было именно так.

– Уже в 94-м году Бродский прислал стихи, Вам посвященные, для публикации в России. Стихи были написаны на рубеже 50-60-х и связаны, как Вы полагаете, с давними вашими спорами о границах свободы. В чем была суть этих споров?
– Поскольку почти пятьдесят лет назад мы были людьми недостаточно начитанными, то это не были философские споры в точном смысле слова. Мы разговаривали о правах в сфере бытового поведения. Помню страстный монолог Иосифа о том, что стыдно уважающему себя человеку стоять в очереди. Надо идти без очереди, а кто хочет – пусть себе стоит.

– Простой довод, что, если все пойдут без очереди, начнется маленькая гражданская война или, по крайней мере, большая потасовка, его не убеждал?
– Такие доводы на него не оказывали никакого воздействия. Собственно, и речь шла о праве человека на реализацию собственной исключительности. Тварь я дрожащая или право имею? Я как человек, воспитанный определенным образом и не такой импульсивный, считал, что надо обращать внимание на права окружающих.

Конечно, свое право на исключительность в бытовом плане восемнадцатилетний Иосиф не реализовывал столь последовательно, но идеологически доказывал его очень темпераментно. За этим стояло нечто большее, чем бой.

Я отвечаю за все?

– Яков Аркадьевич, Вы не раз писали и говорили об абсолютной ответственности человека перед историей. Я сам принадлежу к поколению, которое на этом тезисе выросло. Бестселлер нашего времени – книга Юрия Германа «Я отвечаю за все». Но именно поэтому мне знакома и печальная сторона этого постулата. Одни загубили свой дар, увлекшись в юности служением обществу, другие не сумели сложить личную жизнь, третьи просто сломались. Столь ли безусловен этот тезис? Не достаточно ли того, что я не делаю подлостей, люблю семью, строю дом и рисую картины, например?
– Чувство ответственности не есть что-то оторванное от бытового поведения. Думать об истории и открыто вмешиваться в исторический процесс вовсе не является, естественно, обязанностью каждого. У человека иного темперамента и иных устремлений чувство ответственности присутствует в виде ясного представления о порядочности. Потому что история (мы с этого начали) есть гигантская сумма мелких, средних и крупных человеческих поступков. А поскольку мелких поступков гораздо больше, то они, может быть, и являются базовыми. Жизнь общества складывается из поступков и стиля жизни частных людей.

– Мы с Вами в течение многих лет выходили в прямой эфир «Радио России». Это было время первой чеченской войны. Я помню, что отношение к этой войне у Вас с годами менялось. Вначале было ее полное историческое оправдание. В связи с этим, два вопроса. Первый: может ли человек порядочный жить в своем, им же ограниченном круге жизни, никак общественно не откликаясь на идущую в его стране войну? И второй: как изменялось Ваше к ней отношение?
– На первый вопрос отвечу: может. Большинство людей, не вмешиваясь напрямую в политический процесс, тем не менее, создают атмосферу жизни в стране.

Второе. Моя позиция состояла в том, что Чечня, по особенностям своей судьбы, имеет право на независимость, но путь, избранный дудаевской группировкой, катастрофичен и преступен по отношению к своему народу. Преступны, однако, были и методы подавления мятежа.

Замкнутый круг. Ведь там же была гражданская война, и мы неуклюже пытались помогать антидудаевской группировке. Вторая война вообще началась с вторжения в Дагестан.

– Вы так уверенно про это говорите?
– Да не верю я в версию, что Басаев – полковник ГРУ, выполнявший задание российских властей. И большинство дагестанцев и чеченцев, могу это определенно сказать, в это тоже не верят.

– Разве мнение большинства сколько-нибудь приближает нас к истине?
– Это, действительно, не всегда так. Но в данном случае, на мой взгляд, ясно, что после Хасавюрта Чечня не могла существовать без военной экспансии вовне. Внутри там все рушилось. Там был хаос.

– При этом Вы понимаете бесперспективность этой войны?
– Конечно, и писал об этом неоднократно. Попытка выстроить Чечню, как Псковскую губернию, абсурдна.

– Все мы прекрасно понимаем, что сейчас происходит в Чечне. Мы знаем, каким способом держал власть Кадыров и кем является его сын. Знаем, что в Чечне при фактической поддержке Москвы идет гражданская война. Власти же продолжают, вопреки очевидному, убеждать нас, что обстановка нормализуется.
– Никакого отношения к реальности это не имеет. Кадыровская армия, как я понимаю, сейчас страшнее для чеченцев, чем федеральные войска. Ситуацию можно назвать тупиковой. Рано или поздно власти придется изменить и стратегию, и тактику. Нельзя сажать на Чечню одного властителя и один клан. Нечто подобное Россия проходила на Кавказе в 20-30-е годы ХIХ века. Компетентный кавказовед Сергей Арутюнов считает (и я с ним согласен), что в Чечне может быть подобие швейцарской кантональной системы – конфедерация тейпов. Арутюнов, кстати, виделся с Путиным и рассказывал ему об этом варианте. Тем не менее, власть пошла снова простейшим, то есть тупиковым путем.

Жертвоприношение

– Что ж, давайте о власти. Вы написали однажды (речь шла о большевиках), что система власти не способна осмыслить мир в его разнообразии, а цепляется за случайные – в историческом масштабе – опоры. Но эти случайные опоры отнюдь не случайны: человеческое честолюбие, желание преуспевать, жить в комфорте и стабильности. На духовных ценностях построена культура, играющая, увы, все меньшую роль в жизни общества. Но было ли в истории сколько-нибудь прочное и действенное объединение людей на основе этих вечных ценностей?
– На самом деле противоречия нет. Ведь я говорю не о том, что ценности, которые Вы привели, не значимы, а о том, что властью они употребляются сиюминутно-прагматично в собственных интересах. Все, о чем Вы говорили, подверстывалось к некой абстрактной идее для более успешного функционирования властной машины. Сами по себе фундаментальные человеческие интересы мало интересовали власть. Так, одним из главных качеств советского человека должна была быть жертвенность.

– Психологическая модель жертвенности и в христианском, и в коммунистическом обществах одна и та же.
– Не согласен. Важно все же, во имя чего приносится жертва. Христос призывал жертвовать бренным во имя неизмеримо высшего.

– Вы говорите о качестве идеи. Не буду спорить с этим хотя бы потому, что в случае с Христом эта тема вообще не может быть предметом обсуждения – в силу ее непроверяемости. Но психологически вера в нечто высшее никак не связана с качеством этого высшего, и тут разницы я не вижу. Там обещали рай на небе, здесь обещали его на земле. И в том, и в другом случаях главное – отсутствие страданий. И тот, и другой образуются после твоей смерти. Если вы находитесь внутри веры, она не требует анализа. И «во имя чего», как бы его ни называть, для верующего одинаково высоко.
– Тогда я скажу так: в советском человеке, верящем в вещный рай, нет феномена просветления, который есть в христианине. Понятия греха в той сфере вообще не существует, а тем более понятия об искуплении страданием чужих грехов. Есть только проступки против идеологии и правил поведения. Это разные жизненные философии. Понимаете?

Источник: НОВАЯ ЛИТЕРАТУРНАЯ КАРТА РОССИИ   www.litkarta.ru . Беседовал Николай Крыщук


«ГЕРОИ ПОРАЖЕНИЯ» ЯКОВА ГОРДИНА    

Марина Тимашева: "Герои поражения" - так называется сборник эссе и прозы  Якова Гордина о ключевых моментах российской истории ХIХ-ХХ веков. С автором книги беседует Татьяна Вольтская

- «Есть три роковых вопроса, на которые много лет старается ответить автор. Что определяло в каждый из поворотных моментов драматический выбор России? Возможны ли были иные варианты пути? Что двигало людьми, мощно влиявшими на этот выбор?» - сказано в аннотации к книге, само название которой говорит о том, что автор не считает бесспорным выбор многих монархов, вождей и властителей дум, которые вели Россию по ее пути. Почему же все-таки «Герои поражения»?
- Герои не обязательно побеждают. В 18-м веке был даже термин «героическое самоубийство», к которому прибег, кстати, Радищев - античная традиция.

- Вообще античные герои - сплошь трагической судьбы.
- Мифологический Ясон, вполне исторический Цезарь, вполне  исторический Помпей. Вообще наиболее знаменитые античные полководцы часто достаточно плохо кончали  от рук собственных сограждан. А что касается  этой книги, она выстроена так, чтобы хронологически показать драму людей, которые видели дальше, глубже и, в результате,  терпели крушение.

- Может быть, именно потому, что забегали вперед?
- Я бы не сказал, чтобы они забегали вперед. Несчастье России это запоздалость  необходимых действий, в частности, это катастрофическая запоздалость реформ, отмены крепостного права, перехода хотя бы к элементам представительного правления. Это все   были вещи необходимые и своевременные. Скажем, начинается  эта книга с события 1730 года - попытка ограничения самодержавия, введения элементов  конституционного правления. Что было не только своевременно, а просто жизненно необходимо. Самодержавный принцип, отсутствие связи настоящей страны и государства вело Россию от одного тяжелейшего кризиса к другому тяжелейшему кризису, и, в конце концов, кончилось 1917 годом. Я попытался сопоставить эту драму, когда был шанс повернуть развитие страны на более рациональный путь, с событиями 1917 года и, как выяснилось, довольно много просматриваемых  параллелей. Потерпели поражение и герои 1730 года, сторонники самодержавия победили, в конце концов,  причем  основной причиной поражения конституционалистов  была  внутренняя междоусобица. Нечто подобное произошло в 1917 году в лагере демократии. В результате  чего победили сторонники самодержавия (большевиков в широких кругах так тогда и называли – «самодержцами»).

- Да, это, действительно, драма - бесконечные переходы от самодержавия к самодержавию, она порядком надоела. Яков Аркадьевич, вы много занимались историей кавказских войн, вот у вас тут раздел – «Кавказ и царь», а за ним – «Перекличка во мраке» - это уже ближе к нашим временам?
- Это уже история красного террора.

- «Перекличка во мраке» это же блоковские слова, он предлагал «перекликаться веселым именем  Пушкина».
- Да, это отчасти блоковское, но буквально это формула Георгия Петровича Федотова  и   Ходасевича, который в своей «Пушкинской речи» говорил, почему обращаются к Пушкину: «Это мы ищем, как нам перекликаться в наступающем мраке».

