О ПроектеАпологетикаНовый ЗаветЛитургияПроповедьГалереиМузыкальная коллекцияКонтакты

Алфавитный указатель:

АБВГ
ДЕЖЗ
ИКЛМ
НОПР
СТУФ
ХЦЧШ
ЩЭЮЯ


Все имена на сайте

Все имена на сайте

АВЕРИНЦЕВ Сергей Сергеевич
АДАМОВИЧ Георгий Викторович
АРАБОВ Юрий Николаевич
АРХАНГЕЛЬСКИЙ Александр Николаевич
АСТАФЬЕВ Виктор Петрович
АХМАТОВА Анна Андреевна
АХМАДУЛИНА Белла Ахатовна
АДЕЛЬГЕЙМ Павел Анатольевич (протоиерей)
АНТОНИЙ [Андрей Борисович Блум] (митрополит)
АЛЕШКОВСКИЙ Петр Маркович
АЛЛЕГРИ Грегорио
АЛЬБИНОНИ Томазо
АЛЬФОНС X Мудрый
АМВРОСИЙ Медиоланский
АФОНИНА Сайда Мунировна
АРОНЗОН Леонид Львович
АМИРЭДЖИБИ Чабуа Ираклиевич
АРТЕМЬЕВ Эдуард Николаевич
АЛДАШИН Михаил Владимирович
АНДЕРСЕН Ларисса Николаевна
АНДЕРСЕН Ханс Кристиан
АЛЛЕНОВА Ольга
АНФИЛОВ Глеб Иосафович
АПУХТИН Алексей Николаевич
АФАНАСЬЕВ Леонид Николаевич
АКСАКОВ Иван Сергеевич
АНУФРИЕВА Наталия Даниловна
АРЦЫБУШЕВ Алексей Петрович
АНСИМОВ Георгий Павлович
АДРИАНА (монахиня) [Наталия Владимировна Малышева]
АЛЬШАНСКАЯ Елена Леонидовна
АРХАНГЕЛЬСКАЯ Анна Валерьевна
АЛЕКСЕЕВ Анатолий Алексеевич
АРКАДЬЕВ Михаил Александрович
АЛЕКСАНДРОВ Кирилл Михайлович
АРБЕНИНА Диана Сергеевна
АРШАКЯН Лев (иерей)
АБЕЛЬ Карл Фридрих
АЛФЁРОВА Ксения Александровна
БАЛЬМОНТ Константин Дмитриевич
БУНИН Иван Алексеевич
БЕХТЕЕВ Сергей Сергеевич
БИТОВ Андрей Георгиевич
БОНДАРЧУК Алёна Сергеевна
БОРОДИН Леонид Иванович
БУЛГАКОВ Михаил Афанасьевич
БУТУСОВ Вячеслав Геннадьевич
БОНХЁФФЕР Дитрих
БЕРЕСТОВ Валентин Дмитриевич
БРУКНЕР Антон
БРАМС Иоганнес
БРУХ Макс
БЕЛОВ Алексей
БЕРДЯЕВ Николай Александрович
БЕРЕЗИН Владимир Александрович
БЕРНАНОС Жорж
БЕРОЕВ Егор Вадимович
БРЭГГ Уильям Генри
БУНДУР Олег Семёнович
БАЛАКИРЕВ Милий Алексеевич
БАХ Иоганн Себастьян
БЕТХОВЕН Людвиг ван
БОРОДИН Александр Порфирьевич
БАТАЛОВ Алексей Владимирович
БЕНЕВИЧ Григорий Исаакович
БИЗЕ Жорж
БРЕГВАДЗЕ Нани Георгиевна
БУЗНИК Михаил Христофорович
БОРИСОВ Александр Ильич (священник)
БЛОХ Карл
БУЛГАКОВ Артем
БЕГЛОВ Алексей Львович
БЕХТЕРЕВА Наталья Петровна
БЕРЯЗЕВ Владимир Алексееич
БУОНИНСЕНЬЯ Дуччо ди
БРОДСКИЙ Иосиф Александрович
БАКУЛИН Мирослав Юрьевич
БАСИНСКИЙ Павел Валерьевич
БУКСТЕХУДЕ Дитрих
БУЛГАКОВ Сергий Николаевич (священник)
БАТИЩЕВА Янина Генриховна
БИБЕР Генрих
БАРКЛИ Уильям
БЕРХИН Владимир
БОРИСОВ Николай Сергеевич
БУЛЫГИН Павел Петрович
БОРОВИКОВСКИЙ Александр Львович
БЫКОВ Дмитрий Львович
БАЛАЯН Елена Владимировна
БИККУЛОВА Алёна Алексеевна
БЕЛАНОВСКИЙ Юрий Сергеевич
БУРОВ Алексей Владимирович
БАХРЕВСКИЙ Владислав Анатольевич
БАШУТИН Борис Валерьевич
БЕРЕЗОВА Юлия
БАБЕНКО Алёна Олеговна
БУЦКО Юрий Маркович
БОЛДЫШЕВА Ирина Валентиновна
БАК Дмитрий Петрович
БЕЛЛ Роб
БИБИХИН Владимир Вениаминович
БАРТ Карл
БУДЯШЕК Ян
БАЙТОВ Николай Владимирович
БАТОВ Олег Анатольевич (протоиерей)
БЕНИНГ Симон
БАЛТРУШАЙТИС Юргис Казимирович
БЕЛЬСКИЙ Станислав
БЕЛОХВОСТОВА Юлия
БЕЖИН Леонид Евгеньевич
БИРЮКОВА Марина
БОЕВ Пётр Анатольевич (иерей)
БЫКОВ Василь Владимирович
ВАРЛАМОВ Алексей Николаевич
ВАСИЛЬЕВА Екатерина Сергеевна
ВОЛОШИН Максимилиан Александрович
ВЯЗЕМСКИЙ Юрий Павлович
ВАРЛЕЙ Наталья Владимировна
ВИВАЛЬДИ Антонио
ВО Ивлин
ВОРОПАЕВ Владимир Алексеевич
ВИСКОВ Антон Олегович
ВОЗНЕСЕНСКАЯ Юлия Николаевна
ВИШНЕВСКАЯ Галина Павловна
ВИЛЕНСКИЙ Семен Самуилович
ВАСИЛИЙ (епископ) [Владимир Михайлович Родзянко]
ВОЛКОВ Павел Владимирович
ВЕЙЛЬ Симона
ВОДОЛАЗКИН Евгений Германович
ВОЛОДИХИН Дмитрий Михайлович
ВЕЛИЧАНСКИЙ Александр Леонидович
ВОЛЧКОВ Сергей Валерьевич
ВАРСОНОФИЙ (архимандрит) [Павел Иванович Плиханков]
ВЕРТИНСКАЯ Анастасия Александровна
ВДОВИЧЕНКОВ Владимир Владимирович
ВАССА [Ларина] (инокиня)
ВИНОГРАДОВ Леонид
ВАСИН Вячеслав Георгиевич
ВАРАЕВ Максим Владимирович (священник)
ВИТАЛИ Джованни Баттиста
ВУЙЧИЧ Ник
ВОСКРЕСЕНСКИЙ Семен Николаевич
ВЕЛИКАНОВ Павел Иванович (протоиерей)
ВАСИЛЮК Фёдор Ефимович
ВИКТОРИЯ Томас Луис
ВАЙГЕЛЬ Валентин
ВАНЬЕ Жан
ВЛАДИМИРСКИЙ Леонид Викторович
ВЫРЫПАЕВ Иван Александрович
ВОЛФ Мирослав
ГОЛЕНИЩЕВ-КУТУЗОВ Арсений Аркадьевич
ГАЛАКТИОНОВА Вера Григорьевна
ГАЛИЧ Александр Аркадьевич
ГАЛКИН Борис Сергеевич
ГЕЙЗЕНБЕРГ Вернер
ГЕТМАНОВ Роман Николаевич
ГИППИУС Зинаида Николаевна
ГОБЗЕВА Ольга Фроловна [монахиня Ольга]
ГОГОЛЬ Николай Васильевич
ГРАНИН Даниил Александрович
ГУМИЛЁВ Николай Степанович
ГУСЬКОВ Алексей Геннадьевич
ГУРЦКАЯ Диана Гудаевна
ГАЛЬЦЕВА Рената Александровна
ГОРОДОВА Мария Александровна
ГАЛЬ Юрий Владимирович
ГЛИНКА Михаил Иванович
ГРАДОВА Екатерина Георгиевна
ГАЙДН Йозеф
ГЕНДЕЛЬ Георг Фридрих
ГЕРМАН Расслабленный
ГРИГ Эдвард
ГОРБОВСКИЙ Глеб Яковлевич
ГАЛУППИ Бальдассаре
ГЛЮК Кристоф
ГУРЕЦКИЙ Хенрик Миколай
ГУМАНОВА Ольга
ГЕРМАН Анна
ГРИЛИХЕС Леонид (священник)
ГРААФ Фредерика(Мария) де
ГОРДИН Яков Аркадьевич
ГЛИНКА Елизавета Петровна (Доктор Лиза)
ГУРБОЛИКОВ Владимир Александрович
ГРИЦ Илья Яковлевич
ГРЫМОВ Юрий Вячеславович
ГОРИЧЕВА Татьяна Михайловна
ГВАРДИНИ Романо
ГУБАЙДУЛИНА София Асгатовна
ГОЛЬДШТЕЙН Дмитрий Витальевич
ГОРЮШКИН-СОРОКОПУДОВ Иван Силыч
ГРЕЧКО Георгий Михайлович
ГРИМБЛИТ Татьяна Николаевна
ГОРБАНЕВСКАЯ Наталья Евгеньевна
ГРИБ Андрей Анатольевич
ГОЛОВКОВА Лидия Алексеевна
ГАСЛОВ Игорь Владимирович
ГОДИНЕР Анна Вацлавовна
ГЕРЦЫК Аделаида Казимировна
ГНЕЗДИЛОВ Андрей Владимирович
ГУТНЕР Григорий Борисович
ГАРКАВИ Дмитрий Валентинович
ГОРОДЕЦКАЯ Надежда Даниловна
ГУПАЛО Георгий Михайлович
ГЕ Николай Николаевич
ГАЛИК Либор Серафим (священник)
ГЕЗАЛОВ Александр Самедович
ГЕНИСАРЕТСКИЙ Олег Игоревич
ГЕОРГИЙ [Жорж Ходр] (митрополит)
ГИППЕНРЕЙТЕР Юлия Борисовна
ГРЕБЕНЩИКОВ Борис Борисович
ГРАММАТИКОВ Владимир Александрович
ГУЛЯЕВ Георгий Анатольевич (протоиерей)
ГУМЕРОВА Анна Леонидовна
ГОРОДНИЦКИЙ Александр Моисеевич
ГИОРГОБИАНИ Давид
ГОЛЬЦМАН Ян Янович
ГАНДЛЕВСКИЙ Сергей Маркович
ГЕНИЕВА Екатерина Юрьевна
ГЛУХОВСКИЙ Дмитрий Алексеевич
ГРУНИН Юрий Васильевич
ДЮЖЕВ Дмитрий Петрович
ДОРЕ Гюстав
ДЕМЕНТЬЕВ Андрей Дмитриевич
ДЕСНИЦКИЙ Андрей Сергеевич
ДОВЛАТОВ Сергей Донатович
ДОСТОЕВСКИЙ Фёдор Михайлович
ДРУЦЭ Ион
ДИКИНСОН Эмили
ДЕБЮССИ Клод
ДВОРЖАК Антонин
ДАРГОМЫЖСКИЙ Александр Сергеевич
ДОНН Джон
ДВОРКИН Александр Леонидович
ДУНАЕВ Михаил Михайлович
ДАНИЛОВА Анна Александровна
ДЖОТТО ди Бондоне
ДИОДОРОВ Борис Аркадьевич
ДЬЯЧКОВ Александр Андреевич
ДЖЕССЕН Джианна
ДЖАБРАИЛОВА Мадлен Расмиевна
ДРОЗДОВ Николай Николаевич
ДАНИЛОВ Дмитрий Алексеевич
ДИМИТРИЙ (иеромонах) [Михаил Сергеевич Першин]
ДИККЕНС Чарльз
ДОРОНИНА Татьяна Васильевна
ДЕНИСОВ Эдисон Васильевич
ДАНИЛОВ Анатолий Евгеньевич
ДАНИЛОВА Юлия
ДОРМАН Елена Юрьевна
ДРАГУНСКИЙ Денис Викторович
ДУДЧЕНКО Андрей (протоиерей)
ДЕГЕН Ион Лазаревич
ЕСАУЛОВ Иван Андреевич
ЕМЕЛЬЯНЕНКО Федор Владимирович
ЕЛЬЧАНИНОВ Александр Викторович (священник)
ЕГЕРШТЕТТЕР Франц
ЖИРМУНСКАЯ Тамара Александровна
ЖУКОВСКИЙ Василий Андреевич
ЖИДКОВ Юрий Борисович
ЖУРИНСКАЯ Марина Андреевна
ЖИЛЬСОН Этьен Анри
ЖИЛЛЕ Лев (архимандрит)
ЖИВОВ Виктор Маркович
ЖАДОВСКАЯ Юлия Валериановна
ЖИГУЛИН Анатолий Владимирович
ЖЕЛЯБИН-НЕЖИНСКИЙ Олег
ЖИРАР Рене
ЗАЛОТУХА Валерий Александрович
ЗОЛОТУССКИЙ Игорь Петрович
ЗУБОВ Андрей Борисович
ЗАНУССИ Кшиштоф
ЗВЯГИНЦЕВ Андрей Петрович
ЗАХАРОВ Марк Анатольевич
ЗОРИН Александр Иванович
ЗАХАРЧЕНКО Виктор Гаврилович
ЗЕЛИНСКАЯ Елена Константиновна
ЗАБОЛОЦКИЙ Николай Алексеевич
ЗОЛОТОВ Андрей
ЗОЛОТОВ Андрей Андреевич
ЗАБЕЖИНСКИЙ Илья Аронович
ЗАЙЦЕВ Андрей
ЗОЛОТУХИН Денис Валерьевич (священник)
ЗАЙЦЕВА Татьяна
ЗОЛЛИ Исраэль
ЗЕЛИНСКИЙ Владимир Корнелиевич (протоиерей)
ЗОБИН Григорий Соломонович
ИВАНОВ Вячеслав Иванович
ИСКАНДЕР Фазиль Абдулович
ИВАНОВ Георгий Владимирович
ИЛЬИН Владимир Адольфович
ИГНАТОВА Елена Алексеевна
ИЛАРИОН (митрополит) [Григорий Валериевич Алфеев]
ИАННУАРИЙ (архимандрит) [Дмитрий Яковлевич Ивлев]
ИЛЬЯШЕНКО Александр Сергеевич (священник)
ИЛЬИН Иван Александрович
ИЛЬКАЕВ Радий Иванович
ИВАНОВ Вячеслав Всеволодович
КОНАЧЕВА Светлана Александровна
КАБАКОВ Александр Абрамович
КАБЫШ Инна Александровна
КАРАХАН Лев Маратович
КИБИРОВ Тимур Юрьевич
КИНЧЕВ Константин Евгеньевич
КОЗЛОВ Иван Иванович
КОЛЛИНЗ Френсис Селлерс
КОНЮХОВ Фёдор Филлипович (диакон)
КОПЕРНИК Николай
КУБЛАНОВСКИЙ Юрий Михайлович
КУРБАТОВ Валентин Яковлевич
КУСТУРИЦА Эмир
КУЧЕРСКАЯ Майя Александровна
КУШНЕР Александр Семенович
КАПЛАН Виталий Маркович
КУРАЕВ Андрей Вячеславович (протодиакон)
КОРМУХИНА Ольга Борисовна
КУХИНКЕ Норберт
КУПЧЕНКО Ирина Петровна
КЛОДЕЛЬ Поль
КОЗЛОВ Максим Евгеньевич (священник)
КАЛИННИКОВ Василий Сергеевич
КОРЕЛЛИ Арканджело
КАРОЛЬСФЕЛЬД Юлиус
КИРИЛЛОВА Ксения
КЕКОВА Светлана Васильевна
КОРЖАВИН Наум Моисеевич
КРЮЧКОВ Павел Михайлович
КРУГЛОВ Сергий Геннадьевич (священник)
КРАВЦОВ Константин Павлович (священник)
КНАЙФЕЛЬ Александр Аронович
КИКТЕНКО Вячеслав Вячеславович
КУРЕНТЗИС Теодор
КЫРЛЕЖЕВ Александр Иванович
КОШЕЛЕВ Николай Андреевич
КЮИ Цезарь Антонович
КОРЧАК Януш
КЛОДТ Евгений Георгиевич
КРАСНИКОВА Ольга Михайловна
КОРОЛЕНКО Псой
КЬЕРКЕГОР Серен
КОВАЛЬДЖИ Владимир
КОВАЛЬДЖИ Кирилл Владимирович
КОРИНФСКИЙ Аполлон Аполлонович
КЮХЕЛЬБЕКЕР Вильгельм Карлович
КОЗЛОВСКИЙ Иван Семёнович
КАРПОВ Сергей Павлович
КАМБУРОВА Елена Антоновна
КРАСИЛЬНИКОВ Сергей Александрович
КОПЕЙКИН Кирилл (протоиерей)
КАЛЕДА Кирилл Глебович (протоиерей)
КРАСНОВА Татьяна Викторовна
КРИВОШЕИНА Ксения Игоревна
КОТОВ Андрей Николаевич
КОРНОУХОВ Александр Давыдович
КЛЮКИНА Ольга Петровна
КАССИЯ
КРАВЕЦ Сергей Леонидович
КАЗАРНОВСКАЯ Любовь Юрьевна
КРАВЕЦКИЙ Александр Геннадьевич
КРИВУЛИН Виктор Борисович
КОСТЮКОВ Леонид Владимирович
КЛЕМАН Оливье
КУКИН Михаил Юрьевич
КОНАНОС Андрей (архимандрит)
КИРИЛЛОВ Игорь Леонидович
КАЛЛИСТ [Тимоти Уэр ] (митрополит)
КРИВОШЕИН Никита Игоревич
КИТНИС Тимофей
КИНДИНОВ Евгений Арсеньевич
КЛИМОВ Дмирий (протоиерей)
КОЗЫРЕВ Алексей Павлович
КУПРИЯНОВ Борис Леонидович (протоиерей)
КОКИН Илья Анатольевич (диакон)
КНЯЗЕВ Евгений Владимирович
КРАПИВИН Владислав Петрович
КЕННЕТ Клаус
КОЛОНИЦКИЙ Борис Иванович
ЛИЕПА Илзе
ЛИПКИН Семён Израилевич
ЛЮБОЕВИЧ Дивна
ЛОПАТКИНА Ульяна Вячеславовна
ЛОШИЦ Юрий Михайлович
ЛЕВИТАНСКИЙ Юрий Давыдович
ЛЕРМОНТОВ Михаил Юрьевич
ЛУНГИН Павел Семенович
ЛЬЮИС Клайв Стейплз
ЛУКЬЯНОВА Ирина Владимировна
ЛИСНЯНСКАЯ Инна Львовна
ЛЕГОЙДА Владимир Романович
ЛЮБИМОВ Илья Петрович
ЛОКАТЕЛЛИ Пьетро
ЛЮБАК Анри де
ЛАЛО Эдуар
ЛЕОНОВ Андрей Евгеньевич
ЛОСЕВА Наталья Геннадьевна
ЛИЕПА Андрис Марисович
ЛЯДОВ Анатолий Константинович
ЛАРШЕ Жан-Клод
ЛОСЕВ Алексей Федорович
ЛИСТ Ференц
ЛЮЛЛИ Жан-Батист
ЛЕГА Виктор Петрович
ЛОБАНОВ Валерий Витальевич
ЛЮБИМОВ Борис Николаевич
ЛЕВШЕНКО Борис Трифонович (священник)
ЛОРГУС Андрей Вадимович (священник)
ЛАССО Орландо
ЛЮБИЧ Кьяра
ЛУЧЕНКО Ксения Валерьевна
ЛЮБШИН Станислав Андреевич
ЛЕОНОВ Евгений Павлович
ЛАВЛЕНЦЕВ Игорь Вячеславович
ЛЮДОГОВСКИЙ Феодор (иерей)
ЛЮБИМОВ Григорий Александрович
ЛАВРОВ Владимир Михайлович
ЛЕОНОВИЧ Владимир Николаевич
ЛОПУШАНСКИЙ Константин Сергеевич
ЛИТВИНОВ Александр Михайлович
ЛУЧКО Клара Степановна
ЛАВДАНСКИЙ Александр Александрович
ЛОБЬЕ де Патрик
ЛАШКОВА Вера Иосифовна
ЛИПОВКИНА Татьяна
ЛОРЕНЦЕТТИ Амброджо
ЛОТТИ Антонио
ЛУКИН Павел Владимирович
ЛАШИН Емилиан Владимирович
МАЙКОВ Апполон Николаевич
МАКДОНАЛЬД Джордж
МАКОВЕЦКИЙ Сергей Васильевич
МАКОВСКИЙ Сергей Константинович
МАКСИМОВ Андрей Маркович
МАМОНОВ Пётр Николаевич
МАНДЕЛЬШТАМ Осип Эмильевич
МИНИН Владимир Николаевич
МИРОНОВ Евгений Витальевич
МОТЫЛЬ Владимир Яковлевич
МУРАВЬЕВА Ирина Вадимовна
МИЛЛИКЕН Роберт Эндрюс
МЮРРЕЙ Джозеф Эдвард
МАРКОНИ Гульельмо
МАТОРИН Владимир Анатольевич
МЕДУШЕВСКИЙ Вячеслав Вячеславович
МОРИАК Франсуа
МАРТЫНОВ Владимир Иванович
МЕНДЕЛЬСОН Феликс
МИРОНОВА Мария Андреевна
МАЛЕР Густав
МУСОРГСКИЙ Модест Петрович
МОЦАРТ Вольфганг Амадей
МАНФРЕДИНИ Франческо Онофрио
МИХАЙЛОВА Марина Валентиновна
МЕНЬ Александр (протоиерей)
МИХАЙЛОВ Александр Николаевич
МЕРЗЛИКИН Андрей Ильич
МАССНЕ Жюль
МАРЧЕЛЛО Алессандро
МАКИН Андрей Сергеевич
МАШО Гийом де
МАХНАЧ Владимир Леонидович
МАШЕГОВ Алексей
МЕРКЕЛЬ Ангела
МЕЛАМЕД Игорь Сунерович
МОНТИ Витторио
МИЛЛЕР Лариса Емельяновна
МОЖЕГОВ Владимир
МАКАРСКИЙ Антон Александрович
МАКАРИЙ (иеромонах) [Марк Симонович Маркиш]
МИТРОФАНОВ Георгий Николаевич (священник)
МОЩЕНКО Владимир Николаевич
МОГУТИН Юрий Николаевич
МИНДАДЗЕ Александр Анатольевич
МЕЛЬНИКОВА Анастасия Рюриковна
МИКИТА Андрей Иштванович
МАТВИЕНКО Игорь Игоревич
МЕЖЕНИНА Лариса Николаевна
МАРИЯ (монахиня) [Елизавета Юрьевна Пиленко]
МИРСКИЙ Георгий Ильич
МАЛАХОВА Лилия
МАРКИНА Надежда Константиновна
МОЛЧАНОВ Владимир Кириллович
МАГГЕРИДЖ Малькольм
МЕЛЛО Альберто
МОРОЗОВ Александр Олегович
МАКНОТОН Джон
МЕЕРСОН Ольга
МЕЕРСОН-АКСЕНОВ Михаил Георгиевич (протоиерей)
МИТРОФАНОВА Алла Сергеевна
МЕНЬШОВА Юлия Владимировна
МАЗЫРИН Александр (иерей)
МУРАВЬЁВ Алексей Владимирович
МАЛЬЦЕВА Надежда Елизаровна
МАГИД Сергей Яковлевич
МАРЕ Марен
МИРОНЕНКО Сергей Владимирович
НАРЕКАЦИ Григор
НЕКРАСОВ Николай Алексеевич
НЕПОМНЯЩИЙ Валентин Семенович
НИКОЛАЕВ Юрий Александрович
НИКОЛАЕВА Олеся Александровна
НЬЮТОН Исаак
НИКОЛАЙ [ Никола Велимирович ] (епископ)
НОРШТЕЙН Юрий Борисович
НЕГАТУРОВ Вадим Витальевич
НЕСТЕРЕНКО Евгений Евгеньевич
НОВИКОВ Денис Геннадьевич
НЕЖДАНОВ Владимир Васильевич (священник)
НЕСТЕРЕНКО Василий Игоревич
НЕКТАРИЙ (игумен) [Родион Сергеевич Морозов]
НАДСОН Семён Яковлевич
НИКИТИН Иван Саввич
НИКОЛАЙ [Николай Хаджиниколау] (митрополит)
НАЗАРОВ Александр Владимирович
НИВА Жорж
НИШНИАНИДЗЕ Шота Георгиевич
НИКУЛИН Николай Николаевич
ОКУДЖАВА Булат Шалвович
ОСИПОВ Алексей Ильич
ОРЕХОВ Дмитрий Сергеевич
ОРЛОВА Василина Александровна
ОСТРОУМОВА Ольга Михайловна
ОЦУП Николай Авдеевич
ОГОРОДНИКОВ Александр Иоильевич
ОБОЛДИНА Инга Петровна
ОХАПКИН Олег Александрович
ОРЕХАНОВ Георгий Леонидович (протоиерей)
ПАНТЕЛЕЕВ Леонид
ПАСКАЛЬ Блез
ПАСТЕР Луи
ПАСТЕРНАК Борис Леонидович
ПИРОГОВ Николай Иванович
ПЛАНК Макс
ПЛЕЩЕЕВ Алексей Николаевич
ПОГУДИН Олег Евгеньевич
ПОЛОНСКИЙ Яков Петрович
ПОЛЯКОВА Надежда Михайловна
ПОЛЯНСКАЯ Екатерина Владимировна
ПРОШКИН Александр Анатольевич
ПУШКИН Александр Сергеевич
ПАВЛОВИЧ Надежда Александровна
ПЕГИ Шарль
ПРОКОФЬЕВА Софья Леонидовна
ПЕТРОВА Татьяна Юрьевна
ПЯРТ Арво
ПОЛЕНОВ Василий Дмитриевич
ПЕРГОЛЕЗИ Джованни
ПЁРСЕЛЛ Генри
ПАЛЕСТРИНА Джованни Пьерлуиджи
ПЕТР (игумен) [Валентин Андреевич Мещеринов]
ПУЩАЕВ Юрий Владимирович
ПУЗАКОВ Алексей Александрович
ПАВЛОВ Олег Олегович
ПРОСКУРИНА Светлана Николаевна
ПАНИЧ Светлана Михайловна
ПЕЛИКАН Ярослав
ПОЛИКАНИНА Валентина Петровна
ПЬЕЦУХ Вячеслав Алексеевич
ПЕТРАРКА Франческо
ПУСТОВАЯ Валерия Ефимовна
ПЕВЦОВ Дмитрий Анатольевич
ПАНЮШКИН Валерий Валерьевич
ПОЗДНЯЕВА Кира
ПИВОВАРОВ Юрий Сергеевич
ПОРОШИНА Мария Михайловна
ПЕТРЕНКО Алексей Васильевич
ПАРРАВИЧИНИ Эльвира
ПРЕЛОВСКИЙ Анатолий Васильевич
ПАНТЕЛЕИМОН [Аркадий Викторович Шатов] (епископ)
ПРЕКУП Игорь (священник)
ПЕТРАНОВСКАЯ Людмила Владимировна
ПОДОБЕДОВА Ольга Ильинична
ПОПОВА Ольга Сигизмундовна
ПАРФЕНОВ Филипп (священник)
ПЛОТКИНА Алла Григорьевна
ПАРХОМЕНКО Сергей Борисович
ПАЗЕНКО Егор Станиславович
ПРОХОРОВА Ирина Дмитриевна
ПАГЫН Сергей Анатольевич
РАСПУТИН Валентин Григорьевич
РОМАНОВ Константин Константинович (КР)
РЫБНИКОВ Алексей Львович
РАТУШИНСКАЯ Ирина Борисовна
РОСС Рональд
РАНЦАНЕ Анна
РАЗУМОВСКИЙ Феликс Вельевич
РАХМАНИНОВ Сергей Васильевич
РАВЕЛЬ Морис
РАУШЕНБАХ Борис Викторович
РУБЛЕВ Андрей
РИМСКИЙ-КОРСАКОВ Николай Андреевич
РЕВИЧ Александр Михайлович
РУБЦОВ Николай Михайлович
РАТНЕР Лилия Николаевна
РОСТРОПОВИЧ Мстислав Леопольдович
РОГИНСКИЙ Арсений Борисович
РОЗЕНБЛЮМ Константин Витольд
РЕШЕТОВ Алексей Леонидович
РОГОВЦЕВА Ада Николаевна
РЫЖЕНКО Павел Викторович
РОДНЯНСКАЯ Ирина Бенционовна
РИЛЬКЕ Райнер Мария
РОШЕ Константин Константинович
РАКИТИН Александр Анатольевич
РОМАНЕНКО Татьяна Анатольевна
РЯШЕНЦЕВ Юрий Евгеньевич
РАЗУМОВ Анатолий Яковлевич
РУЛИНСКИЙ Василий Васильевич
СВИРИДОВ Георгий Васильевич
СЕДАКОВА Ольга Александровна
СЛУЦКИЙ Борис Абрамович
СМОКТУНОВСКИЙ Иннокентий Михайлович
СОЛЖЕНИЦЫН Александрович Исаевич
СОЛОВЬЕВ Владимир Сергеевич
СОЛОДОВНИКОВ Александр Александрович
СТЕБЛОВ Евгений Юрьевич
СТУПКА Богдан Сильвестрович
СОКОЛОВ-МИТРИЧ Дмитрий Владимирович
СМОЛЛИ Ричард
СЭЙЕРС Дороти
СМОЛЬЯНИНОВА Евгения Валерьевна
СТЕПАНОВ Юрий Константинович
СИМОНОВ Константин Михайлович
СМОЛЬЯНИНОВ Артур Сергеевич
СЕДОВ Константин Сергеевич
СОПРОВСКИЙ Александр Александрович
СКАРЛАТТИ Алессандро
САРАСКИНА Людмила Ивановна
САМОЙЛОВ Давид Самуилович
САРАСАТЕ Пабло
СТРАДЕЛЛА Алессандро
СУРОВА Людмила Васильевна
СЛУЧЕВСКИЙ Николай Владимирович
СОКОЛОВ Александр Михайлович
СОЛОУХИН Владимир Алексеевич
СТОГОВ Илья Юрьевич
СЕН-САНС Камиль
СОКУРОВ Александр Николаевич
СТРУВЕ Никита Алексеевич
СОЛЖЕНИЦЫН Игнат Александрович
СИКОРСКИЙ Игорь Иванович
СУИНБЕРН Ричард
САВВА (Мажуко) архимандрит
САНАЕВ Павел Владимирович
СИЛЬВЕСТРОВ Валентин Васильевич
СТЕФАНОВИЧ Николай Владимирович
СОНЬКИНА Анна Александровна
СИНЯЕВА Ольга
СОЛОНИЦЫН Алексей Алексеевич
САЛИМОН Владимир Иванович
СВЕТОЗАРСКИЙ Алексей Константинович
СКУРАТ Константин Ефимович
СВЕШНИКОВА Мария Владиславовна
СЕНЬЧУКОВА Мария Сергеевна [ инокиня Евгения ]
СЕЛЕЗНЁВ Михаил Георгиевич
САВЧЕНКО Николай (священник)
СПИВАКОВСКИЙ Павел Евсеевич
САДОВНИКОВА Елена Юрьевна
СЕН-ЖОРЖ Жозеф
СУДАРИКОВ Виктор Андреевич
САММАРТИНИ Джованни Баттиста
САНДЕРС Скип и Гвен
СКВОРЦОВ Ярослав Львович
СТЕПАНОВА Мария Михайловна
САРАБЬЯНОВ Владимир Дмитриевич
СЛАДКОВ Дмитрий Владимирович
СТОРОЖЕВА Вера Михайловна
СИГОВ Константин Борисович
СТЕПУН Фёдор Августович
СЕНДЕРОВ Валерий Анатольевич
СВЕЛИНК Ян
СТЕРЖАКОВ Владимир Александрович
СТРУКОВА Алиса
СУХИХ Игорь Николаевич
ТЮТЧЕВ Фёдор Иванович
ТУРОВЕРОВ Николай Николаевич
ТАРКОВСКИЙ Михаил Александрович
ТЕРАПИАНО Юрий Константинович
ТОНУНЦ Елена Константиновна
ТРАУБЕРГ Наталья Леонидовна
ТАУНС Чарльз
ТОКМАКОВ Лев Алексеевич
ТКАЧЕНКО Александр
ТЕУНИКОВА Юлия Александровна
ТАРТИНИ Джузеппе
ТИССО Джеймс
ТРОШИН Валерий Владимирович
ТАХО-ГОДИ Аза (Наталья) Алибековна
ТАВЕНЕР Джон
ТОЛКИН Джон Рональд Руэл
ТРАНСТРЁМЕР Тумас
ТАРИВЕРДИЕВ Микаэл Леонович
ТЕПЛИЦКИЙ Виктор (протоиерей)
ТРОСТНИКОВА Елена Викторовна
ТОЛСТОЙ Алексей Константинович
ТУРГЕНЕВ Иван Сергеевич
ТЕПЛЯКОВ Виктор Григорьевич
ТИМОФЕЕВ Александр (священник)
ТИРИ Жан-Франсуа
ТАРКОВСКИЙ Арсений Александрович
ТЕЙЛОР Чарльз
ТАРАСОВ Аркадий Евгеньевич
ТЕРСТЕГЕН Герхард
ТАЛАШКО Владимир Дмитриевич
ТУРОВА Варвара
УЖАНКОВ Александр Николаевич
УОЛД Джордж
УМИНСКИЙ Алексей (священник)
УСПЕНСКИЙ Михаил Глебович
УЗЛАНЕР Дмитрий
УГЛОВ Николай Владимирович
УСПЕНСКИЙ Федор Борисович
УЛИЦКАЯ Людмила Евгеньевна
ФУДЕЛЬ Сергей Иосифович
ФЕТ Афанасий Афанасьевич
ФЕДОСЕЕВ Владимир Иванович
ФИЛЛИПС Уильям
ФРА БЕАТО АНДЖЕЛИКО
ФРАНК Семён Людвигович
ФИРСОВ Сергей Львович
ФЕСТЮЖЬЕР Андре-Жан
ФАСТ Геннадий (священник)
ФОРЕСТ Джим
ФЕОДОРИТ (иеродиакон) [Сергей Валентинович Сеньчуков]
ФОФАНОВ Константин Михайлович
ФЕДОТОВ Георгий Петрович
ФРАНКЛ Виктор
ФЛАМ Людмила Сергеевна
ФЛОРОВСКИЙ Георгий Васильевич (протоиерей)
ФОМИН Игорь (протоиерей)
ФИЛАТОВ Леонид Алексеевич
ФЕДЕРМЕССЕР Анна Константиновна
ХОТИНЕНКО Владимир Иванович
ХОМЯКОВ Алексей Степанович
ХОДАСЕВИЧ Владислав Фелицианович
ХАМАТОВА Чулпан Наилевна
ХАБЬЯНОВИЧ-ДЖУРОВИЧ Лиляна
ХУДИЕВ Сергей Львович
ХЕРСОНСКИЙ Борис Григорьевич
ХИЛЬДЕГАРДА Бингенская
ХОРУЖИЙ Сергей Сергеевич
ХЛЕБНИКОВ Олег Никитьевич
ХЕТАГУРОВ Коста Леванович
ХОРИНЯК Алевтина Петровна
ХЛЕВНЮК Олег Витальевич
ХИЛЛМАН Кристофер
ХОПКО Фома Иванович (протопресвитер)
ЦИПКО Александр Сергеевич
ЦВЕТАЕВА Анастасия Ивановна
ЦФАСМАН Михаил Анатольевич
ЦВЕЛИК Алексей Михайлович
ЦЫПИН Владислав Александрович (протоиерей)
ЧАЛИКОВА Галина Владленовна
ЧУРИКОВА Инна Михайловна
ЧЕРЕНКОВ Федор Федорович
ЧЕЙН Эрнст
ЧАЙКОВСКАЯ Елена Анатольевна
ЧЕХОВ Антон Павлович
ЧЕСТЕРТОН Гилберт
ЧЕРНЯК Андрей Иосифович
ЧЕРНИКОВА Татьяна Васильевна
ЧИЧИБАБИН Борис Алексеевич
ЧИСТЯКОВ Георгий Петрович (священник)
ЧЕРКАСОВА Елена Игоревна
ЧАВЧАВАДЗЕ Елена Николаевна
ЧУХОНЦЕВ Олег Григорьевич
ЧАВЧАВАДЗЕ Зураб Михайлович
ЧАПНИН Сергей Валерьевич
ЧАРСКАЯ Лидия Алексеевна
ЧЕРНЫХ Наталия Борисовна
ЧИМАБУЭ Ченни ди Пепо
ЧУКОВСКАЯ Елена Цезаревна
ЧЕЙГИН Петр Николаевич
ШЕМЯКИН Михаил Михайлович
ШЕВЧУК Юрий Юлианович
ШАНГИН Никита Генович
ШИРАЛИ Виктор Гейдарович
ШАВЛОВ Артур
ШЕВАРОВ Дмитрий Геннадьевич
ШУБЕРТ Франц
ШУМАН Роберт
ШМЕМАН Александр Дмитриевич (священник)
ШНИТКЕ Альфред Гарриевич
ШМИТТ Эрик-Эммануэль
ШАТАЛОВА Соня
ШАГИН Дмитрий Владимирович
ШУЛЬЧЕВА-ДЖАРМАН Ольга Александровна
ШТЕЙН Ася Владимировна
ШМЕЛЕВ Иван Сергеевич
ШНОЛЬ Дмитрий Эммануилович
ШАЦКОВ Андрей Владиславович
ШЕСТИНСКИЙ Олег Николаевич
ШВАРЦ Елена Андреевна
ШИК Елизавета Михайловна
ШИЛОВА Ольга
ШПОЛЯНСКИЙ Михаил (протоиерей)
ШМАИНА-ВЕЛИКАНОВА Анна Ильинична
ШВЕД Дмитрий Иванович
ШЛЯХТИН Роман
ШМИДТ Вильям Владимирович
ШТАЙН Эдит
ШОСТАКОВИЧ Дмитрий Дмитриевич
ШМЕЛЁВ Алексей Дмитриевич
ШНУРОВ Константин Сергеевич
ШОРОХОВА Татьяна Сергеевна
ШАУБ Игорь Юрьевич
ЩЕПЕНКО Михаил Григорьевич
ЭЛИОТ Томас Стернз
ЭКЛС Джон
ЭЛГАР Эдуард
ЭЛИТИС Одиссеас
ЭППЛЕ Николай Владимирович
ЭПШТЕЙН Михаил Наумович
ЭГГЕРТ Константин Петрович
ЭЛЬ ГРЕКО
ЭДЕЛЬШТЕЙН Георгий (протоиерей)
ЮРСКИЙ Сергей Юрьевич
ЮРЧИХИН Фёдор Николаевич
ЮДИНА Мария Вениаминовна
ЮРЕВИЧ Андрей (протоиерей)
ЮРЕВИЧ Ольга
ЯМЩИКОВ Савва Васильевич
ЯЗЫКОВА Ирина Константиновна
ЯКОВЛЕВ Антон Юрьевич
ЯМБУРГ Евгений Александрович
ЯННАРАС Христос
ЯРОВ Сергей Викторович