- Здесь есть еще цикл исторических очерков «Предтечи» - о реформаторах XIX века, О Белинском, Бакунине, народовольцах, о демократах 17 года - Милюкове, Гучкове, - в общем, движение к катастрофе, которое вы прослеживаете, глядя в лица участников событий. А вот последний раздел книги называется «Моя армия».
- Это проза, цикл рассказов, очень условно автобиографических. То есть события там описаны,  свидетелем и участником которых я был во время службы в армии (но главный  персонаж, конечно, полностью со мной не рифмуется), и две большие статьи, посвященные армейским проблемам. У меня очень печальные представления о будущности нашей армии, о русской истории, истории военной империи. Армия всегда играла роль и чисто профессиональную, как армия, и как некое социально-психологическое явление, чрезвычайно важное, и культурное, кстати говоря, явление, но, надо сказать, что деградация армии шла и в 19 веке....

- И дедовщина тогда  начиналась.
- Наиболее фундаментальное сочинение это «Поединок» Куприна. Вот там есть все - и про солдат, и про офицеров. Это конец 19 века. Вот это - деградирующая армия.

- Мне все же хочется вернуться к «Перекличке» - там же вы пишете не только о политиках, есть и другие персонажи?
- Это Ахматова, Мандельштам, Гумилев, Пастернак...  Все это люди близкие Георгию Петровичу Федотову, я его люблю и уважаю, это один из наиболее близких мне персонажей и мыслителей нашей истории, человек совершенно очаровательный во всех отношениях, человек редкого, трезвого, ясного и гуманного ума.

- Почему вы решили сделать своими героями  «героев поражения», почему вам это казалось так важно?
- У меня ни одного героя победителя не оказалось. Вот я написал 20 книг, в каждой из них есть свой главный герой. Ну кто? Вот Пушкин. Я бы не сказал, чтобы он всех победил. Декабристы - ясное дело…

- То есть лучшие люди в России и самые значительные оказываются неудачниками?
- В общем, да, хотя это неудачи  особого рода. У меня есть книга о Толстом. Как писатель, конечно, он всех победил, но он-то подходил к этому несколько по-иному. Как грандиозная личность Лев Николаевич, безусловно, проиграл, потому что он пришел к личной психологической трагедии.

- Христос тоже проиграл.
- Христос не проиграл, Он воскрес и побеждает по сию пору. Со Львом Николаевичем так не получилось - он не воскресал, ему не удалось перевоспитать род человеческий, учредить новую религию, создать себе ту жизнь, которую он считал для себя достойной и, в конце концов, ему пришлось уйти, уйти не просто из этого дома, но из этой жизни.

- В образе, в общем, нищего странника.
- Не совсем нищего, но, тем не менее, странника.

- Так почему это так важно, такие образы?
- Потому что правда за ними, потому что победители, как правило, ничего хорошего не приносили, и чем дальше, тем больше выясняется, что следовать надо было за этими людьми, а не за теми, кто их побеждал, кто их давил и кто привлекал общество на свою строну, а их объявлял неудачниками и безумцами. Когда Пушкин погиб, то Бенкендорф писал Николаю, и Николай это полностью одобрил, что в Пушкине следует оплакивать несостоявшееся будущее, потому что его настоящее не заслуживает, в общем, особого сожаления. Но мы-то понимаем, что есть что, и кто прав в данной ситуации. Именно правда и точное направление развития за этими  людьми, а не за победителями.

Источник: Радио СВОБОДА  Беседовала Татьяна Вольтская


Яков Аркадьевич ГОРДИН: статьи

Яков Аркадьевич ГОРДИН (род.1935) – историк, эссеист, прозаик, главный редактор журнала "Звезда": Видео | История | Интервью | Статьи | Аудио | Фотогалерея.

Память и совесть, или Осторожно - мемуары!

Он вводит нас в какой-то странный мир,
Он вскакивает с выдуманных мест,
Кричит среди оставленных квартир:
- Ко мне, мои любимчики, я здесь.

И. Бродский. Шествие (вариант)

Я долго колебался - писать или не писать это сочинение. Когда-то - в шестидесятые-семидесятые годы - я занимался параллельно с историческими штудиями литературной критикой особого рода - писал фельетонного типа рецензии и статьи, посвященные исторической малограмотности советских писателей. С малограмотностью и сегодня все в порядке - у меня за последние несколько лет собран целый букет разнообразного вздора, касающегося Кавказа, Шамиля, Кавказской войны. Но заниматься этим что-то не хочется.

Однако постепенно приходит осознание того удивительного факта, что жизнь моих друзей, да и моя собственная, становится, так сказать, историей. И способствует этому появление немалого числа мемуарных текстов, рассказывающих о том, чему я сам был свидетель и участник. Иногда это курьезные ситуации. Например, большая драка, случившаяся в начале шестидесятых на квартире одного преуспевающего ленинградского адвоката. Причем в его отсутствие. Я прочитал воспоминания об этом событии моего старого друга, ныне известного философа Игоря Павловича Смирнова и моей доброй знакомой, ныне пишущей о Достоевском и Канте, Аси Пекуровской. И они описывают ситуацию по-разному, и я-то помню все совершенно иначе, чем каждый из них.

У Игоря Смирнова меня, чтобы протрезвить, кладут в черном костюме в ванну с холодной водой. Черный костюм у меня имелся, и пьян я был, а вот в ванну меня точно не клали.

Ася рассказывает: “…Мы с Ниной (Перлиной. - Я.Г.) немедленно вызвонили поэтов. Соснора, оказавшийся в числе приглашенных, был приятно удивлен, найдя в холодильнике, который он не преминул обследовать с дотошностью непризнанного поэта… бутыль коньяка, носившего имя императора… Утонув в подушках “дивана замш”, Соснора споловинил первую бутылку и повел дерзкую речь, обращенную к “сплотившимся на ниве сионизма” Осе Бродскому, Яше Гордину и Осе Домничу… В разгар конфликта разгоряченный Сережа (Довлатов. - Я.Г.) схватил не менее разволновавшегося Соснору в момент, когда тот замахивался на кого-то собственной гитарой… и при помощи рук и ног прочно всадил гитару и ее хозяина в небольшое пространство под телевизором…”.[1]

Во-первых, Бродского там не было. Это, впрочем, вполне понятная аберрация - Бродский должен участвовать во всех сколько-нибудь значительных событиях… Во-вторых - это деталь, - Соснора никогда не играл на гитаре и, соответственно, собственной гитары не имел.

И в-третьих - это главное, - имело место не противоборство Довлатова с Соснорой, а, так сказать, массовая драка. И причиной ее было вовсе не “антисионистское” поведение Сосноры - это ему в голову бы не пришло.

Причина “конфликта” была куда банальнее - наши хозяйки, Ася, Нина и Галя Гамзелева, совершили довольно распространенную ошибку: они пригласили людей из двух разных компаний. Насколько я помню, в адвокатской квартире присутствовали, кроме Довлатова, Сосноры, Игоря Смирнова, автора этих строк и еще двух-трех наших приятелей, три-четыре молодых человека, мне вовсе не знакомых. Не знаю, как сейчас, а в те времена это приводило по мере распития спиртных напитков к неизбежному напряжению. Не помню непосредственного повода - быть может, и в самом деле это было вызывающее поведение спортивного, крепкого, любившего подраться Сосноры, - но не по отношению к “сионистам”, а к “чужим”. Одного из них он по ходу дела чуть не задушил на вышеупомянутом диване - мне, несмотря на высокую степень опьянения, удалось, к счастью, это предотвратить.

Скорее всего, Довлатов просто решил выступить в качестве миротворца.

Больше всего пострадал тогда Игорь Смирнов.

Это, повторю, курьез. Но из подобных забавных мелочей складывается представление о литературном быте. Хотя литературный быт нашего круга отнюдь не исчерпывался подобными забавами.

Однако в последние годы стали появляться и тексты далеко не безобидного характера.

Не надо, я полагаю, объяснять, какую роль играют мемуары в историографии, в восприятии потомками - и не только исследователями, владеющими навыками критики источника, но и широким читателем - событий прошлого и, в частности, облика эталонных, так сказать, для своей эпохи личностей.

Что было бы, если бы в распоряжении потомков из воспоминаний о Пушкине остались только свидетельства Корфа, рисующего своего лицейского товарища патологическим эротоманом, и циничным развратником, и вообще личностью ничтожной и отталкивающей. А если к ним прибавить еще и известный пассаж из воспоминаний декабриста Горбачевского, утверждавшего, что Пушкина не приняли в тайное общество, так как он “по своему развратному поведению” непременно выдал бы заговорщиков властям! Каково бы нам пришлось, если бы в распоряжении исследователей и читателей не было массы других свидетельств, позволяющих принципиально скорректировать эти суждения и понять их подоплеку.

Пушкин, разумеется, в быту отнюдь не был ангелом, но к тому отвратному существу, которое рисует Корф, тоже отношения не имел.

Мемуары, этот важнейший для познания мира жанр, определяются как особенностями человеческой памяти, так и нравственными качествами мемуариста. И - что чрезвычайно важно - задачей, которую решает мемуарист, взявшись за перо. Все это вещи элементарные. Если и дальше упрощать проблему, то основные виды мемуаристики можно классифицировать следующим образом: “летописные” тексты, бесхитростно фиксирующие жизненные впечатления автора (что вовсе не гарантирует объективности); концептуальные тексты, когда автор ставит перед собой некие историософские задачи, моделируя историческую ситуацию согласно выбранной установке; и, наконец, мемуары корыстные, когда мемуарист решает исключительно личные задачи, оправдывая или возвеличивая себя - иногда и то, и другое, - как правило, за счет других персонажей. Второй и третий вид иногда пересекаются.

Существует и некий подвид мемуаристики - байки, дающие исследователям ценный психологический, а не фактологический материал, но всерьез воспринимаемые читателем-неспециалистом.

Меня, в данном случае, интересует не теоретическая сторона дела, а вполне конкретная проблема - Иосиф Бродский как персонаж третьего вида мемуаров. И тут совершенно замечательный образец предоставил нам Дмитрий Бобышев своей книгой “Я здесь”.[2] Но, прежде чем перейти к этому основному сюжету, имеет смысл окинуть взглядом фон, на котором появилась книга Бобышева.

Петербургская газета “Смена” отметила 65-летие Бродского (24 мая 2005 года) интервью с Владимиром Евсевьевым, рассказавшим много интересного о нобелевском лауреате. В интервью этом масса мелкого вздора. Например, “Бродский не был геологом, но на своей спине таскал прибор, который определяет наличие урана”. Таскать радиометр на спине мог только клинический идиот или злостный халтурщик. Радиометр носят на груди, так как в маршруте нужно непрерывно наблюдать за шкалой, снимать показания и заносить их в специальный журнал. Это, конечно, мелочь, но характерная. А вот куда более замечательный пассаж: “Судьбе было угодно, чтобы именно Александру Бродскому, отцу Оси, поручили сфотографировать Анну Ахматову. Александр Исаевич (отца Бродского звали Александр Иванович. - Я.Г.) решил воспользоваться случаем и авторитетом Ахматовой, чтобы убедить сына бросить писание стихов. Но Ахматова оказалась более прозорливой. Желанием и волей Анны Андреевны недоучка приобщился к мировой культуре. Ахматова давала Осе список книг, которые нужно прочитать. Давала читать свои книги. Наверное, читала ему Гумилева…

Когда б вы знали, из какого сора
Растут стихи, не ведая стыда,
Как желтый одуванчик у забора,
Как лопухи и лебеда…


Думаете, про кого это? Про Осю. Одуванчик у забора - физиологический образ Бродского. Он рано начал лысеть”.

Ну, с Евсевьева что возьмешь? Он натура творческая. Но журналист Владимир Желтов, записавший и опубликовавший всю эту ахинею, мог бы не полениться и посмотреть - в каком году написаны знаменитые стихи. И обнаружил бы, что написаны они в 1940 году, когда Ахматова о Бродском и его лысине слыхом не слыхала. Не говоря уже о том, что история знакомства Бродского с Ахматовой рассказана самим Бродским и ничего общего с вариантом Евсевьева не имеет. Но и это, в конце концов, не более чем повод для зубоскальства.

Равно как и следующая замечательная история: “Оказавшись в эмиграции в Америке, Бродский не зажил вольготно. В Гарварде, конечно же, были недовольны тем, что талантом он вытесняет других. Его не хотели переводить на английский язык. Ося начал сам себя переводить”.

Очевидно, Евсевьев и Желтов считают, что Гарвард не только единственное учебное заведение в США, но и некая начальствующая инстанция. Это не так. Бродский в Гарварде никогда не преподавал, а Гарвардский университет никак не мог отрицательно влиять на его литературную судьбу. Более того, Бродскому случалось выступать в Гарварде как поэту, и принимали его там очень дружелюбно. Бродского начали переводить на английский еще до его эмиграции, а вскоре после приезда в Америку вышла большая книга его стихов в переводах известного филолога и переводчика профессора Джорджа Клайна. И вообще переводили его много и охотно задолго до того, как он сам перевел некоторое количество своих стихов.

Каждый мало-мальский знакомый с предметом это знает, но как быть бедным читателям “Смены”, которым морочат голову?

Однако в той же публикации имеется утверждение другого разряда. “Новорожденного (т.е. Бродского. - Я.Г.) привезли в коммунальную квартиру на улице Пестеля, в которой его матери как майору СМЕРШа предоставили полторы комнаты. Кстати, мать Оси во время войны служила на Прибалтийском фронте, и вполне вероятно, что она могла допрашивать другого будущего нобелевского лауреата, которого прямо с батареи притащили в СМЕРШ, - Александра Исаевича Солженицына”.

Представляете, что может построить на этой основе наивный исследователь, опираясь на Фрейда, Юнга, еще кого-нибудь? Мать поэта - майор безжалостной контрразведки, руки, небось, по локоть в крови, - стало быть, отталкивание будущего поэта от советской действительности и вообще от миропорядка, неприязнь к родителям, чувство вины, и т.д., и т.п.

Все это - чушь, которой нет названия. Мать Бродского, Мария Моисеевна, не имела никогда никакого отношения ни к СМЕРШу, ни вообще к вооруженным силам. Всю жизнь она была скромным бухгалтером, как говорили тогда - счетным работником. Для тех, кто знал родителей Бродского, добродушная, ироничная Мария Моисеевна, допрашивающая с майорскими погонами на плечах капитана Солженицына, - картина посильнее чего угодно…

Александр Иванович Бродский, отец Иосифа, действительно был майором. Но и он не имел никакого отношения к СМЕРШу, а был военным корреспондентом и всю войну провел на флоте.

“Полторы комнаты” на Пестеля, кстати говоря, родители Бродского просто-напросто выменяли на комнаты в разных коммунальных квартирах, им принадлежавшие, и было это через десяток лет после войны и через полтора десятка лет после рождения поэта. И никакой СМЕРШ тут никакой роли не играл.

Евсевьев и Желтов имеют весьма странное, как мы видели, представление о Бродском. Да и, честно говоря, маловероятно, чтобы кто-либо из будущих биографов Бродского решил воспользоваться их творчеством. Разве кто-то уж совсем “желтый”. (Извиняюсь перед Владимиром Желтовым за невольный каламбур.)

В отличие от авторов такого рода, мемуарист Евгений Рейн действительно был близким другом Бродского, много о нем знает, и есть вероятность, что к его свидетельствам могут отнестись всерьез. И тут встает ключевая для будущих историков литературы проблема источника.

Евгений Рейн, талантливый поэт и многообразно одаренный человек, в силу особенностей своей одаренности выбрал как мемуарист жанр художественных импровизаций. Они, как правило, беззлобны и безобидны по отношению к Бродскому, но как источник для изучения биографии поэта небезусловны. А иногда - по причине крупности фигуры Рейна - и опасны.

Рейн-мемуарист писал о Бродском много и часто. Он взял у Бродского в сентябре 1988 года в Нью-Йорке чрезвычайно важное для будущих биографов Иосифа интервью. Но чем дальше, тем мощнее в его собственные мемуарного типа интервью стала вторгаться его незаурядная фантазия. Не будем останавливаться на мелочах, как правило, довольно забавных, а возьмем для примера описание суда над Бродским. Тем более, что в предисловии к интервью, которое Рейн дал “Известиям” в феврале 2004 года (оно было тут же перепечатано в “Вечернем Нью-Йорке”), сказано: “О том… как проходил процесс, рассказывает непосредственный свидетель происходившего”.

Что же рассказывает непосредственный свидетель?

“Процесс пришелся на Масленицу, и мы с друзьями Иосифа, Ильей Авербахом и физиком Михаилом Петровым, пошли есть блины в ресторан гостиницы “Европейская”… А к четырем часам мы пошли на процесс.

Я был там с первой до последней минуты и видел, как из зала суда вывели стенографировавшую Фриду Вигдорову, московскую писательницу, самоотверженно защищавшую Бродского. (Она писала это тайком, зажав в ладонях огрызок карандаша и маленькие листочки бумаги.)

Лернер чувствовал себя хозяином положения. Чтобы нас устрашить, он ходил по залу, держа громоздкий советский катушечный магнитофон “Днепр”, и записывал все, что происходило в суде… Комиссию по работе с молодыми ленинградского Союзписа возглавлял некто Воеводин, с прокофьевского благословения он родил удивительный документ: “Настоящая справка дана в том, что И.А. Бродский поэтом не является”. Подпись и печать… Со стороны защиты выступали известный литературовед Эткинд, крупнейший германист Адмони и поэтесса Наталья Грудинина.

Безумная Савельева тут же стала их терроризировать. Кому-то сказала: “мы еще с вами разберемся”. У кого-то отобрала паспорт. Адмони она называла Ашмониным: “Для меня вы Ашмонин!”.

Рейн всегда был великим мастером устного рассказа, в котором реальность сдвигалась и приобретала черты веселого абсурда. Нечто подобное часто происходит с его интервью - на что он имеет полное право, пока не выдает этот художественный текст за реальное свидетельство. Тут, как уже говорилось, возникает проблема источника.

Рассказ о суде имеет весьма слабое отношение к тому, что происходило на самом деле.

Я не помню Рейна в зале суда. Но это, в конце концов, может объясняться дефектом моей памяти. Однако Рейн сам дает серьезный повод для сомнений.

Михаил Петров уверенно утверждает, что на суде не был. И не верить ему нет ни малейших оснований. Он многие годы дружил с Иосифом, они часто виделись в девяностые годы в Америке - Михаил Петров пять лет работал в Принстоне, - и свое пребывание на суде он вряд ли забыл бы. Более того, он хорошо помнит посещение ресторана, но утверждает, что это было в совершенно другой день.

Не был на суде и Авербах.

Вообще, этакая вольготная картина - поели блинов в “Европейской” и отправились на суд - плохо соответствует тогдашней ситуации. Суд был полузакрытый. Для того, чтобы попасть в зал, надо было прийти на Фонтанку, 22, к клубу Строительно-монтажного управления, задолго до начала процесса. Те друзья и знакомые Бродского, кому удалось присутствовать на суде, предварительно долго мерзли на улице. Те, кто появился перед самым началом, в зал не попали, основную его часть заполнили рабочими завода “Электропульт”, привезенными на автобусах. Стоять в зале суда, как известно, не разрешается.

Видеть, как из зала суда выводили Фриду Вигдорову, Рейн никак не мог. Из зала действительно вывели по ходу процесса несколько человек, которые, по мнению охранявших порядок дружинников, вели себя вызывающе. Вывели молодого архитектора Александра Раппопорта, вывели ученого-химика Юрия Варшавского, вывели геофизика Генриха Штейнберга, ныне академика, вывели крупного в прошлом советского дипломата, близкого сотрудника Литвинова, а затем политзаключенного Евгения Гнедина, который пришел вместе с Вигдоровой. Сама же Вигдорова находилась в зале до конца. Ей, сравнительно незадолго до окончания суда, судья Савельева запретила вести запись. (Именно запись, а не стенограмму, - обычная ошибка.) И писала она вовсе не огрызком карандаша на маленьких листочках, а шариковой ручкой в нормальном журналистском блокноте, ничуть не скрываясь. Она приехала как корреспондент “Литературной газеты” и считала себя вправе фиксировать то, что ей было нужно.

Лернер, разумеется, по залу суда во время судоговорения не расхаживал. Даже ему никто бы этого не разрешил. Есть фотографии, на которых он сидит за отдельным столом недалеко от судьи, а перед ним стоит магнитофон.