Рекомендуем

Абсолютная жертва Голгофы "Даже если Нарнии нет..." Вера без привилегий С любимыми не разводитесь Двери ада заперты изнутри Расцерковление Технический христианин Мифы сексуального просвещения Последие Времена Нисхождение во ад Христианство и культура Что делать с духом уныния? Что такое вера? Цена Победы Сироты напоказ Ты не один! Про ад и смерть Основная форма человечности Сложный человек как цель Оправдание веры Истина православия Зачем постился Христос? Жизнь за гробом Моя судьба Родина там, где тебя любят Не подавляйте боли разлуки Дом нетерпимости Сучок в чужом глазу Необразцовая семья Демонская твердыня Русский грех и русское спасение Кто мы? История моего заключения Мученик - означает "свидетель" Почему я перешла в православие Всех ли вывел из ада Христос? Что дало России православное христианство Право на мракобесие Если тебя обидели, бросили, предали В больничной палате Мадонна из метро Болезнь и религия Страна не упырей "Я был болен..." Совесть От виртуального христианства к реальному Картина мира Почему мои дети ходят в Церковь Божья любовь в псалмах Благая Весть Серебро Господа моего Каждый человек незаменим О судьбах человеческих "Вера - дело сердца" Антирелигиозная религия Пятнадцать вопросов атеистов Христианская жизнь как сверхприродная Можно и нужно об этом говорить Логика троичности "Душа разорвана..." Ecce Homo "Я дитя неверия и сомнения..." Мир, полный добра Крестик в пыли Все впереди Пасхальные письма Как жить с диагнозом Слишком поздно О страхе исповедания веры Единство несоединимого Убитая совесть Об антихристовом добре Чему учит смерть? Из истории русского сопротивления Религиозность Пушкина Тем, кто потерял смысл жизни Свет Церкви Рай и ад О Чудесах Книга Иова Светлой памяти Кровь мучеников есть семя Церкви Теология от первого лица Смысл удивления Начало света Как рассказать о вере? Право на красоту Любовь и пустота Осень жизни



Версия для печати

БЕЖИН Леонид Евгеньевич ( род. 1949)

Интервью   |   Статьи   |   Проза
БЕЖИН Леонид Евгеньевич Леонид Евгеньевич БЕЖИН (род.1949) - писатель, ректор Института журналистики и литературного творчества: Интервью | Статьи | Проза.

Леонид Евгеньевич Бежин родился в 1949 году в Москве, на Арбате. В 1972 окончил Институт стран Азии и Африки при МГУ, а в 1975 аспирантуру этого института. Защитил диссертацию на тему «Китайский поэт IV-V вв. Се Линъюнь и его эпоха». Работал в Государственном музее искусства народов Востока. С 1975 года пишет прозу. В 1979 году в издательстве «Советский писатель» вышла первая книга – «Метро «Тургеневская», а затем книги «Гуманитарный бум», «Ангел Варенька», «Тыквенное общество». Печатался в журналах «Новый мир» (роман «Калоши счастья» и проч.), «Москва», «Октябрь», «Знамя» и другие. В 2003-м вышло в свет главное произведение – двухтомный роман «Сад Иосифа». Лауреат премии имени М.А. Шолохова.

О его творчестве писали Лев Аннинский, Виталий Бабенко, Дмитрий Веденяпин, Игорь Дедков, Борис Евсеев, Анатолий Ким, Ольга Кучкина, Владимир Микушевич, Вадим Рабинович, Александр Фоменко, Евгений Шкловский и другие писатели и критики.

В 1985 году издательством «Молодая гвардия» в серии «Жизнь замечательных людей» опубликована книга «Ду Фу». Издательство «Наука» выпустило книги «Се Линъюнь» (серия «Писатели и ученые Востока») и «Под знаком ветра и потока. Образ жизни китайского художника III-VI вв.» В 1990 году избран главным редактором издательства «Столица».

В настоящее время ректор Института журналистики и литературного творчества (ИЖЛТ).

Леонид Евгеньевич БЕЖИН: интервью

Леонид Евгеньевич БЕЖИН (род.1949) - писатель, ректор Института журналистики и литературного творчества: Интервью | Статьи | Проза.

«ПЕРЕМЕЛЕТСЯ, МУКА БУДЕТ!»

Русский писатель и востоковед, ректор Института журналистики и литературного творчества (ИЖЛТ) Леонид Евгеньевич Бежин пишет в своих книгах не только об истории русской и восточной культуры, но и все время находится в духовных и нравственных поисках. Из-под руки известного прозаика вышло множество рассказов, романов и повестей. Одни люди остались под впечатлением от его работ, начиная знакомство с первыми его книгами - «Метро "Тургеневская"», «Гуманитарный бум» и «Ангел Варенька». Другие начинают с более поздних работ Бежина («Чары», «Костюм Адама») или же вспоминают годы своей молодости, читая роман «Отражение комнаты в елочном шаре». Но всех объединяет одно: чтение «бежинской» литературы никого не оставляет равнодушным.

- Леонид Евгеньевич! Прослеживая вашу творческую деятельность, я обратила внимание, что Вы не только выдающийся востоковед, но и русский писатель и прозаик. У Вас есть как роман-биография великого китайского поэта «Ду Фу», роман-эссе о стиле жизни общества в средневековом Китае «Под знаком «ветра и потока», так и книги связанные с православной тематикой: «Деревня Хэ», «Костюм Адама»... Интересно, как в вас сочетаются эти два тематических направления?
- Я родился и живу в России. Я русский и православный человек. Поэтому было бы неестественно, если бы боль, страдания и проблемы страны, проходили мимо меня. Меня, конечно, это очень задевает. Я не из тех востоковедов, которые могут с головой погрузиться в тему Востока и вокруг себя больше ничего не видеть. Нет. Для меня важно то, что происходит в России, особенно, как для писателя. Поэтому в моих рассказах, романах и повестях, это тоже находит отражение.

- Недавно на одной из тематических дискуссий поднимался вопрос: «Нужны ли православные СМИ?» Ответ, конечно, очевиден. И тут у меня возникает вопрос. Как вы считаете, православная литература сегодня востребована?
- Думаю, что она становится все более и более востребованной. Общество не может сразу и целиком придти к Церкви. Этот процесс движется постепенно. И по мере того, как это происходит – растет интерес к православной литературе. Что говорить? Я замечаю, что даже в метро читают Библию, церковные брошюры на самые разные темы. А метро – это все-таки показатель. То, что читают в метро – отражение того, в чем общество испытывает потребность. Поэтому, мне кажется, что такой процесс будет усиливаться. И за Православием в этом смысле – будущее!

- Знакомясь с вашими работами - поражаешься, насколько все произведения разнообразны! В романе «Костюм Адама» Вы описываете современную жизнь. «Деревня Хэ» - это уже послереволюционные годы: разрушение Храма Христа Спасителя, столкновения тихоновцев и обновленцев и т.д. А в книге «Отражение комнаты в елочном шаре» описаны 50-е годы. Люди читают их и узнают свою жизнь. При этом Лев Аннинский в журнале «Этажерка» за 2004 год писал: «Эпоху принято топтать - и на позднесоветском и на перестроечном этапах. Бежин пытается понять». Что для вас значит выбранная вами тема нового романа?
- Захотелось мне, в конце концов, написать роман о современных днях, о нашем времени и попытался описать ее в романе «Костюм Адама». Понимаете, о сегодняшних днях писать очень трудно, потому что наше время еще не устоялось, не обрело законченные формы! Но я попытался найти какие-то ниточки, которые позволили бы мне это сделать. Для меня очень дорог в этом романе выбранный мною новый образ тюремной старицы. Мы всегда мыслили  православное старчество по-иному! Старчество – это, прежде всего, близость к Церкви, жизнь в келье, затворничество... А только на втором план выдвигались поучения и советы окружающим. Оказалось, что старчество может возникнуть в тюремной камере, в самых жутких и нечеловеческих условиях, поэтому такой образ оказался для меня притягательным. И влияние старицы Нины, одной из героинь романа, распространяется на всех людей, которые с ней как-то соприкасались.

Так же мне хотелось изобразить это время и по другим критериям. Я написал о музыканте, который стал преступником, о монахине, которая пошла по ложному пути и т.д. и т.д. Очень важно показать двойственность современной жизни. Она как некий оборотень, который может принимать самые разные обличия. Именно эту оборотность мне хотелось описать в романе, потому что время, в котором мы живем, мне кажется, скверное, особенно для людей, которые застали прежнюю жизнь, и помнят, что было тридцать или сорок лет назад, когда сохранялись какие-то устои. К тому, что сейчас происходит в стране им очень трудно приспособиться. И это тоже нашло отражение в романе.

- Я обратила внимание, что за 2010 год у вас вышло два романа: «Деревня Хэ» и «Костюм Адама». Много ли времени уходит на создание произведений? Может Вам что-то помогает!?
- Книги помогают! Когда я пишу на какую-то тему, всегда очень много читаю. Уж, если пишу о тридцатых годах, как в романе «Деревня Хэ», то стараюсь все об этом прочитать. Без этого писать невозможно.

На роман уходит чуть больше года. И то, наверное, это был счастливый период. Сейчас все замедлилось. Тогда я написал «Отражение комнаты в елочном шаре» и «Мох», и «Деревня Хэ», и «Костюм Адама». Наверное, это был какой-то взлет. Сейчас я оглядываюсь в прошлое и сам себе немного удивляюсь: «Как это у меня так все вышло?» (смеется). Но как-то вышло!

- Когда я впервые увидела на книжной полке роман «Деревня Хэ», сразу подумала: «А где это?» Сейчас я читаю и по сюжету понимаю, что «Деревня Хэ», это же Рай! Правда? Или каждый может понимать по-своему?
- (Улыбается) Отчасти «Деревня Хэ», действительно, существует за полярным кругом. Там отбывал ссылку Местоблюститель Петр. К нему туда приезжали многие церковные люди. Но в тоже время, мне хотелось придать этому образу обобщенное значение. И в этом смысле Вы, совершенно правы, поскольку в конце романа Деревня Хэ показывается как Рай, где восстановлены разрушенные Церкви, где воскресли убиенные священники… В этом смысле, это прообраз Рая. Мне не удалось побывать в Деревне Хэ, но она существует на самом деле.

- В этом романе главные герои Колдуновы и Костылины. По развитию сюжета вырисовывается внешний и психологический портрет. С каждым знакомите читателя. И создается впечатление, будто герои не вымышлены. Такое же ощущение, в свое время, у меня возникало, когда я читала трилогию «Дети Арбата» Анатолия Рыбакова.
- Должен Вас разочаровать, но это герои вымышленные. Конечно, психологические черточки по отдельности я брал с тех людей, которых знаю. Но в целом, это образы придуманные.

- В романе герои не всегда ладят друг с другом. Отчего у них происходит разлад?
- Потому что люди вообще друг с другом чаще не ладят, чем ладят. Каждый человек, это свой космос, внутренний мир, с трудом совпадающий с миром другого человека. Люди научились эти противоречия скрывать: вежливой улыбкой, жестом, приятным словом. А в тоже время противоречия между даже самыми близкими людьми всегда остаются. И это очень хорошо чувствовали русские поэты. Особенно Тютчев! Он чувствовал эту сторону любви. У него сказано, что любовь – это страшный роковой поединок. Вообще, отношения между близкими людьми всегда очень сложны. И мне всегда кажется, что литература для того-то и существует, чтобы эту сложность в ней показывать и выявлять. Как она еще иначе выявится? В нашем бытовом общении мы не касаемся этих вопросов. Только литературе это доступно. Поэтому я не скрываю эти сложности взаимоотношений, а наоборот стараюсь их всячески показывать и обнажать.

- Костылины скучают по любимому Арбату. Почему вы выбрали именно это место?
- Оно для меня особенно дорого! Я родился на Малой Молчановке на Арбате. Здесь прошло мое детство. Впервые пошел в школу. Раньше она была из красного кирпича, но теперь ее перекрасили. Но это та самая школа, куда я ходил четыре года. Вообще, к Арбату я испытываю особенную любовь, словно это место меня магнитом притягивает. Я до конца не распознал тайну Арбата, но, как мне кажется, тайна Арбата есть. Разные районы Москвы, как маленькие города, со своим неповторимым обликом. Арбат мне всегда представлялся «профессорским» и «литературным». Недаром там жили Цветаева, Белый, в Молочном переулке – Федоров. Вот этих людей притягивал «магнит» Арбата. Это еще одна причина, почему Арбат для меня особенно дорог.

Когда наша семья переехала, для меня это была страшная утрата. После чего на Арбате я стал бывать от случая к случаю. И он от меня в этом смысле отдалился, но в тоже время он от меня никуда не отдалялся, поскольку в душе он оставался маленькой московской родиной. Для меня Арбат очень важен. Благодарю Вас за этот вопрос.

- Можно ли разделить ваши произведения на две категории: ранние и поздние?
- (Улыбается) Можно! Можно, потому что я почувствовал этот перелом тогда, когда мне вдруг открылось, что написанные страницы, которые всем удовлетворяют, можно снова написать и тогда она станет еще лучше! Под влиянием этого открытия я многие вещи просто пересмотрел. На ранние произведения я сейчас смотрю с усмешкой! (смеется). Мне они кажутся и наивными и далеко несовершенными.

- Русский писатель Иван Панкеев недавно сообщил мне, что у Вас есть произведения в «бунинском» стиле. Расскажите об этом периоде творчества!
- Да! Буниным я переболел! Еще со школьных лет я помню собрания сочинений в девяти томах. Я их покупал в книжном магазине на Колхозной площади по дороге в школу. И каждый том для меня становилось потрясением. Ведь тогда Блока, Бунина не знали. До этого был пятитомник, который до моих сверстников не доходил. А здесь все эти жемчужины «бунинского» стиля…. Когда это мне все открылось, я ощутил головокружительное впечатление. Бунин навсегда оставил во мне глубокий след. Возможно, что я стремился ему подражать! (смеется) Даже не знаю насколько успешно, но, наверное, в меня что-то проникало от творчества Бунина.

- Немножко отойду от темы и решусь спросить о жизни Института журналистики и литературного творчества (ИЖЛТ). Как вы считаете, чего не хватает Вашим сегодняшним студентам?
- Сегодняшние студенты – странный народ! Я к ним с любопытством присматриваюсь, но чего-то в них не понимаю. Все-таки они растут в другом времени. Это чувствуется. Чего им не хватает? Возможно, это прозвучит парадоксально, но я бы сказал, что им не хватает герметичности, некой замкнутости! Мы росли в «оранжерейное» время, в воздухе чувствовался пар. А ветер не проникал со всех сторон. Мое поколение в этом смысле тепличное. И мое детство так проходило. А сейчас постоянные ветра им кружат голову! И мне, кажется, что они не всегда находят верные ориентиры. Жалко, что они забывают основы русской культуры, фундаментальные основы русской жизни, в том числе связанные, конечно, с православием. В Церкви ребят очень редко увидишь. Они читают Пелевина, фантастику… Чего они только не читают! Все это нахватано. А устойчивых и жизненных ориентиров, как мне кажется, им не хватает. Хотя, может быть, я смотрю на них из воспитания своего времени! Конечно, за ними будущее. Творческое начало в них есть. Перемелется, мука будет! Я думаю, что в этом можно быть уверенным.

- Спасибо, Леонид Евгеньевич!