Евгений Воеводин никогда не возглавлял комиссию по работе с молодыми. Ее возглавлял тогда Даниил Александрович Гранин. Воеводин был секретарем комиссии, то есть техническим работником. Он действительно по приказу Прокофьева и без ведома Гранина и большинства членов комиссии написал бумагу от имени комиссии, но ничего общего с анекдотическим текстом, придуманным остроумным Рейном, она не имела. Это была развернутая отрицательная характеристика Бродского.

Судья Савельева действительно вела себя по-хамски, но совершенно в ином стиле. Она издевательски скрупулезно соблюдала формальности. Ни у кого она, естественно, паспорта не отбирала и отобрать не могла. Адмони она, разумеется, Ашмониным не называла. Наоборот, она потребовала, чтобы Владимир Григорьевич Адмони назвал свою фамилию полностью, в соответствии с паспортом, - Адмони-Красный. Искажать фамилию свидетеля, что было бы зафиксировано в протоколе суда, - то есть совершать грубое нарушение процедуры - она бы не стала ни при каких обстоятельствах. Когда Ефим Григорьевич Эткинд назвал свое имя-отчество, она потребовала, чтобы он повторил его в соответствии с записью в паспорте - Ефим Гиршевич. Формально она была права, но делала это издевательским тоном, подчеркивая национальность свидетеля.

Пятичасовой суд был торжеством абсурда, но абсурда жестокого, а не забавного. И что бы потом ни говорил Бродский, для него это было тяжелейшим испытанием. На одном из вечеров его памяти Борис Тищенко, с которым Бродский был очень близок в начале шестидесятых, прочитал письма, написанные ему Иосифом из Архангельской пересыльной тюрьмы. Это документы трагические в полном смысле слова. Суд и приговор Бродский воспринимал как тяжелейшую, гибельную несправедливость. Другое дело - он не хотел, чтобы это трактовалось другими как центральное событие его жизни. И когда он сказал Соломону Волкову: “Я отказываюсь это драматизировать!”, то он имел в виду, что его жизненная драма разыгрывалась и разыгрывается в сфере куда более высокой, чем советская юриспруденция.

Но есть еще один аспект ситуации - влияние суда над Бродским на общественное сознание шестидесятых. Хамство Хрущева по отношению к Вознесенскому, после чего тот в панике стал писать поэму о Ленине, вполне укладывалось в систему отношений интеллигенции и власти “вегетарианского периода”. То, что проделали с Бродским, было зловещим свидетельством перелома. Обстоятельства и способ расправы с Бродским привел к полному крушению иллюзий у тех, кто хотел и мог трезво оценить происходящее. Этот культурный и политический феномен заслуживает внимательного изучения еще и потому, что с письма сорока девяти молодых ленинградских литераторов с требованием пересмотра приговора началось движение “подписантства”, разгромленное властью только в конце шестидесятых. Под этим письмом, кстати говоря, стояли подписи Рейна и Бобышева.

По мемуарным интервью Евгения Рейна разбросано много неточностей, иногда забавно-безобидных, иногда вполне принципиальных. “За него хлопотали Чуковский, Маршак, Ахматова, даже Шостакович что-то подписал. И в августе 1965 года Бродского не реабилитировали, а амнистировали - простили… Он приехал не в Ленинград, а в Москву, ко мне на Мясницкую, 13. Был август 1965 года…”.

Ссылка Бродского кончилась не в августе, а в конце сентября. Но существенно не это. Хлопоты корифеев советской культуры никакого влияния на власть не оказали. Решающим было предупреждение “друга СССР” Жана-Поля Сартра, что на Европейском форуме писателей советская делегация из-за “дела Бродского” может оказаться в трудном положении. На Западе была уже переведена и широко известна запись Вигдоровой.

Бродского не амнистировали. Никто его не прощал. Верховный Суд пересмотрел его дело и, признав приговор в принципе правильным, просто сократил срок до реально отбытого.

В интервью “Общей газете” (21-27 марта 1996 года) Евгений Рейн рассказал несколько занятных историй. “Когда Иосиф вернулся из ссылки… ленинградское отделение “Советского писателя” предложило ему составить книгу. Он вообще редко очень составлял свои книги сам… Издательство прочитало рукопись и - отвергло. Мол, пусть Бродский предоставит все свои стихи, а уж редактора отберут. Иосиф согласился. Издательство книгу составило. Но когда Иосиф ее увидел, он ужаснулся. Это был сплошной третий сорт, какие-то кусочки, обломки… Но взамен издательство предлагало немедленно договор, какие-то деньги. Друзья советовали ему деньги взять. А там видно будет”.

Разумеется, ни при какой погоде Бродский не согласился бы доверить составление своей первой в России книги неизвестным ему людям. Он составил книгу сам, и в этом виде рукопись длительное время рассматривалась и в издательстве, и в различных инстанциях. Одних внутренних рецензий было около десяти. Все они были положительные, кроме двух - короткого отзыва Л. Куклина и развернутого “анализа” И. Авраменко. Они формально перевесили рекомендации Вадима Шефнера, Леонида Рахманова, Веры Пановой, очень известного тогда критика Сергея Владимирова… Но только формально. Судьба книги решалась не в издательстве. В какой-то момент обком и КГБ решили в принципе перечеркнуть эту идею. Несомненную роль сыграло участие Бродского в “вечере творческой молодежи” Ленинграда 30 января 1968 года, вечере, который вызвал грандиозный скандал и роковым образом сказался и на литературной судьбе Сергея Довлатова.

История составления книги и прохождения рукописи Бродского в “Советском писателе” хорошо известна. Издательское “дело” было опубликовано Дедюлиным в “Литературном приложении” к “Русской мысли”, а затем проанализировано в статье А. Успенской “О первом неопубликованном сборнике стихов Иосифа Бродского” (сб. “Иосиф Бродский и мир”. СПб: Изд. журнала “Звезда”, 2000).

И что же это за друзья, которые советовали Иосифу взять деньги за книгу, которую он не собирался выпускать? Можно только догадываться…

Есть у Евгения Рейна и свой вариант высылки Бродского: “…10 мая Бродского вызвали в ГБ… Иосиф успел только спросить: “Куда же я поеду?”, а гэбэшник уже выдвинул ящик письменного стола, достал оттуда чистый бланк израильского вызова и начал его заполнять…”.

Ну, вызывали Бродского, положим, не в ГБ, а в ОВИР, где с ним беседовал и в самом деле офицер КГБ. Но не в этом суть. Рейн рисует замечательно выразительную сценку, но, увы, действительности не соответствующую. Бродский сам неоднократно рассказывал в интервью об этом разговоре. Его пригласили именно в ОВИР, потому что у него уже был израильский вызов - и не один. (Но он не собирался ими воспользоваться.) И совершать столь примитивный подлог его кураторам не было надобности.

Вообще, интервью Рейна о Бродском, если их воспринимать как мемуарные тексты, - энциклопедия разнокалиберных легенд. Есть и просто мелкие нелепости, основанные на некритичном использовании полученных сведений. Так, он сообщает в том же интервью “Общей газете” об отце Иосифа - Александре Ивановиче: “Он был сыном кантониста, боевым офицером…”. Александр Иванович, человек в своем роде замечательный, не был “боевым офицером” - он был военным корреспондентом. А уж “сыном кантониста” он не мог быть никоим образом. Институт кантонистов - солдатских детей (среди них было немало сыновей крещеных евреев), которых в специальных школах готовили к военной службе, был упразднен в 1856 году. И когда сам Бродский в интервью Рейну говорит: “Дед мой был из кантонистов, он отслужил 25 лет в армии”, то повторяет не очень точно семейное предание. Уж Александр Иванович должен был знать, кем был его отец. Для того чтобы прослужить 25 лет в армии и быть кантонистом, дед Иосифа должен был родиться этак году в 1820-м - после военной реформы 1860-х годов срок солдатской службы был радикально сокращен. Кантонистом мог быть - в лучшем случае! - прадед Бродского.

Но хочу повторить - поскольку такое понятие, как “ответственность мемуариста” Евгению Борисовичу чуждо по особенностям его дарования, то и относиться к его рассказам нужно соответствующим образом - как к художественным текстам. Однако если бы интервью Евгения Рейна, посвященные Бродскому, были собраны под одной обложкой и подробно прокомментированы - была бы чрезвычайно любопытная, полезная и увлекательная книга.

Бродский незадолго до смерти просил своих наследников и душеприказчиков по возможности препятствовать сочинению его биографий, а своих друзей - не способствовать появлению его жизнеописаний. Причина понятна. Он с отвращением думал о развязном вторжении в его личную жизнь. Он читал дневники Блока и, вполне возможно, помнил жестокие слова, адресованные молодому размашистому критику (ставшему впоследствии замечательным литератором): “Зачем он лезет своими одесскими лапами в нашу умную петербургскую боль?”. Эта фраза прекрасно передает ощущение, которое испытывает человек с нормальными нравственно-эстетическими критериями, читая сочинения типа: “Лодка Иосифа Бродского утонула в треугольнике. Любовном”. Таким образом “Комсомольская правда” отметила сорокалетие суда над Бродским. А сочинений таких немало.

Я недаром вспоминал барона Корфа, члена лицейского братства, которое считается неким эталонным содружеством. Известная формула: “Боже, защити меня от друзей, а с врагами я справлюсь сам” слишком часто находит подтверждение в реальных человеческих судьбах. Вряд ли имеет большое значение то, что говорил о Пушкине император Николай, плохо его знавший и совершенно не понимавший. Но сколь резкие, столь и несправедливые отзывы Вяземского - в разные времена - другое дело. Стихи “Друзья мои, прекрасен наш союз! Он, как душа, неразделим и вечен”, - были обращены и к Модиньке Корфу, злобно оболгавшему своего соученика.

У Бродского есть строка: “Я любил немногих, однако сильно”. Он действительно любил своих друзей, пока они давали хоть малейшую возможность. Но Господь не защитил его ни от двусмысленных сочинений Анатолия Наймана, которому Иосиф посвятил первую главу “Петербургского романа”: “Храни Вас Боже, Анатолий…”. Ни тем более от уникальной в своем роде книги Дмитрия Бобышева, к которому - было время - Бродский относился с нежностью. Я тому свидетель.

Да и сам Бобышев имеет неосторожность воспроизвести в книге машинопись “Элегии и стансов к Дмитрию Бобышеву” с трогательной надписью Иосифа.

Книга “Я здесь. (Человекотекст)” написана, на мой взгляд, ради Бродского. И подзаголовок, надо отдать Бобышеву справедливость, очень точен. В данном случае текст - во всех своих измерениях: от стилистической безвкусицы до смысловой истеричности - это человек, то бишь автор.

В заголовок данной статьи вынесены два понятия - память и совесть. Вот и попробуем рассмотреть их в применении к “человекотексту”.

Начнем с памяти. Это вещь для мемуариста немаловажная. Чтобы понять, насколько основателен слой, обращенный к Бродскому, проверим - хотя бы выборочно - память автора на других персонажах и ситуациях.

Вот глава о Давиде Яковлевиче Даре и Вере Федоровне Пановой. Как считает Бобышев, Дар “женился… на писательнице же Вере Пановой, лауреате Сталинской премии, что было не фунт изюму… Вряд ли своей карикатурной внешностью он прельстил Веру Федоровну, тоже, впрочем, уже белесо-рыхлую в те годы, но, судя по наружности и статям ее сына от предыдущего брака, Бориса Вахтина… умевшую выбирать себе породистого напарника” (с. 184).

Есть в книге Бобышева удивительная особенность - презрительное высокомерие по отношению к людям, о которых он имеет вполне туманное представление. У читателя “человекотекста” может сложиться впечатление, что пожилая Вера Федоровна вышла замуж за пожилого Дара, можно сказать, на глазах у Бобышева, что-нибудь - в середине шестидесятых. На самом деле они познакомились, когда Вера Федоровна, во время войны, работала в госпитале, где лежал тяжело раненный командир разведвзвода Давид Рывкин (позже взявший псевдоним). И была она тогда молодой женщиной. Эту романтическую историю знали все, кто был сколько-нибудь близок к семье Дара-Пановой. Вряд ли не знал ее и Бобышев, но память его, так сказать, избирательна. Не лучшее качество для мемуариста.

А пассаж относительно “породистого напарника” имеет уже непосредственное отношение к проблеме совести. Борис Вахтин, отец Бориса и Юрия Вахтиных, был не “породистым напарником”, а мужем и трагической любовью Веры Федоровны. Он погиб в тридцатые годы во время Большого террора.

Дар женился не на лауреате Сталинской премии, а на вдове репрессированного с тремя детьми на руках.

Вообще о внутренних делах этой семьи у Бобышева представления своеобразные и неизменно уничижительные: “Наконец она (Вера Федоровна. - Я.Г.) умерла, и ощипанный после тяжбы с другими ее наследниками Дар надумал уехать в Израиль”.

Моя учительница литературы любила говорить: “Первая заповедь старшеклассника - не рассуждать о том, чего не знаешь”. Бобышев, далеко не школьник, этой заповедью постоянно пренебрегает. Когда Вера Федоровна умерла, они с Даром были уже в разводе, Давид Яковлевич жил отдельно, никаких имущественных претензий не имел и иметь не мог и никаких тяжб с “другими наследниками” не вел, ибо наследником не являлся.

И в Израиль он собрался по совершенно другим причинам.

Примеров этой высокомерной презрительности можно привести сколько угодно. Вот описывает автор “парад поэзии в Горном институте, как сказали бы теперь - презентацию сборника поэтов-горняков. Вот он передо мною, этот ротапринтный сборник с пометкой “На правах рукописи”… В отличие от громко-столичных это скромное культурное событие не вызвало дискуссий в прессе, ведущей к запоминанию авторских имен…”. Что-то здесь не то - знаменитый сборник горняков был изъят до всяких презентаций и сожжен во дворе Горного института.[3] Очевидно, Бобышев по своему обыкновению что-то перепутал. Но не в том дело. Важно - как это описано: “…Перепуганным кукольником Глеб (Семенов. - Я.Г.) выдергивал своих марионеток, одетых в геологические тужурки, на сцену”. Или: “- Лишаю вас слова! Если вам не нравится - уходите! - заверещал на него Глеб Семенов” (с. 199-200).

Глеб Семенов был замечательным поэтом и человеком с поистине трагической судьбой. Выпущенный в этом году “Новой библиотекой поэта” том его стихотворений впервые дает представление о его истинном месте в русской поэзии. Цену ему как человеку и литературному деятелю знали и в те времена. И тон, которым Бобышев пишет о Глебе Сергеевиче, свидетельствует прежде всего о масштабе личности самого мемуариста. Очевидно, Глеб Сергеевич недостаточно оценил дарование Бобышева?

Избирательность памяти Бобышева имеет в каждом отдельном случае очевидную подоплеку. Вот он перечисляет членов литературной группы “Горожане”: “Вахтин… Марамзин, Губин, Довлатов, успевший по молодости вскочить лишь в последний вагон отходящего в историю поезда” (с. 185). Довлатов действительно присоединился к “горожанам” в самом конце существования группы. Но странным образом Бобышев забыл одного из основателей группы и издателей этого самиздатского сборника - Игоря Ефимова. Бобышев не мог его не помнить. Ефимов был в шестидесятые-семидесятые годы одной из самых крупных и активных фигур молодой литературной жизни Ленинграда. Чем же Ефимов не угодил Бобышеву?

Бобышев считает, что Арсений Рогинский был арестован из-за самиздатского журнала “Евреи в СССР”: “Журнал “Евреи в СССР” оказался отчасти провокатором, проявляющим бюрократическую ситуацию для отъезжающих: о нем звенели “враждебные радиоголоса”, за ним не прекращалась слежка. Но результаты всех этих перипетий были непредсказуемы: уехал Дар, но был арестован Рогинский” (с. 192). Никакого отношения Рогинский к этому изданию не имел.

Рогинский был арестован и осужден по липовому делу о подделке подписей на отношениях в Отдел рукописей Публичной библиотеки. Даже если бы он их подделывал - а на суде это доказано не было, - за это полагалось исключение из библиотеки. Рогинский получил четыре года и отсидел их в тяжелых условиях. Подлинной причиной гнева властей была ключевая роль Рогинского в сборе материалов и издании сначала в США, а потом в Париже исторического альманаха “Память”, с уникальными публикациями, касающимися прежде всего советского периода. Но это “пришпиливание” Бобышевым разных лиц к еврейской проблематике имеет, как мы увидим, так сказать, дальний прицел.

Очень характерна история с несостоявшимся альянсом Бобышева и Детгиза. История второстепенная по смыслу, но демонстрирующая метод препарирования любых событий.

Бобышев придумал тогда очень оригинальную и увлекательную интеллектуальную игру, на основе которой можно было написать вполне захватывающую детскую книжку. Как он справедливо пишет, многие молодые писатели, находящиеся на подозрении у власти, нашли тогда прибежище в детской литературе: Ефимов, Марамзин, Голявкин, Вольф… Это была давняя традиция: в тридцатые годы обэриуты - спасибо Маршаку - могли не только заработать на хлеб в этой сфере, но и стали классиками детской литературы. А Евгений Шварц?

Бобышев так описывает эту историю: “Теперь оставалось предложить издателю этот формирующийся в моей голове шедевр, подписать “Договор о намерениях” и получить аванс. Три “ха-ха”! Долго я ходил по сонным кабинетам “Детгиза”, и тетушки с вязанием лишь глядели недоуменно, а я легко читал их мысли. Но своих обстоятельств не просчитывал” (с. 336).

Все это чистейшей воды фантазии. “Детгиз” - при всех своих советских неизбежных чертах - был живым издательством, в котором шла интенсивная работа. Бобышев радикально себе противоречит. Только что он писал о своих сверстниках и приятелях, успешно издававших в “Детгизе” очень недурные книги. Никаких тетушек с вязанием в издательстве и в помине не было. Почему же именно на него редакторы “глядели недоуменно”, а на того же Марамзина, которого категорически не желали издавать взрослые издательства, смотрели с пониманием и симпатией?

Как говорится в популярной радиопередаче: “А на самом деле это было так!”.

Бобышева в “Детгиз” привел автор этой статьи и был свидетелем происшедшего. Мы с Димой тогда приятельствовали - это было незадолго до печальной истории, рассорившей Бобышева с большинством его друзей. Он рассказал мне идею книги. А у меня готовился к изданию в “Детгизе” стихотворный перевод очень славной нанайской сказки. И я повел Диму к моему редактору - Доре Борисовне Колпаковой, молодой, чрезвычайно энергичной женщине, очень заинтересованной в новых авторах. Бобышевская идея ее заинтриговала, и она попросила его - это была обычная практика в отношении новых для любого издательства авторов - представить пробный фрагмент рукописи в машинописном виде. Бобышев возмутился - его заставляют тратить деньги на машинистку без всяких гарантий?! Я сдуру его поддержал. Дора Борисовна развела руками. Ей и в самом деле начальство не позволило бы заключить договор с неизвестным автором по листкам, написанным от руки.

То, что мы знали себе цену, - было хорошо. Но в данном случае вполне реальный проект был погублен нашей с Бобышевым вздорностью.

Все остальное, о чем пишет Бобышев по этому поводу, - кружева вокруг собственной выдумки.

Зачем он это делает - понятно. “Человекотекст” должен представить миру судьбу изгоя, которого в большом и малом преследует несправедливый рок. А он - “под гнетом яростного рока” - остается верен себе: “Я здесь”.

Ничего дурного во всем этом нет. Каждый вправе выстраивать свою биографию для потомков, как он считает нужным. Бродский в своих многочисленных автобиографических интервью делал то же самое. Но между ним и Бобышевым в этом отношении существует принципиальная разница - Бродский не трансформирует фактическую сторону своей жизни за чужой счет - отрицательные характеристики встречаются у него крайне редко. Бобышев делает это сплошь и рядом. Это - смысловой стержень его книги. При всей своей гордости, доходящей до гордыни, при всем сознании силы своего дарования Бродский постоянно возвращается к мысли о собственном человеческом несовершенстве. Один из мемуаристов вспоминает, с какой напряженной серьезностью относился Бродский к стихам Пушкина “Когда для смертного угаснет шумный день…” с их горьчайшей концовкой:

И с отвращением читая жизнь мою,
Я трепещу и проклинаю,
И горько жалуюсь, и горько слезы лью,
Но строк печальных не смываю.


В одном из самых последних своих стихотворений он писал:

Меня упрекали во всем, окромя погоды,
И сам я грозил себе часто суровой мздой…


Чего в нем не было с юности, так это - самодовольства. А именно самодовольством пропитана книга Бобышева. Причем самодовольство это смешано с мстительной обидой на судьбу и всех, кто в свое время не оценил как дарования автора, так и чистоту его намерений во всех случаях жизни. Смесь, надо сказать, довольно опасная и провоцирующая человека на самооправдание в любой ситуации.