Беседовала Анастасия Флаг специально для Интернет-портала «Правкнига.ру»

Леонид Евгеньевич БЕЖИН: статьи

Леонид Евгеньевич БЕЖИН (род.1949) - писатель, ректор Института журналистики и литературного творчества: Интервью | Статьи | Проза.

НА ПОРОГЕ ГУМАНИТАРНОГО ВЕКА
Записки сентиментального историософа


1. Последняя повесть о бездомном холостяке

Духовность и демократия?! Ну уж извольте... Мы еще признаем за демократией некое право на то, чтобы сочетаться со свободой, прогрессом и прочими достижениями либерального гуманизма, но с духовностью у ваших демократов брак невозможен! На эту невесту вы и не посягайте - в православной России у нее издавна был куда более серьезный, основательный и почтенный жених. Монархический консерватизм, он же - исконный русский монархизм. Демократы ему не соперники, потому что он Бога боится, царя чтит, отечеству служит, и народ его за это уважает!..

Столкнувшись с подобным мнением, так и угадываешь рядом с собой рослую, широкоплечую, представительную фигуру в чесучовой тройке, серебряную цепочку, свисающую из жилетного кармана, гладкую, расчесанную, слегка раздвоенную бородку, так и слышишь скрип кожаных ботинок, постукивание папиросы о крышку портсигара, раскатистый смех и иронично-язвительное величание милостивым государем каждого, кто имеет смелость не согласиться с его взглядами. Таков мой воображаемый оппонент, почти не изменившийся с тех времен, когда в России обозначились первые попытки соединить духовность и культуру с демократией. Хотя сам он нынешний, конечно же, никакой не монархист и тем более не консерватор, а бывший коммунист с двадцатилетним стажем, и те, кто его до сих пор поддерживает, держат в руках не иконы Спасителя и Приснодевы, а жалкие бумажные портретики вождей, некогда отрекшихся от Бога, свергнувших царя и разоривших отечество. Парадоксально? Да, парадоксально и загадочно, как и все в сегодняшней России, увязшей на перепутье трех дорог - демократической, имперско-монархической и посткоммунистической - и потерявшейся в заколдованном пространстве между прошлым и будущим.

Поэтому стоит ли удивляться парадоксам и к чему полемизировать, если доводы, аргументы, нравственные принципы ничего не значат и все решает пудовый кулак и луженая глотка! Если все можно и ничего не нужно! Тем не менее я удивляюсь и в полемику вступаю: слишком это важный и наболевший для России вопрос - духовность и демократия. Наболевший, набухший, как кровавый нарыв; вот-вот прорвется, а крови и так достаточно - поэтому лучше полемика! Полемика с чесучовой тройкой, равно как и с теми, кто молится не перед иконами, а перед бумажными портретами. Но вступаю я в эту полемику не для того, чтобы сразу запальчиво возразить, а для того, чтобы сначала согласиться: да, когда-то в женихах у русской духовности действительно ходил консерватизм. Не английский парламентский (такого у нас отродясь не было), а консерватизм в самом крайнем - монархическом (а точнее, цезарепапистском) - выражении.

Сохранилось предание о том, как к преподобному Серафиму Саровскому накануне восстания на Сенатской площади приезжали декабристы, “блестящие офицеры”, под благословение. Старец их с гневом прогнал, а затем подвел келейника Гурия, свидетеля этой сцены, к роднику и сказал: “Вот что они хотят сделать с Россией”. И прозрачный лесной родник - каждый камушек на дне виден - вдруг замутился, камушки скрылись, и вода почернела. Разумеется, декабристы не демократы в нашем понимании и среди нынешних святых отцов второго Серафима, пожалуй, не найдешь, но важно то, что преподобный не благословил.

Те, кто занимался Саровом и Дивеевом, согласятся, что там - духовный корень русской истории последних веков, что Дивеево по чудесам своим - некое инопространство России, где Небо соприкасается с землей. (По преданию, Серафим Саровский в воздух поднимался, когда молился, и в его келье сама собой зажигалась лампадка. Двенадцать раз преподобному являлась Богородица, а чего стоит зеленая ветка с райскими плодами, которыми он угощал - среди зимы! - саровских иноков после одного из таких посещений!)

Многие пророчества Серафима уже сбылись, а предсказывал он и Крымскую войну, и октябрьский переворот, и репрессии, и гонения на Церковь, но Дивеево, как сказочное наливное яблочко на золотом блюдце, показывает не только прошлое, но и будущее. По дивеевским предсказаниям, православие еще возродится и воссияет у нас в России и на престоле воссядет избранный Богом царь. Значит, духовность снова соединится с монархией, словно невеста с законным женихом. А что же сейчас? В том-то и парадокс, что законного жениха у русской духовности сейчас нет, а есть родная сестра - демократия.

От нынешних же претендентов в женихи надо ставни держать на запоре - иначе ночью украдут, тайно обвенчаются, а через год изменят и бросят. Раньше они на такую невесту лишь в щелку забора глазели, но у нас-то заборы повалены, вот они и затаились под окнами, дожидаясь своего часа. А разве они ей пара? - она высокая, статная, чернобровая, с длинной косой, они же все как на подбор конопатые, курносые, да и ростом не вышли, все сплошь мелюзга и коротышки. Иными словами, плохенькие женишки, советские, хотя и величают себя патриотами, консерваторами и монархистами, а чуть поскребешь и крошки сдуешь - увидишь все того же рядового и испытанного коммуняку.

Правда, есть среди них и дядя в тройке - их вожак, атаман, батька, - тот с виду ничего, осанистый и приодеться умеет, но плохо образован, неумен и недальновиден. Да и куда ему женихаться - старик уж по возрасту! Потому-то и не с кем венчаться чернобровой красавице. Но и у младшей сестры ее - демократической России - судьба куда печальнее: кто ж ее замуж возьмет, после того как соблазнил ее некий студент, обещал жениться, а сам погулял-погулял и тихонько в сторону. Тут-то и начинается печальная повесть о демократии и интеллигенции...

И пролог к этой повести - октябрьские 1993 года события в Москве. Вот я раскрываю записную книжку, с которой ходил по центру  4 октября: “...на Новом Арбате слышны автоматные очереди... снятые с рейсов автобусы - к окнам прижаты щиты ОМОНа и МВД... тут же в подземном переходе продают щенков... в переулке Янышева - танки, а рядом торгуют бананами... у здания Румянцевской библиотеки - танки и бронетранспортеры... из бронетранспортера передают водителю военного грузовика кусок спелой дыни... набережная Москвы-реки перекрыта... Тверская перегорожена грузовыми фургонами, из всех магазинов работает только булочная... с балкона Моссовета объявляют о последних новостях из Белого дома... все ждут митинга... в церкви Космы и Дамиана священник читает молитву: “Господи, прости грехи России”...” В конце своих записей за 4, 5 и 6 октября я пометил: “Чудесные золотые осенние дни”. И - “ощущение еще более гнетущее, чем во время первого путча”.

В книжку я наскоро заносил то, чему был свидетелем сам, но дальше Садового кольца меня не пустили (в конце Нового Арбата стояли патрули, а с крыш стреляли снайперы), и остальное я вместе со всеми видел по американскому телевидению. Говорю - американскому, потому что и не разберешь, какое у нас в те дни было телевидение: наше оборонялось, американское же вело передачи. Видел и призывавших брать штурмом мэрию и Кремль, обстрел Белого дома, почерневшего от пожара, и наконец - добровольную сдачу его защитников. Что же после?

Врезалось в память, как ночью за стенкой плакал алкоголик, сторонник Руцкого и Хасбулатова (у нас весь подъезд - сторонники), с горечью повторял: “Все кончилось! Все пропало!” И запомнилась кухонька моих близких знакомых - чай, бутерброды, битком гостей и разговор, конечно же, об октябрьских событиях и о Ельцине, в поддержку которого я высказался... Высказался - и остался в полном одиночестве: один против всех. Тут-то я и почувствовал, что интеллигент (из студентов он или профессоров - не столь важно) порвал с наскучившей ему демократией после десяти лет их тайного сожительства.

Да, да, у нее дома жил, под ее атласным одеялом спал, ее пироги ел, ее орехи щелкал, но порвал, каналья, так и не решившись сделать ей предложение. Иными словами, попользовавшись демократическими свободами, наша интеллигенция - или, скажем осторожнее, некая ее часть - легко демократию предала. Предала потому, что демократия ей практически не угодила, интеллигент же у нас великий практик - не зря в Евангелии сказано, что “сыны века сего догадливее сынов света в своем роде”. Ну какой сын века потерпит, чтобы обратили в прах его скудные, но законные сбережения (у меня самого было десять тысяч на книжке, и я считал себя богачом), потерпит такой политический раздрай и экономический раскардаш! Не угодила - значит, прощай идея!

В этом главная моя мысль: интеллигенция сейчас не просто критикует демократов (их есть за что критиковать), но отказывается от самой демократической идеи. Иначе чем объяснить поразительные метаморфозы, происходящие на моих глазах? Чтобы быть до конца честным, скажу сначала о собственной метаморфозе - метаморфозе центриста, который некогда пытался объективно учитывать противоположные точки зрения, но с тех пор как “русская идея” в высоком понимании В. Соловьева и С. Булгакова была занижена до уровня мордатого лавочника в картузе и поддевке, сдувающего пену с пивной кружки, сплевывающего на мостовую шелуху подсолнухов и призывающего к еврейским погромам, я эту точку зрения учитывать перестал. Уверен, что “русская идея” найдет себе в будущем иных выразителей, об этих же вспомнят с брезгливостью и досадой. Уверен (и это не радужные мечтания), что духовность и демократия все же воссоединятся как родные сестры и мир вступит наконец в то светлое время, которое пророчески предрекали и святые души (не только в Дивееве), и лучшие умы России.

Такова моя метаморфоза, обусловленная отчасти и личными причинами - тем, что я лучше узнал людей (об узнавании - мои статьи в “Литературной газете” “Как я был большим человеком” и “Как я стал свободным гуманитарием”). Теперь упомянем и о метаморфозах в обратную сторону, тем более знаменательных, что это не только метаморфозы от центра вправо, но и от крайне левых прямехонько к крайне правым взглядам. Наверное, и в этом есть что-то личное, иначе не объяснишь, как некий писатель, который был адептом западничества, проповедовал индустриальный романтизм, самозабвенно воспевал технократию и заслужил прозвище “соловей Генштаба”, теперь стал столь же оголтелым адептом низового и предельно опошленного славянофильства, шовинизма и возглавил газету будто бы духовной оппозиции, а другой писатель, некогда разоблачавший комсомол и советскую бюрократию, одним из первых написавший о дедовщине в армии, теперь тоскует об этой системе (надеюсь, не о дедовщине) и охотно сотрудничает с “коричневыми” изданиями!

Все это, повторяю, слишком личное - из разряда того, в чем можно оправдаться лишь перед самим собой. Перед другими не оправдаешься, потому что другой тебя непременно спросит: а как же, братец, принципы, позиция, мировоззрение? Что ты ему на это? “Я против развала!” Но ведь и ассирийская держава рухнула, потому что держалась на крови, - что ж ее теперь восстанавливать! Взгляды менять сразу-то не стоит - еще пригодятся! Нельзя совсем уж без взглядов, без принципов, без мировоззрения! Пропадешь!

Лучше изначально не иметь никакого мировоззрения - тогда можно, наезжая из Парижа, проповедуя сексуальную свободу и наводняя книжный рынок порнографическими романами, выступать на митингах “Трудовой России”. Выступать - и славить “Союз нерушимый” перед ожесточенными, сбитыми с толку стариками с потертыми орденскими планками и растерявшимися тетками с пустыми хозяйственными сумками. Достойнее было бы наоборот: в романах - славить, а перед стариками и тетками - проповедовать. Только за такие проповеди старики и тетки, пожалуй, и бока намяли бы, но, к счастью, романов они не читают, речи же доверчиво слушают, вот и ври им напропалую - авось проглотят...

Однако хватит о личном - поговорим об общественном, или, иными словами, об обратных метаморфозах тех, кто, казалось бы, не изменяя собственному мировоззрению, все же соскальзывает от центра вправо. Сергей Есин, автор незабываемого “Имитатора”, печатавшийся в “Новом мире” и “Знамени”, теперь носит рукописи в “Наш современник”... Руслан Киреев, автор когда-то знаменитого “Победителя”, поначалу увлекший меня идеей нового, изначально отсутствовавшего в России парламентского (на английский манер) консерватизма, недавно резко выступил против Мстислава Ростроповича, не распознав в его поведенческой символике той совестливости и жертвенности, которые делают его выразителем своеобразного “анонимного христианства” (наряду с официальным и катакомбным это тоже форма существования христианства в атеистическом обществе).

О чем свидетельствуют такие метаморфозы? Подсчитаем: на наших глазах сменилось три поколения демократов. Перестройку готовили публицисты (Шмелев, Селюнин и другие), затем к ним на правах официальных экспертов присоединились академики (Шаталин, Абалкин...), но реальную реформу начали прагматики во главе с Гайдаром. При всей несогласованности их действий, при всех различиях меж ними все они были идеалистами в том смысле, что так или иначе служили демократической идее. И вот Гайдар ушел в отставку, идеалисты изгнаны, зато явилось четвертое поколение - чиновники, а с четвертого, как подтверждает история, и вырождается любая реформаторская идея. Мельчится, опошляется, чахнет и глохнет - собственно, это сейчас и происходит, а поэтому чего нам ждать в будущем... Будет у нас и гражданский мир, и материальный достаток, и товары на прилавках, и профессиональный парламент - только идеи не будет, и виноват в этом интеллигент! Виноват, как ни оправдывайся, - о том и повесть...

Познакомился ты с двумя красавицами сестрами - духовностью и демократией, стал бывать у них в доме, чай пить из самовара, пироги с блинами есть, разговоры вести. От старшей сестры - духовности - ты сразу отвернулся: слишком умной тебе показалась, слишком загадочной, даже как бы отрешенной (всё посты и молитвы, а ты и креститься-то не умеешь), и к тому же не слишком потакала твоим капризам, не слишком позволяла хорохориться, кичиться, гордость свою выпячивать, хотя не то чтобы осаживала, а мягко жалела. Ты же такой жалости к себе не терпишь, и потому-то и выбрал младшую сестру, демократию: с ней попроще. Поначалу все складывалось у вас неплохо - ты ей цветы дарил, конфетами угощал, на маскарады возил, ласковые слова шептал на ухо, но как только доверилась она тебе душой, ты ее бросил. Бросил и в другие дома теперь ездишь...

Только счастья своего без демократии все равно не найдешь, так и останешься бездомным холостяком. Из других домов тебя скоро за дверь выставят - там другие женихи нужны. Вот и будешь свой век куковать в одиночку: твоя злая мачеха, тоталитарная система, скоро умрет, детей у тебя нет, и, когда наступят новые времена, никто о тебе не вспомнит, не посочувствует, не пожалеет. Проиграл ты, бездомный холостяк, поэтому и повесть о тебе - последняя...

2. Конец еврокультуры, или Новое солнце над Старым Светом

Признаюсь: я западник, законченный и убежденный. Другой вопрос - в каком роде? Что я, собственно, вкладываю в свое западничество, тут необходимо объясниться.

Читающая публика со мной согласится, если скажу, что так уж у нас принято: изображать западников холодными, сухими, бесстрастными, не способными на возвышенные порывы и т. д. и т. п. Я же западник, потому что люблю. Но не вчерашние газовые фонари и рессорные экипажи на резиновых шинах, дорогой одеколон в причудливом фиолетовом флаконе стиля модерн, вуали, муфты и манто, трости и цилиндры, поданные на отлете в руки швейцару; не сегодняшние авто последних моделей и компьютеры, ксероксы и полароиды, “марсы” и “сникерсы”, но - европейскую культуру от Гомера до Томаса Манна. Я люблю меланхоличного Пруста, чья проза напоена запахами прогретого летнего воздуха, рассеянной в воздухе цветочной пыльцы, носимых ветром лепестков роз, плетеных соломенных кресел и чайного столика, вынесенного на зеленую лужайку; люблю вдохновенного, пленительного, лукавого и скабрезного Боккачо, чья показная фривольность служит лишь осторожным напоминанием о его потаенном благочестии; люблю благоговейную набожность Августина и исступленно-страстные восторги Франциска; люблю печальные скандинавские саги, сохранившие отсветы языческих костров, и опаленные мистическим заревом средневекового христианства рыцарские романы; люблю могучие дубовые рощи вагнеровских опер и “низкорослый кустарник бетховенских сонат”, - восторженно, пылко, нежно, суеверно, с ранних лет и по сию пору, и поэтому мне особенно горько сознавать, что близится конец если не европейской культуры, то еврокультуры уж точно.

Попробуем обозначить разницу между этими двумя понятиями и в дальнейшем вести речь именно о еврокультуре как некоем вторичном образовании, возникающем по тем же неисповедимым законам, по каким обрастает мхом засохший ствол дерева или камень, покрывается ряской стоячая вода, живое религиозное чувство подменяется внешним благочинием и формальным соблюдением ритуала, а высочайший духовный взлет Ренессанса приводит к холодной изысканности маньеризма и рококо. Так чему же конец? Разумеется, те священные камни Европы, о которых писал Достоевский, никто с места не сдвинет, но мох еврокультуры с них должен сойти - красивый, изумрудно-зеленый, пышный, с мелькающими в нем юркими ящерками. Иными словами, многое из того, что мы так восторженно, пылко, нежно, суеверно... - кончается, уходит, утрачивает признаки внутренней жизни и превращается в засохшую мумию, муляж, манекен. Короче, закат Европы...

Ну, это мы уже слышали, об этом читали! - с облегчением вздохнут большинство читателей. Все это перепевы Шпенглера, Ницше и Тойнби, которые еще сто лет назад предсказывали закат Европы, гибель западного мира. Предсказывали - и что же? Этот обреченный западный мир не только не погиб и не распался, но и обрел невиданную индустриальную мощь, добился политической стабильности, повысил жизненный уровень и сейчас неуклонно движется к окончательному единству, к созданию соединенных штатов Европы! А вы тут с вашими доморощенными пророчествами и кухонными прогнозами! Именно такие возражения я предвидел, и ответ на них у меня заготовлен заранее. Да, Шпенглер, Ницше и Тойнби творили на закате Европы, но они не видели солнца! Того рассветного, сияющего, золотого, которое ныне восходит. Поэтому им и казалось, что и они погибли, и вся европейская культура гибнет. А погибала-то не великая европейская, а лишь еврокультура - та, которая вполне достойна объединенной Европы.