Позволю себе мемуарный экскурс. Году в шестьдесят третьем, но еще до того, как Бобышев стал “соперником Бродского” - так названа глава в книге, - жена одного из наших общих друзей, за которой Дмитрий Васильевич тоже ухаживал, рассказала мне об этом и в ответ на мое удивление объяснила: “Дима решил - раз он не такой красивый, как Толя (Найман), не такой элегантный и высокий, как Женя (Рейн), не такой талантливый, как Иосиф (Бродский), то ему будет все можно!”.

Женская интуиция подсказала нашей приятельнице то, что стало понятно только через много месяцев.

В “человекотексте” есть страницы, которые можно считать этическим камертоном книги. Это страницы, где автор повествует о своих романах с женами приятелей, иронизируя над мужьями и называя имена. При том, что его гипотетические любовницы здравствуют, равно как и их мужья. Ничего не скажешь, джентльмен… Были эти романы или не были - пусть останется на совести Бобышева, но какова должна быть жажда самоутверждения, если человек решает вынести подобные истории на всеобщее обозрение.

Очевидно, Бобышев считает, что это - универсальный способ доказать свое превосходство над более успешными современниками.

Этот комплекс ретроспективно многое объясняет и в ситуации с Бродским и Мариной Басмановой.

“Человекотекст” - это вполне понятная попытка объясниться с потомками по поводу конфликта, лишившего Бобышева большинства его друзей и вообще изменившего его жизнь. Само по себе это желание могло бы вызвать сочувствие, если бы не целая система подтасовок, на которых держится выстроенная Бобышевым легенда.

Причем тенденция эта идет по нарастающей. Когда Бобышев критически и свысока отзывается о ранних стихах Бродского - это его право. Тем более что в его оценках есть доля истины. Но когда дело доходит до конкретных жизненных ситуаций, то память автора неизбежно трансформирует их соответствующим образом.

Вот Бобышев рассказывает историю ссоры Бродского с Дмитрием Евгеньевичем Максимовым из-за некоего академического недоразумения с Натальей Горбаневской, тогда студенткой-заочницей Максимова. “Как раз тогда вернулся из Москвы Бродский и взялся за мщение. Он сочинил эпиграмму на Максимова, отпечатал ее по 9 экземпляров на страницу (умножим это на четыре копии) и, пробравшись в комаровский Дом творчества, подсовывал разрезанные листки под двери писателей” (с. 330).

Бродский, “пробирающийся” в Дом писателей и подсовывающий 36 экземпляров своей эпиграммы под писательские двери, то есть почти в каждую комнату Дома, выглядит, конечно же, вполне идиотически.

А на самом деле это было так. “Пробираться” (тонкий стилистический ход, уничижающий объект рассказа!) в Дом творчества не было ни малейшей надобности. Туда можно было просто прийти. Вся эта история разворачивалась на моих глазах. Более того, я был ее невольным участником. Она, кстати, подробно рассказана в уже упомянутых воспоминаниях Елены Кумпан, тоже участницы событий (“Ближний подступ к легенде”). Лена жила в это время в Доме творчества. Мы с Бродским были у нее в гостях. Бродский, разозлившись на Дмитрия Евгеньевича за излишний, по его мнению, педантизм, действительно написал злую эпиграмму, обыгрывающую внешность Максимова. Она была напечатана на машинке Лены Кумпан в единственном экземпляре. Дмитрий Евгеньевич тоже в это время жил в Доме творчества. Жила там и семнадцатилетняя дочь Глеба Семенова Ксана, которая вызвалась подсунуть эпиграмму под дверь самого Дмитрия Евгеньевича. Сделано это, очевидно, не было. Экземпляр хранится у Ксаны, но до Максимова эпиграмма каким-то образом дошла. Разумеется, всех нас эта проделка отнюдь не красила. Максимов смертельно обиделся. На следующий день он звонил мне, не зная о моем “сообщничестве”, и советовался - как ему поступить: не вызвать ли Бродского на дуэль? Он был воспитанником Серебряного века, а его учителя относились к дуэльной традиции всерьез - как известно, Гумилев стрелялся с Волошиным, Вячеслав Иванов - что менее известно - стрелялся в Баку, где преподавал во время Гражданской войны, с профессором Бакинского университета Багировым. Мандельштам вызывал на поединок Шершеневича.

Я предложил Дмитрию Евгеньевичу другой вариант - написать ответную эпиграмму на Бродского. Что он и сделал.

Еще два замечания по поводу этого сюжета. У Бобышева нет никаких оснований писать о Максимове в своем обычном презрительном тоне: “Он считался специалистом по Блоку, но поскольку Блок был одно время под запретом, прикрывался Лермонтовым… Он платил осторожные дани Серебряному веку, с сочувствием интересовался современной (даже неофициальной!) литературой и слыл за либерала. Но, с одной стороны, - реликт былой культуры, с другой - продукт своего времени, он был то ли бит, то ли пуган и очень уж осторожничал. А поговорить красно о Блоке с любого места - что ж, это милое дело, это мы и сами теперь умеем” (с. 330).

Дмитрий Евгеньевич не “считался”, а был тонким и глубоким знатоком творчества Блока. Он много лет вел в университете спецсеминар по Блоку (о чем Бобышеву, очевидно, не известно). Лермонтовым он не “прикрывался”, а любил и изучал его. Лермонтов - это ведь не советский классик, и никаких особых дивидендов обращение к нему принести не могло. Дмитрий Евгеньевич был блестящий лектор-просветитель. Причем просветительство его было отнюдь не просто фактологическим. Он открывал своим слушателям, так сказать, душу Серебряного века, принципиально отличную от советской духовную стихию. Именно этим определялась его профессорская популярность и особое место в тогдашней ленинградской культуре. Да, он был человек осторожный, тяжко травмированный разгромом его круга в тридцатые и сороковые годы. Но, во-первых, я что-то не помню, чтобы небитый и непуганый Бобышев так уж лез на рожон. Женитьба на американке - дело абсолютно естественное - вряд ли может считаться политическим вызовом. А во-вторых, поведение Дмитрия Евгеньевича в истории с Натальей Горбаневской, которое тогда нас всех покоробило, объяснялось отнюдь не политическими мотивами, а некоторой академической ограниченностью. Я и сейчас считаю, что Дмитрий Евгеньевич мог проявить большую широту, учитывая одаренность своей студентки. Это, однако, не извиняет оскорбительно-высокомерный тон Бобышева.

Вполне возможно, что Бобышев может “красно поговорить о Блоке с любого места” - Дмитрий Васильевич человек начитанный, - но что он обладает фундаментальным и тонким знанием Максимова - сомневаюсь.

Кстати, злая эпиграмма на отца и сына Воеводиных, которую Бобышев приписывает Бродскому или Горбовскому и противопоставляет и в самом деле не слишком удачной эпиграмме на Максимова, - принадлежит Михаилу Дудину.

Бобышев, конечно же, литератор опытный, очень умело готовит читателя к главной идее, которая формулируется просто: Бродский всегда занимал не свое место - и возле Марины Басмановой, и на Парнасе, и в общественном мнении.

У меня нет ни малейшего желания касаться “любовного треугольника”. Тем более что, по глубокому моему убеждению, этот аспект подробно разработанного Бобышевым сюжета есть производное от ситуации более фундаментальной. И словосочетание “Соперник Бродского”, - так называется центральная по смыслу глава книги, - имеет, смею предположить, для Бобышева куда более широкий смысл, чем просто любовное соперничество. Собственно, Бобышев этого не скрывает - и это его право. Но вот какими методами он отстаивает свою позицию - вопрос другой. И об этом стоит говорить.

Тут придется привести обширную цитату. Бобышев навестил Бродского после опубликования известного фельетона “Окололитературный трутень”, хотя друзьями они уже, как пишет автор, не были. И оказался свидетелем чрезвычайно важной, по его мнению, сцены: “…Послышались шаги, голоса, вошел его отец в пальто и кепке, а с ним еще трое солидного возраста мужчин, одетых почти одинаково. На их плечах широко висели добротные “мантели” песочного цвета, а на головах прямо стояли шляпы “федоры”, причем без залома. Я и прежде встречал людей подобного, хотя и консервативного, но не совсем обычного вида на улице и не знал, кто они, а теперь догадался. Молодец, Александр Иванович! Он решил спасать сына по-своему, верным способом.

- Вот он, герой… - с упреком указал он на Иосифа.
- Покажите, что там у вас есть, - сказал старший, не раздеваясь и не снимая “федоры”.

- Вот, вот и вот… - заторопился Иосиф, протягивая ему листки… Все ясно. Жозеф сунул ему “Еврейское кладбище” и “Пилигримов” из-за тематики. Но это же все старое. А, кстати, я и не знал, что “Пилигримы” - это про евреев, - думал, что про поэтов. Впрочем, ведь Цветаева… И я решил высказать им в помощь свое мнение:

- Это же совсем ранние стихи. Сейчас он пишет гораздо сильнее, масштабнее… Иосиф, покажи лучше “Исаака и Авраама”.

- А что здесь делает этот гой? - пробормотал раввин.

Иосиф сунул мне пальто и, обняв за плечи, незамедлительно вывел на лестницу.

- Извини, поговорим в другой раз…

По этой линии он и достиг многих, если не всех, успехов: гонение на него было расценено как пример национально-религиозного притеснения всех советских евреев (антисемитизм) и в дальнейшем послужило подтверждением и символом для уже принятых больших и практических мер: поправки Ваника-Джексона к закону, выгодного статуса “беженцев” и других привилегированных программ для еврейских иммигрантов в Америке” (с. 354).

Разберемся по порядку в этом удивительном тексте. Прежде всего - характерная мелочь. Фельетон в “Вечернем Ленинграде” был опубликован 29 ноября 1963 года. Вряд ли Бобышев пришел к Бродскому на следующий день. Стало быть, речь идет о начале декабря. А хоть бы и на следующий. В Ленинграде это уже зима, и даже такие закаленные люди, как раввины, вряд ли ходили в “мантелях”, то есть в плащах. Это не очень удачная деталь. Подобные оговорки ставят под сомнение правдивость всего рассказа.