Достойна и, так сказать, соответствует по духу... Я придерживаюсь того мнения, что объединенная Европа в наших условиях - такое же искусственное, двойственное и вторичное образование, как и еврокультура, - отсюда и соответствие, или, вернее, несоответствие, метафорически обозначаемое нами образами горы и мыши (надеюсь, читатель без труда вспомнит иносказание о высокой горе, родившей маленькую мышь). Вот я и боюсь, что возведенная на месте старой Европы искусственная - из стекла, бетона и пенопласта - гора произведет на свет мышь, которая усядется на вершине, будет попискивать и дрожать мелкой дрожью, пока ее не схватит и не унесет в когтях какой-нибудь стервятник. Думаю, понятно без объяснения, что в данном случае мышь — это та самая еврокультура, процесс образования которой развивается параллельно процессу объединения Европы. Параллельно и разнонаправленно: если объединенная Европа движется к началу, то еврокультура - к концу. Более того, готов утверждать, что сама идея политического объединения в наших условиях - ярчайшее свидетельство культурного кризиса.

Почему? Конечно же, вовсе не потому, что идея плоха, напротив - идея прекрасна, гуманна и прогрессивна, но ее воплощение требует высочайшего уровня нравственности, духовности и культуры, поддерживаемого некоей авторитетной инстанцией, европейским синклитом, подобным тому, о котором писал в “Розе Мира” поэт и мыслитель Даниил Андреев. Этот синклит бдительно следил бы за тем, чтобы во главе объединенной Европы не встали злые силы - такие, как Сталин, Гитлер и Муссолини, тоже своего рода объединители. А где у нас инстанция, способная взять на себя такую роль, где синклит, состоящий из пророков и властителей дум? Нет авторитетного синклита, да и гениев, пророков, людей безукоризненной нравственной репутации почти не осталось: опустела Европа.

Где найдешь особняк под черепичной крышей, окруженный забором из жимолости, чтобы благоговейно прочесть имя на медной табличке, подергать за дверное кольцо, неуклюже представиться горничной, уронить пальто перед швейцаром и ринуться в кабинет со скатанной в трубочку заветной рукописью, дневником или восторженным посланием? Понимаем ли мы до конца, что живем в отсутствие Швейцера, Эйнштейна, Томаса Манна - иными словами, в условиях заниженного личностного масштаба? Сейчас в Европе заправляют политики - президенты, министры, главы департаментов, спикеры парламентов. Устраиваются дебаты, выступают ораторы, проводится обмен мнений. При открытых дверях... за закрытыми дверьми. И двери-то непременно высокие, в дворцовом стиле, с орнаментом, инкрустацией, и диваны с резными спинками на изогнутых ножках, и стены с гобеленной обивкой, и картины старых мастеров в золоченых рамах... Одним словом, обстановка самая европейская, но вместо того чтобы принять форму проповеди, духовного кредо, нравственного манифеста, идея объединения принимает форму меморандума, протокола, коммюнике. Скрипят перья, дробно стучат пишущие машинки, попискивают компьютеры, и так выходит, что Европа объединяется, а культура молчит.

Молчит - как будто и нет ее, как будто и она поменяла свободную блузу Рембрандта и вагнеровский берет на дипломатический фрак, отутюженный сюртук конторского клерка и министерский портфель, и вот тут-то убеждаешься, что все самое великое, пророческое, дерзновенное в европейской культуре было создано еще тогда, когда об объединенной Европе еще никто не помышлял и все гении и властители дум ютились в маленьких княжествах, герцогствах, графствах, землях, и даже олимпиец Гёте довольствовался скромной ролью министра захудалого веймарского двора... Казалось бы, никакого простора для ума, никакого обмена информацией, никакой среды для духовного общения, а вот на тебе - и “Фауст”, и “Божественная комедия”, и “Гамлет”! Какой всеевропейский, всемировой размах и охват при изначальной связи с местными условиями, обстоятельствами, нравами! На нынешнем же всеевропейском интеллектуальном просторе рождается лишь то, что способно размахнуться на размер герцогства или графства и охватить своим влиянием лишь некую местность, участочек, уголок Европы, да и то при условиях соответствующей рекламы. Одним словом, бестселлер, для которого сто тысяч экземпляров - уже огромный, фантастический, почти невероятный тираж!

Так что же такое “евро” - разрозненная культура бестселлеров и ничтожных тиражей? Культура полнейшего одиночества при массовой коммуникации? Культура неведения при информационном буме? Культура кромешной тьмы при сияющих неоновых огнях? Возможно, читатель обнаружит в ней сходство с массовой культурой и даже попытается отождествить эти явления, с чем я бы, пожалуй, не согласился: это слишком упростило бы картину. Та, которую мы именуем массовой (собственно, недокультура, хотя и возникшая на основе “евро”, сама же “евро”), - безусловно культура, но особого рода. Некоторые из определений для нее уже имеются: рационалистическая, позитивистски окрашенная, исповедующая скепсис, сомнение и иронию, психологически изощренная, пронизанная эротикой и мистикой (но не метафизикой!) - как видим, определений достаточно, но я бы в дополнение назвал ее плотной, непросветленной, непроницаемой для духовных свечений, наглухо закрытой для сквозящих отблесков иного, сверхфизического мира. В целом это культура эссенций, искусственно сгущенных запахов, синтезированных ароматов, иллюзий и галлюцинаций, подчас правдоподобных до полного совпадения с реальностью, культура психологического анализа, тончайших натуралистических наблюдений, исследовательских порывов в самые разные сферы конкретных знаний и проч. и проч., но не культура веры, молитвы и духовного опыта. Иначе говоря, это изумительный спектакль, поставленный на сцене с прекрасными декорациями, создающими иллюзию реальной обстановки, с искусным освещением, великолепными костюмами и неподражаемой игрой актеров, делающих все как в жизни, спектакль, но не мистерия, участники которой не играют, а реально соприкасаются с потусторонним, трансфизическим миром. Реально - как Гамлет, общавшийся с призраком...

Сейчас наступает такое время, когда надо уносить со сцены картонные декорации, снимать театральные костюмы, сдавать в гардеробную костюмерную бутафорский реквизит, гасить софиты - время мистерий, а не спектаклей. И называться они будут не “Закат Европы”, как некогда у Шпенглера, а “Рассвет над Европой”, потому что над Старым Светом - тут я хочу сказать главное - должно взойти новое солнце!

Где же оно? Старое солнце нам как будто худо-бедно, но светит. А новое солнце - что это? И где оно взойдет? Как и положено солнцу, на востоке, восток этот христианский. Говорю это как русский православный европеец. Именно возродившемуся христианству суждено воссиять в начале нового века - в этом сходятся и эсхатологические предсказания старцев, монахов, пустынников, и прогнозы философов, и чаяния поэтов. Иоанн Кронштадтский предвидел восстание мощной России - “еще более сильной и могучей. На костях вот таких мучеников, помни, как на крепком фундаменте, будет воздвигнута Русь новая - по старому образцу; крепкая своей верою в Христа Бога и во Святую Троицу” (выписываю из книги “Россия перед Вторым Пришествием”, 1993).

В ноябре 1917 года Вячеслав Иванов писал, воссоздавая строй русского духовного стиха:

Знаю, Господи, - будет над Русью чудо:
Узрят все, да не скажут, пришло откуда.
И никто сего чуда не чает ныне.
И последи не сведает о причине.
Но делом единым милости Господней
Исхищена будет Русь из преисподней.
Гонители, мучители постыдятся;
Верные силе Божией удивятся,
Как восстанет дивно Русь во славе новой
И в державе новой, невестой Христовой.


Взойдет солнце обновленной христианской духовности, и заструится, забрезжит тот удивительный и чистый свет, в котором распадется культура эссенций, иллюзий и галлюцинаций и волшебно образуется, подобно морозному узору на стекле, иная культура - веры, молитвы, духовного делания, культура, которая не отменит нашей способности ценить психологизм, завершенность формы, пластику языка, отточенность стиля, но вместе с тем дарует новую способность - видеть невидимое и слышать неслышимое. Способность, соединяющую нас со второй - духовной - реальностью, с тем сказочным царством, которое Христос называл Царствием Небесным. В его сиянии восстанет великая многовековая европейская традиция - традиция Августина, Франциска, Данта, Петрарки, Шекспира и Гёте - и волшебно обозначатся светлые контуры новой. Какой она будет, мы не знаем, но она будет такой же великой, ибо подлинное величие - в духе любви и жертвы, милосердия и всепрощения.

Так я считаю как западник, человек, который искренне любит европейскую культуру, но по законам мистерии, требующим искренности во всем, я должен признаться, что я и славянофил. Да, да, законченный и убежденный - не потому, что противопоставляю Россию Западу, а потому, что Россия - часть Европы и у них общее духовное солнце - Христос. Под этим солнцем Августин и Франциск  - братья Сергия Радонежского и Серафима Саровского, а Толстой, Достоевский и Пушкин - единомышленники с Гёте, Петраркой и Дантом. Это солнце одинаково светит и православным, и католикам, и протестантам - всем народам, населяющим Европу. У этих народов общая вера, общая историческая судьба - значит, и рассвет у них должен быть общим...

3. На пороге гуманитарного века

Кажется, к этому невозможно привыкнуть: неужели через каких-нибудь восемь лет нынешний XX век станет прошлым, а XIX, который мы привыкли считать нашим прошлым веком, - аж позапрошлым, принадлежащим далекой истории? И не только век, но и тысячелетие: сейчас мы живем во втором, а будем жить в третьем. Ударит двенадцать, мы, собравшиеся за столом, у наряженной и усыпанной блестками елки, поднимем бокалы с прозрачным голубым шампанским, произнесем с шутливой беспечностью: “Ну, с Новым годом!” - и ступим в XXI век и одновременно с этим в третье тысячелетие. Непостижимо! Мы и в XX веке толком пожить не успели, а ему на смену уже... Не успели - даже если родились в самой середине века, в 40-е или 50-е годы. Прикинем: сначала детство, пора бессознательная, затем отрочество и юность - время формирования характера, взглядов, принципов, мировоззрения, и вот когда характер сформировался (если жизнь мерить семилетиями - годам к двадцати одному или двадцати восьми) - казалось бы, и осознать сопричастность веку, духовно и психологически освоиться в нем, почувствовать его изнутри и обжить, как мы обживаем комнаты нового дома, а он уже на исходе, истачивается, истаивает и чернеет, словно последний мартовский снег. Чернеет - отсюда и то тревожное, гнетущее, апокалиптическое предчувствие, которое всегда сопутствует концу тысячелетия и закату века. Так было и в иудео-эллинском мире времен земной жизни Господа, так было в средневековой Европе накануне второго тысячелетия, и нечто подобное мы испытываем сейчас, накануне третьего...

Конец света уже не раз предсказывался - во многих странах и в разные эпохи, - земля от этого не разверзлась, города не обращались в прах и человечество не проваливалось в геенну огненную. Значит, и на этот раз обойдется? Обойдется, чего там! - можно спокойно жить дальше. Этот грешный мир еще миллион лет простоит! Но наиболее вдумчивые и чуткие из верующих рассуждают иначе: у Бога “тысяча лет как один день”, сроки нам неизвестны и нет смысла их заранее высчитывать. Надо жить, молиться и творить добрые дела, положившись на волю Божию.

И все же как относиться ко всему, ныне совершающемуся, нам, людям, которые не только верят, но и пытаются осмыслить социокультурные, историософские и духовные процессы в категориях этики и гуманитарных знаний? Начнем, пожалуй, с вопроса о том, каким же он был, наш удивительный и ужасный век, в чем его главная особенность. Хотя он еще не кончился, но определение ему давно найдено - век техники, индустрии, эпохальных научных открытий. Вспомним технократическую эйфорию и индустриальный энтузиазм начала века: автомобили, самолеты, телефоны, электрические лампочки... Кумирами общества были затворники ученые, склонившиеся над ретортами и физическими приборами и заполняющие страницы тетради столбцами своих расчетов, и смельчаки пилоты в кожаных шлемах и защитных очках, дерзнувшие подняться в небо на неуклюжих крылатых этажерках. Кумиров славили, им рукоплескали, о них писали газеты, их озаряли магниевые вспышки фотографов, и на волне всеобщего воодушевления и оптимизма возникало предчувствие небывалых перспектив, которые открывала техника, золотого века индустриального прогресса и благополучия всего человечества. Предчувствие, воплощенное в художественную форму гением Жюля Верна и Герберта Уэллса - фантастов и мечтателей, впрочем, ненадолго опередивших век в своих прогнозах, поскольку научная мысль оказалась смелее художественной.

Смелее, богаче - и плодотворнее. Запомним это и двинемся дальше. Последовали еще более ошеломляющие открытия в области ядерной физики, была сформулирована теория относительности, началась подготовка к освоению космического пространства. Ошеломляющие и по своему теоретическому значению, и по возможностям практического применения: человечество овладело новым мощнейшим видом энергии, освободившейся из расщепленного атомного ядра. Эта энергия разве не символ века? Однако не менее символично и то, что веком была разбужена и невиданная социальная энергия - энергия огромных человеческих масс.

История принимает характер массового действа, заставляющего предположить, будто некий высший разум, устав от разнообразия форм, в которых человечество выступало на исторической сцене, стал формовать из него однородные монолиты, наделенные гигантскими зарядом. В соединении же двух видов энергии - физической и социальной - кроется одна из неразгаданных загадок века. Поэтому постараемся вникнуть в его смысл и постичь хотя бы тот факт, что цепная реакция при делении атомного ядра, порождающая взрыв чудовищной силы, причудливо совпадает с цепной реакцией в сознании толпы, которая приводит к таким явлениям массового гипноза, как коммунизм, фашизм, геноцид и прочие зловещие призраки XX века.

Итак, постараемся... В XX веке, как известно, стремительно выросло население земли, настолько стремительно, что вслед за теорией расовых различий человечества, оправдывающей колониальный захват и грабеж, родилась теория, объясняющая все беды человечества - голод, войны и революции - его постоянно умножающейся численностью. Независимо от того, верна или нет эта теория, следует признать, что увеличение численности вызвало и качественные сдвиги в сознании человечества, утрату и изменение смысла многих традиционных понятий. И прежде всего тех, в которых человечество мифологизировало собственную историю.

То, что раньше, во времена добропорядочной старой Европы и тихой, созерцательной Азии, называлось нацией и государством, приобрело черты транснациональных и трансгосударственных образований, и веками складывавшееся понятие “народ” было вытеснено понятием “массовое общество”. Соответственно изменился и статус того, кто возглавляет и ведет свой народ: бывший монарх как фигура почти священная, избранник и помазанник Божий, своеобразный регулятор и проводник высших энергий, или всенародно избранный президент, олицетворяющий собою гуманитарные начала конституционной свободы и демократии, стал политическим вождем, или лидером, совершенно иной фигурой, призванной возглавить не столько народ (во всем богатстве содержания этого понятия), сколько однородную человеческую массу. А человеческая масса, обожествляющая своего вождя, это и есть тоталитаризм независимо от того, кем он создан - Лениным, Гитлером, Сталиным, Мао Цзэдуном или Пол Потом.

Гитлер и Сталин, как свидетельствует история, были чрезвычайно близки к созданию атомной бомбы. Близки и лишь чуть-чуть не успели. Не успели, но если бы... Легко себе представить, что ожидало человечество, если бы два вида энергии соединились в буквальном смысле. Бомбу же первыми взорвали американцы - сверхиндустриальная нация, овладевшая энергией расщепленного атомного ядра, но при этом не позволившая скопиться в своих недрах разрушительной социальной энергии: защитой от тоталитаризма послужили вековые традиции конституционной свободы и парламентской демократии. Поэтому общемировая трагедия обернулась только трагедией двух японских городов - Хиросимы и Нагасаки. Двух маленьких городов, ставших первыми жертвами ядерного взрыва, но ведь и это трагедия, причем свершившаяся, состоявшаяся, а не гипотетически предполагаемая. Иными словами, в мире это было — значит, конституционная свобода и демократия оказались недостаточной гарантией, недостаточной силой, способной сдержать зло. В таком случае, спрашивается, в чем же эта сила и в чем эта гарантия?

Можно было бы ответить на этот вопрос так, как отвечали лучшие умы человечества всех веков: в добре, в истинной вере, в служении высшим духовным началам. Но XX век требует особого ответа, и поскольку зло приняло в нем формы иллюзорного технического прогресса, воплотилось в культе рационального начала и абсолютизации точных знаний, добро должно быть гуманитарным, восстанавливающим утраченные ценности религии, философии, искусства и литературы. Такое понимание добра уже обозначилось в нашем сознании, и мы стоим у истоков движения, которое я бы назвал гуманитарным ренессансом.

Даст Бог (и я на это надеюсь), итальянские мальчишки, разносчики газет и посыльные в лавках, в скором времени снова будут насвистывать мелодии классических опер, как это было во времена Россини и Верди, почтенные немецкие пивовары, наполняющие пенистой струей тяжелые кружки, - с партитурой в руках слушать оперы Вагнера и симфонии Брамса, английские клерки с белоснежными манжетами и расчесанными на прямой пробор волосами - встречать посетителей цитатами из Шекспира, а французские цветочницы и модистки - читать наизусть Вийона и Шенье. Кумирами общества вновь станут чудаки гуманитарии, штудирующие в библиотеках Платона, устроившиеся на ступенях храма с томиком Библии или проповедующие Христа у центрального городского фонтана, где катаются на велосипедах дети и дремлют на лавочках их седые няни. И глядишь, наша рука тоже потянется и к Платону, и к томику Библии, а главное, изменится наше представление о жизни и самих себе: мы поймем, что наше существование подчинено более высоким задачам, чем накопление материальных благ, стремление к комфорту, поиск удовольствий и достижение той приятности, о которой так мечтал главный герой повести Толстого “Смерть Ивана Ильича”. Очень уж ему хотелось устроиться в жизни, чтобы все было в высшей мере приятным - приятная обстановка в комнате, приятные мысли, приятные отношения с женой, приятное общение со знакомыми и сослуживцами, и вот вроде бы все достигнуто, все есть, есть, но Иван Ильич внезапно заболевает раком и, сознавая неизбежность конца, вместе с физическими страданиями испытывает мучительные страдания от мысли, что жил он не так, без истинной цели и смысла, и поэтому жизнь его прошла зря. Хотя Толстой впрямую об этом не говорит, мы угадываем в его герое несчастного сына материалистического, индустриального века (так же, впрочем, как и в самом Толстом, проповедовавшем добро, но не признававшем таинства евхаристии и всей мистической символики христианства), и мучившие его сомнения - а правильно ли он живет? - неизбежно должны разделить те, для кого технический прогресс заслонил истинно гуманитарные ценности.

Толстой писал свою повесть накануне XX века, и вот этот век на исходе. Что же ждет нас в будущем веке? Каким он будет - век, с которого начнется новое тысячелетие? Думается, что он будет гуманитарным, но не в том обычном значении, в каком был гуманитарным XIX век, а в том сокровенном значении, в каком был I век первого тысячелетия - великий век христианства, расширивший гуманитарность античных философов, вавилонских магов и ветхозаветных пророков до масштабов вселенского сострадания, милосердия и жертвы. Расширивший - и возвысивший: такие же задачи предстоят и XXI веку - задачи апостольские, заключающиеся в том, чтобы распространить по миру благое гуманитарное веяние.

Если XX век прошел под знаком сомнений апостола Фомы, которому понадобилось вложить персты в раны Иисуса, чтобы убедиться в его воскресении, то XXI пройдет под знаком Петра и Павла, основавших новую Церковь и пронесших немеркнущий факел евангельской истины по всему миру. Распространится и на мировую политику, возродив в ней идеи Священного Союза, некогда созданного императором Александром I и объединившего - на духовной основе - государства Европы. Распространится и на мировую духовность, прежде всего европейскую, которая вспомнит о своем великом гуманитарном прошлом, но вспомнит не так, как Вагнер и Ницше, воскресившие национальный миф, чтобы провозгласить о том, что “Бог умер”, а так, как Дант выбирал в вожатые Вергилия, как романтики вспоминали о готике, как в классической немецкой философии оживал гуманитарный пафос средневековых схоластов.

Кто знает, быть может, гуманитарный ренессанс Европы суждено возглавить именно России - стране, распявшей себя на кресте коммунистической утопии, прибитой к ней ржавыми гвоздями тоталитарного режима, увенчанной терновым венцом атеизма, а теперь воскресающей к духовной жизни. Воскресающей - и помогающей воскреснуть другим. Не в том ли судьба России, что она приняла на себя грехи мира, чтобы спасти этим мир, или, словно самоотверженный врач, привила себе палочки неведомой болезни, чтобы переболеть ею, прометаться в бреду и горячке, но зато найти средство для ее лечения? Вот и теперь побеждена не только сама болезнь - тоталитарная чума, но и найдена причина того состояния мира, которое к ней приводит: избыток индустриальной углекислоты и недостаточность гуманитарного кислорода.

Поэтому как реакция на индустриальный бум XX века в XXI (таков мой прогноз) возникнет широкое, охватывающее весь мир экологическое движение. Планета начнет очищаться - как город очищается весной от остатков грязного, ноздреватого снега, который грузят на самосвалы и с высоких гранитных набережных сбрасывают в реки. Сбрасывают, чтобы проститься. Вот так же и мы простимся с дымом фабричных труб, радужными нефтяными пятнами в море, удушливыми выхлопными газами и радиоактивным свечением атомных электростанций. Вместо этого вокруг зазеленеют поляны, ветер всколыхнет густые травы, закружится пух одуванчиков над лесными оврагами, дохнет прохладой от замшелых валунов, застучит дятел по звонкому стволу березы, вдали таинственно отзовется кукушка, большеголовые стрекозы пронесутся на прозрачных крыльях, виолончельной струной басовито загудят шмели, и человечество вновь испытает утраченную радость - просыпаться от крика петуха, умываться ключевой водой и пить из простой деревенской кружки парное молоко.

Если для XX века экология была наукой, то для XXI она станет способом жизни, и человек не только теоретически - через призывы и манифесты, - но и практически соединится с природой. Соединится, верный своему гуманитарному призванию. Это же призвание приведет его к Богу — не книжному, а живому, такому же, как зеленеющие под солнцем поляны, волнующиеся под ветром травы и кружащийся пух одуванчиков. Природа же и Бог разбудят в человечестве новые творческие силы, которые будут направлены не только на служение точным наукам, техническому прогрессу и индустрии, но и на создание великих произведений искусства и литературы. Мы, собственно, уже забыли, что это такое - подлинно великие произведения. Нам, свидетелям эпохальных открытий в области физики, кибернетики, генетики и прочих наук, трудно себе представить, что значит жить в одну эпоху с непревзойденным творцом, испытывать влияние необыкновенного художественного дара, быть современником гения или пророка. Так же как и физическую материю, XX век подчинил искусство делению, распаду, разложению на составные элементы (недаром его выразителями стали Пикассо и Дали, всякого рода и калибра формалисты и постмодернисты). XXI же век, очевидно, должен вернуться к органическому художественному синтезу. В XXI - хочется думать - появятся музыканты, художники и писатели, чей дар будет соразмерен гению Толстого, Гёте, Шекспира, Бетховена, Рембрандта. И тогда в противоположность техническому XX веку новый век назовут столетием искусства.

Думать, надеяться, верить, любить - с этим желанием мы стоим на пороге и стучимся в двери будущего века, будущего тысячелетия...

Источник: ЖУРНАЛЬНЫЙ ЗАЛ.

Леонид Евгеньевич БЕЖИН: проза

Леонид Евгеньевич БЕЖИН (род.1949) - писатель, ректор Института журналистики и литературного творчества: Интервью | Статьи | Проза.

ОСТРОВ ДОЛЖНИКОВ
Притча


И Я говорю вам: сотворите себе друзей богатством неправедным… Евангелие от Луки (16. 9)

1
В голове не укладывалось, как могло случиться это несчастье: то ли неотложка запоздала, то ли сами родители поздно спохватились, и теперь - страшно подумать! - потеряли самое дорогое. Агафоновы были потрясены, когда узнали по телефону о случившемся, и так растерялись, что и о Боге не сразу вспомнили.

Отец Валерий позвонил, чтобы спросить, не собираются ли Одинцовы на дачу и не привезут ли оттуда старый обогреватель, ватное одеяло и кое-что из одежды. Сентябрь выдался холодный, с утренними заморозками, оставлявшими на лужах сухой ледок, а в Москве еще не топили.

Он начал разговор с обычных вопросов, которые задаешь людям, с которыми встречаешься не каждый день, хотя и расстаешься ненадолго: “Как поживаете? Что слышно?” И добавил уже свое: “Какие еще новшества предложат нам господа экуменисты?” Он ожидал услышать в ответ привычное: “Спасибо, потихоньку. Ну, а чем порадуют господа ревнители устоев, приверженцы старины, суровые и грозные ортодоксы?”. Но тут насмешливая, лукавая, спрятанная в бороде улыбка, не позволявшая заподозрить в нем сторонника сомнительных новшеств, вдруг сползла с его лица, глаза под стеклышками очков часто заморгали, лицо стало глуповатым от сознания неуместности взятого тона, и он чужим, хриплым, срывающимся от волнения голосом произнес: “Какой ужас... невероятно!”

Матушка Полина, убавив звук под светящимся экраном (ох, уж эта реклама!), развернулась к нему в кресле, отложила недовязанный чулок и, бледнея своим круглым, розовым, с молочным отливом, лицом, перекрестилась и взялась за сердце: “Что, Господи?”

Как самые близкие и давние друзья Одинцовых, помнившие их дочь запеленутой, завернутой в одеяльце и лежавшей в коляске, Агафоновы испытывали высшую степень сочувствия, и казалось, что несчастье подкосило их самих, настолько они привыкли разделять с Одинцовыми все радости, горести и заботы.

Отец Валерий и Левушка Одинцов дружили с университета, вместе слушали последних старых профессоров, которых иной раз под руки доводили до кафедры, но стоило им трубно высморкаться, крякнуть, насадить на нос пенсне, отхлебнуть из граненого стакана крепкого чая и начать: “Ну, милостивые государи...”, как зал замирал в немом восторге, наступала благоговейная тишина, и до конца лекции милостивые государи сидели не шелохнувшись.

Слушали вместе, понимали же по-разному: возможно, поэтому после университета их пути разошлись. Один принял сан и получил приход в полуразрушенном храме (хоть и на окраине Москвы, но не за кольцевой дорогой), другой решил добиться успеха в коммерции. Решил то ли по примеру дедов и прадедов, заволжских купцов и промышленников, чьи пароходы разгружали трюмы на пыльных, пропахших дерюгой и мешковиной пристанях Ярославля и Астрахани, то ли по собственной прихоти и желанию доказать, что он способен заниматься делом, к которому не испытывает никакой склонности.

Решил и быстро преуспел - стал, что называется, ворочать деньгами и прокручивать дела.

Однако дружба их от этого не пострадала: Одинцовы бывали у отца Валерия на воскресных службах, прилежно кланялись, крестились, ставили свечи и даже причащались - все, кроме Левушки. Тот вечно увиливал, ускользал под разными предлогами, шарахался как черт от ладана, оправдываясь тем, что ему неловко исповедоваться другу, или ссылаясь на то, что еще не подготовился, не созрел для такого важного шага. Мол, при безбожной власти воспитывался, красный галстук носил, на пионерских линейках под звуки горна салютовал: чего вы хотите?! Отец Валерий не торопил, не настаивал, хотя ему было досадно, что Левушка глух к его призывам и не спешит воцерковляться, как называли они с матушкой единственно правильную и истинную, по их мнению, форму приобщения к вере. К церковным таинствам и обрядам Левушка относился с прохладцей и на литургии изучал потолки, наверняка думая об аренде склада, оптовых закупках и прочих мнимо неотложных делах (подлинно-то неотложные совсем другие!).

После литургии Агафоновы приглашали Одинцовых к себе на чай - в построенный во дворе храма бревенчатый домик с кирпичным низом, крыльцом и застекленной террасой. Тикали ходики, пыхтел закипавший самовар, мягко ступала по половикам пушистая кошка, выгибая спину, поднимая лапу, словно стряхивая с нее искорку электрического тока. На кружевной дорожке, покрывавшей комод, краснели деревянные пасхальные яйца с литерами “ХВ” в медальонах. При этом каждый из друзей говорил о своем, наболевшем: отец Валерий о происках экуменистов и обновленцев, брожении внутри церкви, враждующих группировках (и среди обновленцев, и среди ревнителей), склоках и дрязгах, а Левушка - о курсе рубля, биржевых торгах, лопнувших трестах, прогоревших банках и разоренных вкладчиках.

Дети в это время тоже шептались о своем. И, что удивительно, дочь не воцерковленного Левушки, сноба и вольтерьянца, тянулась к пасхальным яйцам, рыночным свистулькам, неваляшкам и матрешкам, украшавшим комод и буфет, а ее воспитанная в благочестии подруга крутилась у зеркала, примеряя ее колечки, амулеты на цепочках и вделанные в браслет часики. Словом, девочки вместе росли, дружили, соперничали, друг другу подражали, и родители на лето снимали для них дачу у одних хозяев.

2

И вот эта чудовищная нелепость - простуда, обернувшаяся воспалением легких... Люди церковные, лишенные интеллигентских предрассудков, Агафоновы недолго думали, рядили, гадали, в какой форме предложить Одинцовым помощь и поддержку. Избегая пустых соболезнований (Левушка с женой сами понимают, что друзья разделяют их горе), матушка Полина своим певучим, мягким и в то же время решительным голосом приказала: “Звоните в любую минуту”, а отец Валерий был немедленно послан к Одинцовым, чтобы их утешить, укрепить духом и по-христиански им помочь - не только врачующим словом, но и делом.

Готовность Агафоновых именно к такой помощи сослужила хорошую службу. В чем-то находчивые, удачливые и предприимчивые, а в чем-то на удивление наивные и непрактичные, Одинцовы без них просто пропали бы. Горе совершенно подкосило, сломило, парализовало их, и, будучи не в состоянии что-либо предпринять, они либо запирались в разных комнатах, чтобы не слышать прорывавшиеся сдавленные рыдания и всхлипы друг друга, либо с сухими глазами, уставленными в одну точку, сидели рядом при потушенном свете, словно статуи.

Отец Валерий сменил Левушку в организации печальных формальностей: его ряса всегда магически действовала на вымогателей и волынщиков. Конечно же, и отпевали Любочку в его храме. Тонкому голосу отца Валерия, читавшего молитвы за упокой, вторило под куполом слабое, невнятное эхо, под очками у него блестели слезы и изо рта вырывался пар: в нетопленой церкви было по-зимнему холодно...

После похорон матушка Полина, закатав по локоть рукава, убрав волосы под косынку и подоткнув юбку, взяла веник, тряпку, ведро и навела у Одинцовых образцовый порядок. Она сама сварила им обед, накормила, умным и трезвым внушением вывела их из забытья: “Уныние - худший грех. Надо, надо очнуться, мои дорогие!” Участие друзей настолько запало беднягам в душу, что, едва оправившись и придя в себя, они, как только могли, благодарили Агафоновых. Тем даже было неловко, совестно, и они уверяли, что это их христианский долг и они не сделали ничего необычного, для Одинцовых же экзальтированная благодарность и вера в людскую отзывчивость оставались последней ниточкой, связывавшей их с жизнью, поэтому грешно было бы оборвать ее.

Отец Валерий и матушка Полина волей-неволей мирились с тем, что Одинцовы отныне считали себя вечно им обязанными. Успокаивало лишь то, что они не собирались воспользоваться этой благодарностью. Понятно же: у людей горе, а их Господь миловал. Дочка у них - тьфу-тьфу-тьфу! - здорова, да и сами все недуги и хвори молитвами отгоняют. Кроме того, Агафоновы ни в чем не нуждались: у них и домик есть, и соленые грибки в погребе, и на хлеб хватает. Только бы храм восстановить, оштукатурить, покрасить, обнести оградкой - вот и все, что им, грешным, нужно.

3

Хотя на университетских лекциях Левушка Одинцов всегда сидел в первом ряду амфитеатра, битком заполненного слушателями, и вместе с толпой восторженных поклонников провожал очередного профессора до вешалки, подавал палку, пальто и каракулевый пирожок с наушниками, во всем остальном он был ленивцем и сибаритом. Левушке с превеликим трудом удавалось засадить себя за конспекты и худо-бедно подготовиться к сессии, он вечно опаздывал с курсовыми, каялся, оправдывался и клялся, что через неделю сдаст. Но зато - поданные после всех - его курсовые удостаивались таких лестных отзывов, похвал и славословий, о каких другие и мечтать не могли. И стоило этому головастому тритону запустить пятерню в шапку рыжеватых, вьющихся колечками волос, от усердия наморщить бугристый, рассеченный вмятиной лоб и, вытягивая трубочкой губы, попыхтеть над конспектами, он после двойки получал пятерку.

Получал, несмотря на негласное университетское правило не ставить высший балл при пересдаче...

Если бы в мире не существовало шашлычных, пивных бочек с кранами, из которых в кружки льется пенистая янтарная жидкость, книжной толкучки у памятника первопечатнику, широкой тахты с валиками, украшенными спереди медными львами и с окантованными бархатным шнуром подушками, Левушка давно стал бы ученым зубром. Но соблазн сибаритского лежания на тахте с заветным томиком в руке, дремотно-сладостного позевывания, мечтательного прищуривания глаз, устремленных куда-то поверх книги, - этот соблазн был слишком велик. И Левушка ему не противился, охотно позволяя своим бдительным тезкам - медным львам, угрожающе ощерившим пасти, - быть стражами его блаженной неги.

Вскоре у Одинцовых родилась дочка, глазастая, большеротая, с льняными волосиками, и Левушка совершенно забросил науку. Целыми днями он возился с Любочкой: дрожал, обмирал, умилялся и только ждал, когда ее распеленают, чтобы по очереди поцеловать все согнутые пальчики на маленьких ручках. При страстной любви к дочери Левушка имел смутное представление об отцовских обязанностях, и его друг, убежденный сторонник домостроя, наставлял его по этой части. Впрочем, поскольку у Агафоновых дочь родилась раньше, они могли поделиться не только опытом, но и кое-чем из одежды: платьицами, шубками, пальтецом (дети так быстро растут!). Одинцовым даже не пришлось покупать коляску: она им тоже досталась по наследству.

Словом, отец Валерий и матушка Полина и тогда были незаменимой опорой для четы Одинцовых, привыкших - с их-то интеллектуальными запросами! - мириться со скудным, неустроенным, плохоньким бытом. Безденежье было их мировоззрением. Оно сложилось в те времена, когда должность младшего научного воспринималась как единственно доступная форма свободы, жизнь состояла из неприсутственных дней, и никто не мечтал о большей роскоши, чем остаться дома под предлогом посещения библиотеки или написания полагающихся по плану листов.

Поэтому у Одинцовых вечно не хватало до зарплаты и они занимали у Агафоновых то трешник, то целковый. Левушка свято уверовал в превосходство друга, полностью полагаясь на него в том, в чем сам был слаб и неопытен - и прежде всего в вопросах религии, семейного благочестия и практического устройства жизни. Для отца Валерия же оказываемое покровительство составляло предмет тайного тщеславия: эти целковые и трешники как бы выравнивали ценностное выражение их запросов.

Но вот времена стали меняться, дочка подрастать, и Левушка почувствовал, что безденежье - не то мировоззрение, которое позволяет выразить его умильную и суеверную любовь к дочери. Вместо того чтобы целовать ей пальчики, нужно было подумать, во что ее нарядить: не вечно же рассчитывать на Агафоновых и быть у них в должниках!

И Левушке пришлось расстаться со своей привычной формой свободы: он уволился из университета, где его держали за светлую голову, но платили гроши и при этом пеняли за лень и медлительность. Он нашел своей светлой голове иное применение: отправился в вольное плавание по бескрайним просторам стихийного рынка, снарядив суденышко, имя которому - столь диковинное для русского слуха, почти непроизносимое, мучительное, - бартер.

Одним словом, скупал у работяг, получавших зарплату продукцией своих заводов, эту самую продукцию, потом изменял, перелицовывал, комбинировал и снова продавал. Первое время сам, а затем и сподручные появились - компаньоны, Петрович и Савельич, оба рукастые, хваткие, расторопные. Тоже надоело на заводе гроши получать!

И суденышко их вырулило к обетованным берегам. Дочь у Левушки одевалась как куколка, но только не отечественная, целлулоидная, с закатывающимися под веки глазными яблоками, а заморская, длинноногая, с колдовскими глазами под длинными ресницами, узкой талией и высокой грудью. Да и Левушке с женой на все хватало: оделись, обулись, принарядились. Побывали на Елисейских Полях, полюбовались вечными руинами Рима, покормили прожорливых, утробно воркующих голубей на Трафальгарской площади. Купили большую квартиру на Арбате и заимели бы также и дачу, но никак не попадалась поблизости от той, которую по привычке снимали Агафоновы, их старые и верные друзья.