Но есть и более серьезные основания для сомнений. Надо было знать Александра Ивановича, советского журналиста, никогда ни к какому иудаизму не имевшего отношения, чтобы понять фантастичность всей истории. Кроме того, Александр Иванович был человеком трезвым и прагматичным. Что же за такой “верный способ” он выбрал? Мог ли он не понимать, что в те времена вмешательство еврейских религиозных организаций способно было только ухудшить положение Иосифа, но уж никак не спасти его? А если это вмешательство и произошло, то где же его следы в “деле Бродского”? Этот мотив ни единого раза не всплывал ни на одном этапе.

В отличие от Бобышева, чей визит был эпизодом (хотя, как видим, необыкновенно удачным), я встречался с Бродским в эти недели - до отъезда его в Москву в конце декабря - почти ежедневно. Мы постоянно обсуждали ситуацию, но никогда Иосиф не говорил о подобной возможности.

Несколько раз я видел у него Марину.

Описывая свой визит к Бродскому, Бобышев сообщает: “На мой вопрос, что он собирается предпринимать, ответил вопросом:

- Зачем?

- Как “зачем”? Чтобы защищаться. Доказать, например, что стихи не твои. Я готов засвидетельствовать где угодно, предъявить рукописи.

 Дело совсем не в стишках…” (с. 353).

Несколько приведенных в фельетоне стихотворных отрывков принадлежали Бобышеву. Но Бродский был совершенно прав. Дело было не в стихах. (Иосиф, как правило, говорил именно “стишки”.) Мы вообще не понимали, насколько ситуация серьезна.

Иосиф вовсе не склонен был пассивно ждать развития событий. Он написал подробный и резкий фактологический разбор фельетона. Марина, которой этот текст казался, как, впрочем, и мне, излишне вызывающим, попросила меня его отредактировать. Иосиф очень нехотя согласился, но затем не принял ни одной моей правки. Как вскоре стало ясно, тон его ответа ни на что повлиять не мог - в любую сторону. Текст этого разбора я опубликовал, с разрешения Бродского, в 1989 году в “Неве” № 2, в очерке ““Дело” Бродского”, а затем в книге “Перекличка во мраке”. Желающие могут с ним ознакомиться и понять, в каком настроении был тогда Бродский. Ничего похожего на заискивающего перед “раввинами” суетливого юношу.

Бобышев считает, что Бродский намеренно “обострял” ситуацию, и стоило ему поступить на работу, как все бы улеглось. Это иллюзия. Как известно, Лернер с благословения КГБ добился, чтобы с Иосифом расторгли договор в издательстве “Художественная литература”, мешавший квалифицировать его как тунеядца. С любой работы его бы немедленно уволили, ибо вопрос был уже решен. Арест был отсрочен отъездом Иосифа в Москву.

Для чего Бобышеву понадобилось воссоздавать весьма сомнительную историю с посещением “раввинов”? Разумеется, для радикального вывода: “По этой линии он и достиг многих, если не всех, успехов”.

Вот, стало быть, в чем причина “многих, если не всех, успехов” Бродского. Его стихи, то, что он писал до, во время и после ссылки, к “успехам” отношения не имеет. Все дело в “национально-религиозном” аспекте происшедшего, вмешательстве “раввинов”. Сионистский заговор, лоббирование по национальному признаку.

Идея не Бобышеву принадлежит. Он, надо полагать, пришел к ней в результате многолетних раздумий. Она, идея, родилась “по ту сторону”. Жена Всеволода Воеводина сказала писателю Меттеру, который был возмущен поведением ее сына: “Ну, конечно! Он же ваш еврейский Пушкин!” При том что эта дама сама была еврейкой.

Приблизительно так же объяснял жизненную карьеру Бродского на Западе и знаменитый Лернер в фильме “Черный крестный”.

Разумеется, сильный элемент антисемитизма в “деле Бродского” был. Но это было, так сказать, дополнительное удовольствие для власти. И уж совсем не главным было это для тех, кто пытался Бродского защитить. И Нобелевскую премию ему вряд ли дали как гонимому еврею.

Что же касается “национально-религиозного” мотива, хочу сообщить Бобышеву, рискуя его огорчить, что среди молодых литераторов, подписавших письмо по поводу суда, было несколько твердых антисемитов, которых еврейство Бродского вряд ли вдохновляло. Один из подписантов вскоре возглавил литературную секцию клуба “Родина” и написал обширный донос на своих сотоварищей по объединению при “Советском писателе”, обвиняя их в сионизме, другой и вообще убил человека за то, что он еврей…

Просто все ощутили свою полную беззащитность перед произволом.

Для того чтобы подтвердить тезис - Бродский занял не свое место, - Бобышев выбрал не самый убедительный для нормальных людей прием.

Но этот прием - не единственный.

Придется привести еще одну цитату. “Возникла также сильная, сплоченная поддержка и в “свете”, “миру” (не только, стало быть, в среде раввинов. - Я.Г.), то есть в части общества, называющей себя свободомыслящей или даже просто мыслящей интеллигенцией, к которой принадлежал наш круг. Яков Гордин стал собирать подписи протеста среди сочувствующих литераторов. Под одним из таких обращений подписался и я. Но “пафос” этой компании был в утверждении исключительности таланта гонимого поэта, и уже это должно было ограждать его от преследований. Такой подход неизбежно ставил вопрос: а если он не такой уж исключительный, то что ж, и дави его? Но в ответ компания твердила, нарастая: нет, именно исключительный, великий, величайший, гениальный. И это - действовало” (с. 354).

Высокая литературная репутация Бродского, стало быть, искусственно создана “компанией”?

На кого действовало - непонятно. Власть на обращение к ней не реагировала, а если реагировала, то газетной бранью. Но не в этом суть. Суть в том, что версия, изложенная Бобышевым и необходимая ему для вышеозначенной цели, - ложна.

Письмо в секретариат Ленинградской писательской организации, под которым действительно подписался Бобышев, было единственным групповым обращением [4]. Его подписал пятьдесят один “молодой литератор”. Потом двое сняли свои подписи - их замазали чернилами, - и осталось сорок девять. К сожалению, свободомыслящая ленинградская интеллигенция в большинстве своем - за небольшими исключениями - никакой активности в это время не проявила.

Ни о какой гениальности или исключительности Бродского в письме речи не было. Черновик его был написан Давидом Яковлевичем Даром, с которым - как с опытным тактиком - я консультировался. Он убедил меня, что написанный мной вызывающий текст может только ухудшить положение Иосифа, а что писать надо не столько “за Бродского”, сколько “против Воеводина”. Евгений Воеводин совершил, если говорить юридическим языком, подлог и лжесвидетельство. Он выдал в своем выступлении на суде сочиненную им характеристику Бродского за мнение Комисии по работе с молодыми авторами, в которую, в частности, входили свидетели защиты Эткинд и Грудинина, равно как и Дар. Подлог тут же обнаружился, но судья Савельева это обстоятельство проигнорировала.

Пафос письма, написанного мной по схеме Дара, - в его редактуре, насколько я помню, принимали участие Игорь Ефимов и Борис Иванов, - заключался отнюдь не в восхвалении Бродского, а в возмущении тем фактом, что представитель Союза писателей ввел в заблуждение наш справедливый суд, а это, в свою очередь, помешало объективному рассмотрению дела. На этом основании молодые литераторы требовали смещения Воеводина с поста секретаря комиссии и пересмотра дела их товарища, молодого переводчика и поэта, - не более того. Подписи собирал не только я. Этим же активно занимались Игорь Ефимов и Борис Иванов.

Собственно Бродскому в письме был посвящен один только пассаж: “Особенно недостойно повел себя Воеводин на суде над молодым поэтом и переводчиком И. Бродским, которому предъявлялось обвинение в тунеядстве. Мы убеждены, что справедливость по отношению к И. Бродскому будет восстановлена в законном порядке, но Е. Воеводин, выступивший на суде свидетелем обвинения, действовал так, чтобы не допустить справедливого решения дела”. И еще несколько фраз в том же духе. Никаких эпитетов, никаких оценок талантов Иосифа в письме не было вообще[5].

Как уже говорилось, никакого влияния на ход событий наше письмо не имело. Первый его экземпляр хранится теперь где-то в архиве Генеральной прокуратуры, куда мы его отправили после неудачных попыток воздействовать на Союз писателей. Второй экземпляр с натуральными подписями остался у меня и был опубликован в упомянутом очерке и книге. Бобышев при желании может освежить память и убедиться в искусственности своих построений. Как бы это ни было для него огорчительно.

Бобышев, надо отдать ему справедливость, в общественном отношении вел себя безукоризненно. Он действительно - как и рассказывает - написал заявление в Комиссию по работе с молодыми авторами, настаивая на своем авторстве приведенных в фельетоне стихов и обличая “зарвавшихся фельетонщиков”, “оболгавших поэта И. Бродского”. Он и в самом деле напечатал это заявление у меня дома, на моей машинке.

Я и после скандала относился к Бобышеву более лояльно, чем многие наши общие друзья и знакомые, не подававшие ему руки, хотя снял посвящение ему со своего стихотворения. Сейчас не могу объяснить причину моей терпимости. Может быть, потому, что я знал Марину очень давно, еще девочкой, роковой женщиной она мне отнюдь не казалась. Она с Иосифом бывала у нас, и, наблюдая их вместе, мы с женой никак не думали, что для Иосифа эти отношения столь серьезны… Я любил Иосифа, мне было тяжело видеть, в каком ужасающем состоянии приехал он из Москвы перед своим арестом. И тем не менее… У меня не было ни малейшего сочувствия к тому, что совершили Марина и Дима в страшный для Иосифа момент. И никакие объяснения и оправдания меня и сегодня не убеждают. Я со стыдом вспоминаю чудовищную жестокую глупость, которую сделал я сам, поддавшись уговорам Жени Рейна и взяв с собой в Норинское, куда мы с Игорем Ефимовым поехали в октябре 1964 года, поэму Рейна “Глаз и треугольник”. Женя почему-то решил, что Иосифу будет интересно прочитать поэтическое описание его личной драмы. Когда я по приезде отдал Иосифу рукопись, он пробежал ее глазами, мучительно сморщился и, схватившись характерным жестом за голову, сказал: “Зачем ты привез мне это?”.

Я не знал - что ответить. Он убрал рукопись. И больше мы об этом не говорили.

Быть может, тогдашняя моя странная терпимость помогла сегодня преодолеть внутреннее сопротивление, которое долго не давало мне начать эту статью…

В “человекотексте” есть и еще один слой, принципиально важный для автора, - описание жестокого и несправедливого остракизма, которому он был подвергнут, и сведение счетов с теми, кого он считает виновными в этой несправедливости. И уж тут виноваты все, кроме самого Бобышева. “…Я за “галиками” признавал их большую, даже неограниченную и безнаказанную возможность вредить за спиной, мазать, гадить, чернить и плевать, сплетничать и клеветать, приклеивать ярлыки, вешать собак, подкладывать свиней и еще многое-многое другое” (с. 363).