Отец Валерий их не осуждал, не корил достатком и преуспеянием, полагая, что каждому свое. В то же время он с удовлетворением и тем же тайным тщеславием, которое обнаружило вдруг обратную сторону, чувствовал, что сам он не из богатеньких, не из удачливых, не из счастливцев. Значит, имеет право надеяться: Бог его, сирого, отметил Своей любовью.

И вот это несчастье с дочерью Левушки, который лишился всех надежд. Чтобы не свихнуться от горя, он снял со стен ее фотографии, спрятал в низ дивана игрушки, запер комнату, где она спала, и к двери придвинул буфет. Но все равно чувствовал себя так, словно земля под ним плыла, его пошатывало, ноги заплетались и соскальзывали по откосу в бездонную яму. Некому стало покупать наряды, и Левушка не мечтал больше ни о Трафальгарской площади, ни о Елисейских Полях.

Голова стала совсем седой, он оброс рыжей бородой, вмятина на лбу обозначилась еще резче. Возвращаясь с кладбища, напивался: водку наливал в кружку и пил большими глотками, как чай. Суденышко его увязло на мели, и напрасно Петрович и Савельич пытались достучаться до капитана: из его каюты доносилось лишь бессвязное бормотанье, стоны и вздохи.

Однако вскоре он бросил пить и, не оставляя плавания по просторам рынка, которое опять стало налаживаться, отправился в другое плавание - начал запоем читать о Боге, вере и церкви. И читал он не те брошюрки и календарики, которые подбирал для него отец Валерий, а ученые книги, написанные университетскими профессорами, - теми, кто не только насаживал на нос пенсне и отхлебывал чай, бесстрашно проповедуя с кафедры, но и в печати высказывал весьма смелые мысли. Отца Валерия такая ученость смущала, настораживала, отпугивала. И книги, прельстившие Левушку, вызывали у него глухое неодобрение.

Впрочем, этого неодобрения он пока не высказывал, поскольку возникла у него одна задумка. Раньше, до несчастья, она не возникала, теперь же одолевала, преследовала, свербила. Задумка весьма заманчивая, вкрадчивая, соблазнительная, но в то же время отталкивающая, вызывающая сомнения и опасения, и отец Валерий знал, что не будет ему покоя, пока он ее не выскажет.

4

Под влиянием прочитанных книг и собственных размышлений Левушка не раз признавался другу, что хотя он и богат, деньги ему теперь не нужны - даже не хочется брать их в руки и пересчитывать. Отец Валерий же вконец измучился, стараясь раздобыть эти злосчастные деньги. Не для себя, конечно, а на восстановление храма, на самый неотложный ремонт, ведь в куполе зияла дыра, по стенам красовались полустертые надписи, и даже на карнизе деревце росло. Но родная патриархия отмалчивалась в ответ на все запросы и ничего не обещала (храм-то на окраине!), а в вывешенный на столбе ящик для сбора пожертвований сыпались лишь жалкие медяки.

Нужен был солидный жертвователь, меценат, благодетель, а где такого возьмешь? Сколько он обивал пороги, кланялся, унижался, и все без толку! Дошло до того, что даже коньяк пил в пост и скоромным закусывал, лишь бы подыграть, подсюсюкнуть, подольститься к тем, от кого зависело - дать или не дать. И никакого проку: ради собственной блажи, на ночные гулянки и кутежи с размалеванными красотками готовы миллион грохнуть, а на святое дело копейки жалко!

Когда дочка у Левушки была жива и здорова, отца Валерия - хоть он и отгонял навязчивую задумку - подчас даже зло брало: что же ты сам не догадаешься, а еще друг! Но Левушка слепо любил свою дочь, и нужды прихода его не заботили. Теперь он, казалось бы, понял, уразумел, в чем смысл жизни, но смерть дочери оставалась для него незаживающей, кровоточащей раной, и это мешало ему догадаться, а отцу Валерию намекнуть.

И тут ему помог случай, упустить который было нельзя. Нашелся человек (есть же такие на свете!), предложивший из благочестивых побуждений бесплатно сделать ремонт - залатать дыру, оштукатурить, покрасить стены и даже купол позолотить. Может, грех хотел искупить, может, взял на себя добровольный обет, - отец Валерий его не исповедовал, он лишь горячо пожал ему руку и благословил. Работал он в паре с сыном, таким же бессребреником - тихим, молчаливым, с чахоточным румянцем на лице и редкой бородкой. Единственное, о чем они попросили, - покрыть расходы на краски, кирпич и прочие материалы, а это хоть и сумма, но доступная. Такую сумму можно и занять. Но только встал вопрос - у кого? И тут, встретившись взглядами, отец Валерий и матушка Полина прочли в глаза друг у друга одну и ту же мысль.

 Нет, только не у них, - сказал отец Валерий, чувствуя в жене решимость, достаточную, чтобы не поддаться сомнениям, успокоительным для совести, но опасную для практического исхода затеваемого дела.

- Ты прав, прав, - вздохнула она, как бы мирясь с безвыходным положением, создаваемым их щепетильностью, и в то же время оставляя для себя некоторую надежду на то, чтобы из него выбраться. - Рука не поднимается, хотя им эти деньги не нужны - они их лишь тяготят и обременяют, а жертва стала бы для них облегчением.

Матушка безучастным голосом перечисляла доводы, которые могли бы говорить и в пользу решения, обратного тому, что принято.

- Да, да, - согласился отец Валерий, избегая брать на себя инициативу и как бы намекая, что любой его довод открыт встречным доводам со стороны жены. - У людей такое горе... Нельзя!

- Что же нам предпринять? - Матушка мельком взглянула на мужа, словно бы ища у него подсказки и в то же время избегая ее, как избегают уличать себя в лукавстве, лицемерии и неискренности. - Ведь договоренность уже есть... нельзя подводить человека!

- И какого человека! Вот русская душа!
 Да, было бы кощунством... Бог нам не простил бы!
- И все же занять явно не у кого, - отец Валерий опустил печальные глаза.
- В том-то и дело... Ведь ты же спрашивал у знакомых прихожан, а я - у родственников. Все разорены - такое время... - Матушка повздыхала, сдерживаясь, чтобы не осудить тех, кто повинен во всеобщем разорении.

Повздыхала и снова мельком взглянула.

- Даже не знаю, не знаю, как быть, - отец Валерий расхаживал взад и вперед и потирал руки с видом человека, которому нужно лишь выждать определенное время для того, чтобы его положение перестало быть столь затруднительным. - Может, все-таки отказаться? - спросил он с нахмуренным и озабоченным выражением лица, адресованным жене на тот случай, если она вдруг примет его предложение.

- Неудобно, отец, неловко. Нехорошо... Нельзя гасить в человеке благие порывы, осквернять в нем святое! Если бы не безвыходное положение, мы не стали бы занимать у Одинцовых, ведь раньше мы у них не одалживались. Но ведь ты помнишь, сколько раз мы сами давали им в долг! Тем более что им сейчас не до покупок...

Аргументы приобретали активный заряд.

- Собственно... Но как спросишь?!
- По-простому... Скажем, такая, мол, ситуация, так-то и так-то, - бойко зачастила матушка. - Они поймут...
- Вообще они предлагали: “Если нужны деньги...”
- Вот видишь!

Матушка ждала от него окончательного согласия, и отец Валерий, сочтя, что церемонии мучительных сомнений соблюдены достаточно, решил поставить точку:

- Ладно... Только договоримся, что вернем им долг через полгода.
- Или через год, - поправила его жена.

5

Чтобы расплатиться с долгами, Агафоновы решили, прежде всего, отказаться от дачи, утешая себя тем, что они, считай, живут за городом, у окружной дороги, и подмосковный лес подступает к самому их крыльцу. Вот они, опушки с сосенками, камышовое болотце, угадывающиеся грядки бывших огородов и одичавшие яблони, оставшиеся от садоводов, переселившихся в новые дома. Конечно, жаль расставаться с хозяевами, у которых снимали дачу столько лет, и те ни разу не повысили плату, хотя с новых дачников наверняка возьмут вдвое больше, ведь время-то бежит и цены растут! Но зато Агафоновы могли гордиться тем, что сэкономили, поскольку экономия стала для них таким же выстраданным мировоззрением, как для Одинцовых поначалу безденежье, а потом сменившая его жажда заработать побольше.

Экономили они на всем, в том числе и на еде: сверх положенных четырех постов держали пятый, добровольный. Они грызли орехи и посасывали размоченные в воде сухарики, молясь Богу о том, чтобы Он уберег их от соблазна оскоромиться и тем самым потратить лишнюю копейку, и в запрятанной на дно комода жестянке у них множилось, тучнело, прибавлялось.

Отнесли в букинистический библиотеку, собранную в университетские годы, продали кое-что из мебели и одежды. Матушка шубкой пожертвовала, подаренной ей на свадьбу: не барыня, обойдется, им сейчас не до выездов в гости, а по двору можно и в телогрейке ходить! И забрезжила надежда - вернут! Однажды, пересчитав купюры, отец Валерий от радости задержал дыхание и зажмурился. Зажмурился, отказываясь верить своему счастью, и чуть слышно застонал от блаженной муки: еще немного, и он больше не должник.

Но когда мастера-бессребреники закончили ремонт, был вынесен весь мусор и храм засверкал на солнце золотыми маковками, стало стыдно за старую церковную утварь: позеленевшие медные кресты, прохудившуюся крестильную купель, чадившие кадильницы, вылинявшую епитрахиль. С таким убожеством душа на литургии не запоет и праздничным светом не просияет, а тогда выходит, что и благочестивая жертва набожных людей оказалась напрасной. Мастера потрудились, храм снаружи обновили, а изнутри он никакого вида не имеет: убожество оно и есть убожество.

И Агафоновы решили повременить с возвратом долга, но зато приобрести новую церковную утварь. Достали со дна комода жестянку и поехали на Пречистенку. Долго приценивались, выбирали и наконец купили.

В новом, сверкающим золотым шитьем облачении, среди обновленных, оштукатуренных и выкрашенных стен отец Валерий служил вечерню и в первых рядах молящихся видел многих знакомых, приглашенных по такому торжественному случаю: однокашников, бывших дачных хозяев, мастеров, сиявших как именинники, с благоговением опускавшихся на колени и целовавших престольный крест.

Среди прочих гостей позвали и Одинцовых, но те неуверенно отказались, стараясь не обидеть своим отказом. Агафоновы не настаивали. После вечерни они собиралась устроить скромное угощение - накрыть столы, выставить бутыль с домашней наливкой, квашеную капусту (особенно в ней хороша виноградинка!), студень, грибки, пироги. И стоило себе представить несчастные глаза Левушки, сгорбленную фигурку его жены, как становилось ясно: Одинцовы стеснялись бы гостей, гости стеснялись бы Одинцовых, и никакого праздника не получилось бы.

К тому же отцу Валерию по-прежнему не нравились книги, которые читал Левушка, - раздражали, сидели у него как кость в горле, но если раньше он свое раздражение сдерживал, то теперь его все больше подмывало высказаться.

6

Миновало полгода, а затем и год, но никаких надежд поправить финансовое положение семьи не появлялось. Наоборот, жизнь гораздо охотнее предоставляла случаи не прикопить, а потратить деньги.

Отца Валерия давно мучила совесть при виде сиротливых кирпичных столбов, оставшихся от разрушенной ограды. Они взирали на него с немым укором, словно бы горько сетуя на то, что церковный двор у них как проходной: каждый зайдет, на лавке рассядется, да еще и ноги вытянет, чтобы другие о них спотыкались. Старушки на солнышке греются, дамочки в зеркальце глядятся, пудрятся, красятся и брови подводят. Ребятня галдит, пьяницы куражатся, бьют себя в грудь, заплетающимся языком о своих геройских похождениях рассказывают. Кумушки судачат, всем косточки перемывают да на их окна с любопытством косятся: мол, как там духовенство живет, что у них в лохани, что в бадье, что на столе? Разве хватит терпения выносить такое?! Отец Валерий с матушкой не раз обещали себе: как только отремонтируем, сразу обнесем оградкой и замок повесим.

И вот отца Валерия свели с человеком, который запросил за работу недорого, по-божески - какая удача! Матушке тоже подвезло, подфартило: у нее в хоре певчего недоставало (она, бывшая консерваторка, сама пела и дирижировала), а тут нашелся. И она теперь могла не страдать и не морщиться, словно от зубной боли, слыша, как фальшивит сторож Сидоркин, который, пропустив стаканчик, бесплатно подпевал им по будням. По воскресеньям же и двунадесятым праздникам они приглашали певца из ресторана - вальяжного, с седой прядью в волнистых волосах, слащавой складкой губ, - Романа Романовича Бубенцова-Красновидова.

Одно дело из ресторана и только по воскресеньям и праздникам, а другое - свой собственный и на всю неделю. Но такому, в отличие от сторожа, надо платить, поэтому отец Валерий сдался перед необходимостью просить Одинцовых об отсрочке. Что им эти сроки при их равнодушии к деньгам, а Агафоновых месяц-два могли бы спасти! Сбылась бы мечта об оградке, и кончились бы мытарства с певчими. С этими обнадеживающими мыслями отец Валерий подсел к застеленному вышитой салфеткой столику, где стоял телефон, и поднял трубку, держа ее на весу так, словно ему была необходима дополнительная решимость, чтобы набрать знакомый номер.

- Извини, дружище, что я об этом, - произнес он, стараясь не казаться слишком пристыженным и виноватым и в то же время и беззастенчивым в использовании чужой доброты, - но ты понимаешь, после ремонта... понадобилось кое-что купить... а главное, представился случай починить ограду. Конечно, с моей стороны бессовестно... и если бы не обстоятельства, то, поверь...

Отец Валерий выражал словами искреннюю озабоченность своим положением должника, но голосом невольно подавал пример легкого и беззаботного отношения к денежным обязательствам, которого ждал и от друга.

- Сколько тебе? - внезапно спросил Левушка.

Отец Валерий смутился, не зная, как объяснить ему, что не собирается снова занимать, а просит лишь об отсрочке старого долга.

- Тысячу, две, три?

Отец Валерий взглянул на жену, со страхом следившую за выражением его лица.

- Ну, если десять...

Положив трубку, он долго и испытующе смотрел на нее, словно не решаясь оторваться от предмета, за счет которого поддерживалось шаткое равновесие между ним и окружающим миром.

- Что?! - спросила жена, берясь за сердце от дурного предчувствия.
- Я, кажется, занял у него еще, - прошептал отец Валерий, не веря собственному голосу. Он сделал попытку встать и припал на отсиженную ногу, словно нога у него отнялась.
- Занял? На что же ты, отец, занял? - Матушка явно опасалась, что под влиянием новых замыслов, роившихся в его голове, он забудет о ее заветных нуждах.
- Там и на оградку, и на целый хор хватит, - вяло отмахнулся отец Валерий.

7

Прощаясь с Одинцовыми, отец Валерий их даже не благословил, хотя они по привычке склонили головы и сложили ладони, как он сам их учил. Но на этот раз учитель сделал вид, что не заметил их выжидающей позы, торопливо откланялся и удалился (лучше бы он удавился!).

Скверное чувство не покидало его. По дороге домой вспоминалось, как Левушка выдвинул ящик стола, отсчитал купюры и в ответ на его заверения о скором возврате долга лишь криво усмехнулся и поморщился: “Какая ерунда! Сочтемся!”. У Одинцовых ничего не изменилось, жилище напоминало склеп, словно хозяевам по-прежнему внушала отвращение сама мысль за что-то браться, к чему-то прикладывать руки, наводить порядок. Все та же пыль покрывала буфет, все та же паутина висела в углах и все те же книги лежали раскрытыми на столе. Все это вспоминалось навязчиво, неотступно, висело, маячило перед глазами отца Валерия, и тогда неприязненное, скверное, гадкое чувство к себе смешивалось со жгучим желанием обличить Левушку.

Обличить - словно в отместку за то, что так долго терпел, не обличал, и вот наконец-то почувствовал: можно! Постепенно это жгучее желание овладело им настолько, что отец Валерий забыл, скольким он Левушке обязан, и собственное положение должника перестало мучить и угнетать его. Если раньше он был опутан по рукам и ногам унизительной необходимостью постоянно выражать свою благодарность, то теперь разорвал эти путы и стал свободным.

Свободным как обличитель, обличитель во имя истины - какая это опьяняющая свобода! Отец Валерий понял, осознал всем своим существом, как тяжела была эта дружба, требовавшая от него стольких уступок и компромиссов, что он попросту терял в ней самого себя. И когда Левушка из друга превратился во врага, отец Валерий, все равно любя его как друга, словно бы заново себя обрел и впервые почувствовал об-лег-че-ни-е...

Дома он обо всем поведал матушке - поведал как на духу. Матушка, крутившая швейную машинку (на ногах валенки, толстая коса поверх безрукавки), выпрямилась, вынула изо рта шпильки, задумалась, надолго погрузилась в себя, и они вместе решили, что не следует брать деньги на святое дело у человека, читающего такие книги - не просто вредные, но крамольные! Поэтому, как ни заманчива возможность поставить оградку вокруг храма и пригласить в хор певчего, придется от нее отказаться и на следующей неделе (раньше отцу Валерию не выбраться) вернуть хозяину нечестивые деньги.

Решили и стали ждать: дни тянулись медленно, потому что каждый день они вновь и вновь убеждали себя в своей правоте. А чем больше убеждали, тем больше сомневались, и сомнения одолевали настолько, что принятое решение казалось хуже любого предлога, позволяющего от него отказаться.

И тут матушке предложили... предложили шубку, похожую на ту, проданную, и совсем недорого, вдвое дешевле первой. Получалось, что на продаже они выгадали, подзаработали...

- Может быть, купим? - предложил отец Валерий, как предлагают то, с чем надо либо молча согласиться, либо мучительно долго и подробно обосновывать свой отказ.- Ведь это не для храма, не на святое, а так, для себя... Зимой-то без шубки и за ворота не выйдешь!

- Даже и не знаю, как быть, - матушка потерянно вздохнула, сознавая, как слаба она, грешная, и в своем согласии, и в своих отказах. - Решай сам. Ты у нас голова...

- Да я тоже не знаю, - честно сознался отец Валерий (сознался с таким видом, словно в ее вопросе было что-то нечестное). - С одной стороны, оно бы и можно, а с другой...