Бобышев совершенно напрасно разворачивает столь ужасающую картину. Речь шла всего лишь о том, что друзья (“галиками” он называет, издевательски переиначивая имена, своих друзей) сочли его поведение безнравственным. Заводить роман с девушкой своего, пускай и вчерашнего, друга, когда тот находится в психиатрической больнице и ему грозят тяжкие неприятности - не очень-то красиво. Вот, собственно, и все. Но событие представляется Бобышеву в ином масштабе: “А вот Дракон либерального мифотворчества или “прогрессивного” общественного мнения, против которого я, оказывается, выступил, был не менее когтист и клыкаст, чем его официально-государственный собрат” (с. 371). Разница всего лишь в том, что либералы-прогрессисты не одобрили поведения Бобышева и перестали с ним здороваться, а их “официально-государственный собрат” пропустил Бродского через жернова травли, ареста, суда, ссылки.

Не стоит делать из банальной истории с сильным привкусом столь же банальной непорядочности “драму шекспирову”. Ничего не поделаешь, подлинным героем высокой драмы оказался тот, кто, по мнению Бобышева, занял не свое место.

А если судьба Бобышева и в самом деле драматична, то автором этой драмы стал исключительно он сам. Им он по сию пору и остается, сводя счеты с Бродским, Мариной, “светской чернью” - как он пишет, - в лице то Марамзина, то Битова, то Ефимова, то Самуила Лурье, снедаемый надеждой, что “история все расставит по своим местам” и Бродскому укажут на его истинное место.

Блажен, кто верует…

Р.S. Мне было крайне печально писать все это. Не только потому, что с Женей Рейном мы были много лет близкими друзьями, а с Димой Бобышевым приятельствовали. Я вспоминал большое, веселое, яркое содружество конца пятидесятых - начала шестидесятых, которое Дима в своем “человекотексте” верно называет “нашим кругом”. И во что все это превратилось…

“Скучно на этом свете, господа!”

1.Ася Пекуровская. Когда случилось петь С.Д. и мне. СПб, 2001, с. 76.
2.Дмитрий Бобышев. Я здесь. (Человекотекст). М.: Вагриус, 2003.
3.Подробно эта история описана в книге участницы создания сборника Елены Кумпан “Ближний подступ к легенде”. (СПб: Изд. журнала “Звезда”, 2005). Если Бобышев имеет в виду первый сборник, то, по свидетельству Елены Кумпан, никаких презентаций по его поводу не было.
4.Если не считать предложения нескольких ленинградских писателей и ученых (Д.Е. Максимова в том числе) взять арестованного Бродского на поруки и нескольких индивидуальных писем в “Вечерний Ленинград” и “Смену”.
5.Я. Гордин. “Перекличка во мраке”. СПб, 2000, с. 193.

Опубликовано в журнале: Знамя 2005, 11
Источник: ЖУРНАЛЬНЫЙ ЗАЛ.
 Карта сайта

Анонсы




Персоны

АВЕРИНЦЕВ АРАБОВ АРХАНГЕЛЬСКИЙ АСТАФЬЕВ АХМАТОВА АХМАДУЛИНА АДЕЛЬГЕЙМ АЛЛЕГРИ АЛЬБИНОНИ АЛЬФОНС АЛЛЕНОВА АКСАКОВ АРЦЫБУШЕВ АДРИАНА БУНИН БЕХТЕЕВ БИТОВ БОНДАРЧУК БОРОДИН БУЛГАКОВ БУТУСОВ БЕРЕСТОВ БРУКНЕР БРАМС БРУХ БЕЛОВ БЕРДЯЕВ БЕРНАНОС БЕРОЕВ БРЭГГ БУНДУР БАХ БЕТХОВЕН БОРОДИН БАТАЛОВ БИЗЕ БРЕГВАДЗЕ БУЗНИК БЛОХ БЕХТЕРЕВА БУОНИНСЕНЬЯ БРОДСКИЙ БАСИНСКИЙ БАТИЩЕВА БАРКЛИ БОРИСОВ БУЛЫГИН БОРОВИКОВСКИЙ БЫКОВ БУРОВ БАК ВАРЛАМОВ ВАСИЛЬЕВА ВОЛОШИН ВЯЗЕМСКИЙ ВАРЛЕЙ ВИВАЛЬДИ ВО ВОЗНЕСЕНСКАЯ ВИШНЕВСКАЯ ВОДОЛАЗКИН ВОЛОДИХИН ВЕРТИНСКАЯ ВУЙЧИЧ ГАЛИЧ ГЕЙЗЕНБЕРГ ГЕТМАНОВ ГИППИУС ГОГОЛЬ ГРАНИН ГУМИЛЁВ ГУСЬКОВ ГАЛЬЦЕВА ГОРОДОВА ГЛИНКА ГРАДОВА ГАЙДН ГРИГ ГУРЕЦКИЙ ГЕРМАН ГРИЛИХЕС ГОРДИН ГРЫМОВ ГУБАЙДУЛИНА ГОЛЬДШТЕЙН ГРЕЧКО ГОРБАНЕВСКАЯ ГОДИНЕР ГРЕБЕНЩИКОВ ДЮЖЕВ ДЕМЕНТЬЕВ ДЕСНИЦКИЙ ДОВЛАТОВ ДОСТОЕВСКИЙ ДРУЦЭ ДЕБЮССИ ДВОРЖАК ДОНН ДУНАЕВ ДАНИЛОВА ДЖОТТО ДЖЕССЕН ЖУКОВСКИЙ ЖИДКОВ ЖУРИНСКАЯ ЖИЛЛЕ ЖИВОВ ЗАЛОТУХА ЗОЛОТУССКИЙ ЗУБОВ ЗАНУССИ ЗВЯГИНЦЕВ ЗОЛОТОВ ИСКАНДЕР ИЛЬИН КАБАКОВ КИБИРОВ КИНЧЕВ КОЛЛИНЗ КОНЮХОВ КОПЕРНИК КУБЛАНОВСКИЙ КУРБАТОВ КУЧЕРСКАЯ КУШНЕР КАПЛАН КОРМУХИНА КУПЧЕНКО КОРЕЛЛИ КИРИЛЛОВА КОРЖАВИН КОРЧАК КОРОЛЕНКО КЬЕРКЕГОР КРАСНОВА ЛИПКИН ЛОПАТКИНА ЛЕВИТАНСКИЙ ЛУНГИН ЛЬЮИС ЛЕГОЙДА ЛИЕПА ЛЯДОВ ЛОСЕВ ЛИСТ ЛЕОНОВ МАЙКОВ МАКДОНАЛЬД МАКОВЕЦКИЙ МАКСИМОВ МАМОНОВ МАНДЕЛЬШТАМ МИРОНОВ МОТЫЛЬ МУРАВЬЕВА МОРИАК МАРТЫНОВ МЕНДЕЛЬСОН МАЛЕР МУСОРГСКИЙ МОЦАРТ МИХАЙЛОВ МЕРЗЛИКИН МАССНЕ МАХНАЧ МЕЛАМЕД МИЛЛЕР МОЖЕГОВ МАКАРСКИЙ МАРИЯ НАРЕКАЦИ НЕКРАСОВ НЕПОМНЯЩИЙ НИКОЛАЕВА НАДСОН НИКИТИН НИВА ОКУДЖАВА ОСИПОВ ОРЕХОВ ОСТРОУМОВА ОБОЛДИНА ОХАПКИН ПАНТЕЛЕЕВ ПАСКАЛЬ ПАСТЕР ПАСТЕРНАК ПИРОГОВ ПЛАНК ПОГУДИН ПОЛОНСКИЙ ПРОШКИН ПАВЛОВИЧ ПЕГИ ПЯРТ ПОЛЕНОВ ПЕРГОЛЕЗИ ПЁРСЕЛЛ ПАЛЕСТРИНА ПУЩАЕВ ПАВЛОВ ПЕТРАРКА ПЕВЦОВ ПАНЮШКИН ПЕТРЕНКО РАСПУТИН РЫБНИКОВ РАТУШИНСКАЯ РАЗУМОВСКИЙ РАХМАНИНОВ РАВЕЛЬ РАУШЕНБАХ РУБЛЕВ РЕВИЧ РУБЦОВ РАТНЕР РОСТРОПОВИЧ РОДНЯНСКАЯ СВИРИДОВ СЕДАКОВА СЛУЦКИЙ СОЛЖЕНИЦЫН СОЛОВЬЕВ СТЕБЛОВ СТУПКА СКАРЛАТТИ САРАСКИНА САРАСАТЕ СОЛОУХИН СТОГОВ СОКУРОВ СТРУВЕ СИКОРСКИЙ СУИНБЕРН САНАЕВ СИЛЬВЕСТРОВ СОНЬКИНА СИНЯЕВА СТЕПУН ТЮТЧЕВ ТУРОВЕРОВ ТАРКОВСКИЙ ТЕРАПИАНО ТРАУБЕРГ ТКАЧЕНКО ТИССО ТАВЕНЕР ТОЛКИН ТОЛСТОЙ ТУРГЕНЕВ ТАРКОВСКИЙ УЖАНКОВ УМИНСКИЙ ФУДЕЛЬ ФЕТ ФЕДОСЕЕВ ФИЛЛИПС ФРА ФИРСОВ ФАСТ ФЕДОТОВ ХОТИНЕНКО ХОМЯКОВ ХАМАТОВА ХУДИЕВ ХЕРСОНСКИЙ ХОРУЖИЙ ЦВЕТАЕВА ЦФАСМАН ЧАЛИКОВА ЧУРИКОВА ЧЕЙН ЧЕХОВ ЧЕСТЕРТОН ЧЕРНЯК ЧАВЧАВАДЗЕ ЧУХОНЦЕВ ЧАПНИН ЧАРСКАЯ ШЕВЧУК ШУБЕРТ ШУМАН ШМЕМАН ШНИТКЕ ШМИТТ ШМЕЛЕВ ШНОЛЬ ШПОЛЯНСКИЙ ШТАЙН ЭЛГАР ЭПШТЕЙН ЮРСКИЙ ЮДИНА ЯМЩИКОВ