- То-то и оно...

Возникшее затруднение ощутимо повисло в воздухе. Отец Валерий кашлянул.

- А, может, у дочки совета спросим? - он улыбнулся так, словно для него самого было загадкой, шутит ли он или говорит всерьез.

Матушка посмотрела на него с недоумением и, прежде чем ответить, с выжидательной задумчивостью помолчала.

- Ну, спроси, спроси. Посоветуйся...

Отец Валерий подозвал дочку, зардевшуюся оттого, что ее будут спрашивать о неизвестных вещах, в которых запутались сами взрослые.

- Дуняша, купим маме шубку, чтобы она не мерзла?

Отец Валерий погладил дочку по голове. Девочка задумалась, чтобы не сморозить такого, о чем пришлось бы жалеть, но никакого подвоха в отцовском вопросе не обнаружила и поэтому смело сказала:

- Купим, купим. Маме шубку, тебе полушубок, а мне - бахилы, платформы и дутики.

8

На шубку и полушубок им хватило, а вот на платформы и дутики денег не оставалось, и матушка повела осторожное наступление на мужа: “У кого бы чуть-чуть занять?” - “Нет, нет! - закричал тогда отец Валерий, накануне звонивший бывшему другу и нынешнему врагу. - Он не только читает, но и сам теперь пишет! Целую книгу задумал - в оправдание графа Толстого! Читал мне по телефону - сплошные кощунства и крамола!”

Матушка, расчесывавшая и заплетавшая волосы, лишь недоуменно пожала плечами и забросила косу за спину: “Как хочешь, отец. Разве я настаиваю?”

Они долго крепились и ничего не покупали. Отец Валерий как мог старался заработать — лепил из глины свистульки, вытачивал на станочке пасхальные яйца, матрешек, неваляшек, а матушка их раскрашивала и продавала на рынке. Но с таким кустарным промыслом особо не развернешься, большую деньгу не зашибешь. Да и стыдно, негоже ему уподобляться Левушке: все-таки отец Валерий поп, а не торгаш, не купец, не коробейник! Уважение надо иметь к собственному сану!

Поэтому капиталы его росли медленно: в жестянке почти не прибавлялось. Дочь от обиды ходила уязвленная, гордая и торжествующая: ага, себе купили, а ей шиш! Они заставляли себя не замечать этого, не упоминать в разговорах - помалкивать, но в конце концов отец Валерий не выдержал и со стоном сорвал телефонную трубку: “Дружище, еще две тысячи...”

Сумма долга кошмарно росла, и их судорожные усилия укротить его ни к чему не приводили. Заняли на новый поставец, резной буфет с цветными стеклышками, диван с выгнутой спинкой, украшенную стеклярусом оттоманку, большой абажур цвета морской волны, скатерть с кружевной каймой и вышитые гладью дорожки. С Левушкой как раз расплатились задолжавшие ему оптовики, и у него скопилась масса ненужных денег.

- Что ж, и они нам многим обязаны! - вздохнула матушка Полина, скучающим выражением лица показывая, что у них нет никаких причин избегать ссылки на этот довод.
- Прошу тебя, прошу тебя... Хватит! - отец Валерий явно досадовал, что, высказав эту мысль вслух, жена отняла у него тайный предлог для самооправдания.
- А что?! - голос у матушки дрогнул от обиды и жалости к самой себе. - Я у них, как прислуга... сор выметала, полы драила, обед им варила!
- Это несопоставимые вещи. У людей несчастье, а мы пользуемся!
- Почему? Мы же в долг...
- Вернули мы хотя бы копейку?! Человек книги создает, а я... матрешек на станке вытачиваю!
- Еще неизвестно, какие книги, - матушка напомнила мужу о его же сомнениях и опасениях. - Не от лукавого ли?
- А!.. - отец Валерий то ли не находил новых возражений жене, то ли устал от бесплодного спора с самим собой.

9

В студенческие времена Валерий Маратович (отца назвали Макаром, но мода заставила переименовать в Мараты) относился к презренному металлу легко и беззаботно. Он забывал возвращать долги и не уподоблялся тем, у кого саднило, посасывало, ныло в душе, если долго не возвращали, а если вообще отказывались вернуть, темнело в глазах и подступало обморочное удушье.

Нет, Валерий Маратович был не из таких - он лишь старался, чтобы о его долгах не узнал отец, для которого занимать было хуже, чем пить, буянить и валяться под забором. Убежденный противник займов и ссуд, отец всегда приводил ему в пример идейного деда, чья щепетильность в денежных вопросах принимала характер навязчивой мании, и случись ему занять, он мучился, страдал и не успокаивался, пока не возвращал все до копейки.

Да и занимал-то он всегда копейки, считая, что коммунист (а он был из партийцев старого призыва) не должен занимать больше - иначе он рискует обуржуазиться, обрасти собственностью и заразиться жаждой наживы. По его искреннему мнению, государство выплачивало каждому ровно столько, сколько нужно, поэтому они жили только на зарплату и он счел бы для себя унизительным беспокоиться, суетиться и подрабатывать на стороне. Гордец он был, Агафонов-старший, - гордец особого склада, возводивший идейное нищенство в догму и превыше всего ставиший служение двум идолам, перед которыми он трепетал и простирался ниц как перед грозной, божественной всемогущей четой - матерью Партией и отцом Государством.

Идейное нищенство заключалось в том, чтобы не иметь, и Агафоновы никогда ничего и не имели, кроме железных кроватей с никелированными шариками, фанерных стульев, черной тарелки радио на стене и этажерки с томами Маркса. Когда сын о чем-либо просил, приставал к отцу, хныкал, сознавая свое бессилие в борьбе с непреодолимым соблазном, тот всегда спрашивал: “Ну, у кого ты это видел?” И, получив ответ, наставлял, воспитывал: “Вот и не завидуй!”

Сам отец таким гордецом не был - и работал, и подрабатывал, но занимать всегда боялся, робел, заискивал перед теми, у кого просил, и чувствовал себя после этого гадко, себя же презирал и ненавидел. Валерий Маратович долго доискивался до причины этого страха и в конце концов понял: окружающие боятся занимать потому, что все должны. Это смутное чувство преследует их как сознание вины, как первородный грех, не ими совершенный, но им вменяемый. Поэтому и ноет душа, когда не возвращают, поэтому и страшно самому занять, не расплатившись с прежними долгами.

Их, словно потерпевших кораблекрушение, выбросило волною на загадочный, не обозначенный на карте Остров должников - голый, безлесный, изрытый мышиными норами, с песчаными дюнами и откосами, покрытыми слизистыми водорослями и чахлыми, иссушенными солнцем колючками. И вот они, увязая в песке, собирают в короба эти колючки, взваливают на спину и несут, несут, несут - отрабатывают, искупают долги...

И едва он это понял, как для него стало самым важным испытанием - преодолеть, вытравить из себя этот страх, и Валерий Маратович еще в школе попробовал тайком занять. Стало страшно, и он тотчас вернул. Затем попробовал снова - страх уменьшился, и он слегка запоздал с возвратом. И наконец осмелел настолько, что и вовсе перестал возвращать, столь же беспечно прощая тем, кто не возвращал ему.

Перестал и почувствовал себя так, словно из прибитых к берегу бревен ему удалось связать плот и бежать с проклятого острова.

Вот тогда-то он и сбросил с себя короб, разогнул спину, и ему открылись новые горизонты. Они с Левушкой задавали друг другу упоительно праздные вопросы о смысле жизни, о вечности, о бессмертии, оба увлекались Державиным, и Валерий Маратович был преисполнен натурфилософских, возвышенных (“Я царь - я раб - я червь - я Бог”) размышлений. А потом и Державин отпал за ненадобностью.

Валерий Маратович, допытавшись, что второй дед, священник, сгинул на Соловках (куда затем угодил и первый), полностью рассчитался с семейными долгами - сам был рукоположен в дьяконы и вскоре принял таинство священства. Это стало для него окончательным освобождением и спасением: плотик причалил к берегу.

Вместе с матушкой они переселились в бревенчатый домик, устроились, заимели свою мебель, посуду, хозяйственную утварь, стали солить грибы и квасить капусту в погребке, и все у них пошло чинно, ладно, степенно, по домострою. Вечерами отец Валерий, разгладив бороду и надев очки, читал жития, ругал господ экуменистов, сетовал по поводу раздоров в собственном стане, и ничего его не тревожило (тревожить-то тревожило, но ведь это ничего!).

И вот этот ужасный долг...

О чем бы ни говорил отец Валерий, внутри сосало и сосало. Стал спрашивать у знакомых прихожан — иногда даже на исповеди, - должны ли они и тяготит ли их это. Многие были должны, но никого не тяготило. Тогда он строго внушал, что не возвращать долги — грех (похвально прощать должникам), и старики от смущения кашляли, мяли шапки, а старушки боязливо охали и крестились.

Временами мысли о долгах отступали и отец Валерий чувствовал облегчение, но затем начиналось снова: маялся так, что стонал. Стонал, охал (по-стариковски), мычал сквозь зубы, словно у него болело. И при этом знал, мог указать пальцем, где болит, стоит лишь вспомнить о деньгах: здесь, под сердцем!

И тогда ему казалось, что он должен не только Левушке — это-то как раз пустяки! - он самому себе должен, не нынешнему, в рясе (с нынешнего взятки гладки!), а тому, из университетских лет, с томиком Державина в кармане. “Как это там?! - пробовал он прочитать наизусть знакомую строчку. - “...Я червь - я...”? - и не мог, не вспоминалось, выветрилось из памяти.

10

И тут у отца Валерию возникла смутная догадка, и внутри затомило, затомило, как бывает от предчувствия мысли, еще не родившейся, но уже кажущейся на редкость верной и точной. Верной, несмотря на то, что другие люди, быть может, сочтут ее странной, сомнительной. Но отец Валерий уже за нее ухватился и держался так цепко, что в конце концов ему стало ясно: он всю жизнь у себя занимал. Да, занимал, уверенный, что щепетильность и честность если и уместны, то лишь по отношению к тем, кому обязан и от кого зависишь, с самим собой же - свои люди, сочтемся - позволительна толика легкомысленной беспечности и снисходительности.

Но получалось, что быть должником самого себя и есть самое страшное. С другими можно расплатиться - пусть даже с опозданием, через годы, с собой же - не расплатишься, упущенное не воротишь. Долги просрочены, и вернуть их - обольщение, сон, иллюзия. Караванам в пустыне грезятся тенистые кущи, пальмы, шатры и арыки с прохладной водой, но стоит вожделенно простереть к ним руки - и они встречают пустоту миража...

В детстве ему хотелось дружить с братьями Майофисами, жившими в соседнем дворе, носившими клетчатые кепки козырьком назад, умевшими свистеть в два пальца и через запасной ход бесплатно проникать в кино. Но родители считали этих мальчиков уличными (к тому же они, сами жившие впроголодь, угощали весь двор мацой на свою пасху) и познакомили сына с тихим мальчиком Олегом, послушным, улыбчивым, боязливым и скучным.

Олег любил кормить рыбок в аквариуме и подолгу разглядывать, как они, разевая рты, глотают маленьких красных червячков, и вот будущий отец Валерий как бы занял у своего желания дружить с Майофисами чуть-чуть интереса к кормлению рыбок, чтобы дружба с Олегом не выглядела слишком безотрадной и унылой. Этот долг представлялся совершенно безобидным, и он надеялся вскоре вернуть его себе, выбирая друзей по своим склонностям и увлечениям. Но это так и не удалось. Майофисы вскоре переехали, и в их квартире сначала поселился татарин с детьми, точивший ножи и лудивший кастрюли, а затем пьяница боцман, который топил углем печи в котельной их дома и кричал по ночам: “Полундра!”

Точно так же и в школе… Он был влюблен в Таню Дубинину, высокую, с пышными золотистыми волосами, схваченными алой лентой, плавным шагом и каким-то дивным запахом, распространявшимся от ее запорошенной снегом шубки, которую она вешала стеганой подкладкой наружу на крючок в раздевалке, от пушистого шарфика и торчавших из кармана кожаных перчаток. Да, влюблен затаенно, страстно, до сумасшествия, но при этом она казалась ему такой необыкновенно красивой и недоступной, что он из страха быть отвергнутым выбрал ее подругу - Аню Колдунову, черненькую, с острым носиком и худыми лопатками.

А чтобы было не скучно приглашать ее на свидания, воображал, что это Таня, и расспрашивал только о Тане. Расспрашивал с такой настойчивостью, что Аня в конце концов не выдержала и однажды, расплакавшись, убежала от него в расстегнутом нараспашку пальто и шапкой в руке.

В университете ему хотелось писать диплом о Державине, любимом поэте, но его настойчиво отговаривали, ссылаясь на то, что Державиным занимался один из старых профессоров, перед своим уходом повздоривший с начальством (обозвал всех лицедеями и хлопнул дверью), поэтому тема для деканата не слишком желательна - не лучше ли написать о Хераскове?! Время поторапливало, нужно было подавать на кафедру диплом, и он как бы взял - совсем чуточку - от своего увлечения Державиным, чтобы сдвинуться с мертвой точки и написать что-нибудь о Хераскове. Благодаря этой ловкой подмене новая тема стала ему даже нравиться, многое из Хераскова он до сих пор помнит наизусть - намертво въелось в память, а вот “Я червь - я Бог” забыл и к Державину больше не возвращался.

Когда случилось несчастье с дочерью Левушки, отец Валерий сопереживал, сочувствовал и сострадал ему всей душой, и это как бы давало ему право чуть-чуть занять у своей искренности, позаимствовать у нее корысти ради, чтобы затем (выплатив долг) снова доказать свою преданность, честность и бескорыстие. Отец Валерий убеждал себя, что это произойдет скоро, очень скоро, но срок оттягивался, и проклятые купюры жгли сквозь кожу бумажника.

Последний раз заняли у Одинцовых перед летней поездкой. Раз уж Агафоновы отказались от дачи и больше не снимали свою половину, чтобы разговоры о лете не наводили Левушку с женой на печальные воспоминания, отец Валерий с матушкой Полиной решили провести отпуск на пароходе и взяли билеты до Астрахани, дорогие, первого класса. Пришлось, естественно, занимать. Матушка Полина убеждала мужа, что нет ничего зазорного и предосудительного в том, если они попросят Одинцовых о лишней тысяче, но отец Валерий снова впал в сомнения, помрачнел, насупился. И тогда жена придумала выход.

Последнее время Левушка Одинцов, охладевший к чтению и сочинительству (книги это тебе не курсовые!), привязался к их дочери, водил ее в цирк, угощал в буфете ломкими, крошащимися пирожными, дорогими конфетами, шоколадом в хрустящей обертке и сладкой шипучей водой, сам показывал фокусы и подражал клоунам, забрасывал подарками - украшениями и нарядами. Поэтому перед очередным его посещением матушка Полина позвала дочь, поставила перед собой и взяла за руку, глядя в глаза с пристальным вниманием человека, собирающегося внушить важную мысль.

- Дуняша, когда дядя Лева спросит, куда ты поедешь летом, что ты ему ответишь?
- Что мы поплывем на пароходе.
- Куда? - уточнила матушка, добиваясь от дочери повторения даже того, что она знала без запинки.
- До Астрахани.
- Умница, но при этом ты должна добавить, что тебе этого очень-очень хочется. На пароходе, поняла?
- Поняла... - Девочка перевела взгляд с матери на отца, словно спрашивая, не собирается ли и он по примеру матери убедиться в ее понимании.
- Тогда у твоей матери будет повод тяжело вздохнуть, взывая о снисхождении, и дядя Лева снова выложит деньги, - вмешался отец Валерий, протирая очки, чтобы скрыть свое неудовольствие и раздражение. - Ах, какая деликатность!
- Помолчи, отец. Не сбивай дочь с толку, - нахмурилась жена и снова обратилась к дочери: - Дуняша, повтори, что ты скажешь.
- Скажу, что я очень-очень хочу на пароходе, - словно отвечая скучный урок, старательно выговорила девочка.
- До Астрахани, - вновь уточнила матушка.

11

Солнце пекло, на пристани было жарко, по трапу наседала толпа с чемоданами, и распорядитель что-то кричал в мегафон, перегнувшись через борт. Царившие всюду хаос и неразбериха сначала озадачили, затем обескуражили, а затем вовсе вывели из себя: отец Валерий не выдержал (нечистый попутал!) и сорвался. К тому же он был без рясы и креста на груди, а они обычно и заставляли его держаться соответственно тому почтению, которое он вызывал у других.

Поэтому нервы его и сдали: на пароходе устраивались со скандалом. Да и как было не сорваться, если их каюта оказалась занята неизвестно кем, какими-то знакомыми капитана. Сначала им предложили другую каюту, дверь в дверь с туалетом, затем - словно в насмешку! - не нашлось места в столовой первого класса, их сунули на нижнюю палубу, во второй. И отцу Валерию пришлось снова объясняться с распорядителем, чья повязка доводила его до дрожи, до холодного бешенства.

Когда утряслось и с каютой, и со столовой, он почувствовал себя опустошенным, обессиленным, выпотрошенным. Он даже отказался от ужина и сказал жене, что просто посидит на палубе. И вот вынес полосатый шезлонг, поставил упор на нижнюю зарубку, то ли сел, то ли лег и... забылся. На реке вечерело, заволакивало туманом берега, вдалеке мигали огоньки шлюза, пахло дымком от костра, разведенного на острове, и отец Валерий благодарил судьбу, что хотя бы сейчас никого нет рядом.

Он снял очки, откинулся на спинку шезлонга, расправил плечи и потянулся, испытывая наслаждение человека, осознавшего, что после долгих трудов и волнений он наконец может успокоиться и отдохнуть: “Ох, суета, суета!”

Сзади тихонько подкралась дочь, осторожно - чтобы не расплескать - поставила перед ним стакан чая и убежала к матери. “Спасибо!” - крикнул ей вдогонку отец Валерий и, размешивая чай с кружившими в нем чаинками, вдруг поймал себя на странной мысли, заставившей его вздрогнуть и встревожиться, словно тень надвигающегося сачка уснувшую бабочку…

Жена и дочь задержались на ужине, поэтому все шезлонги были уже заняты. “Что же ты, отец, не побеспокоился, о нас не подумал?! Или ты у нас не голова?!” - спросила его матушка тонким, напрягшимся голосом, стараясь спрятать упрек за безразличной улыбкой. Отец Валерий вновь засуетился, забеспокоился и побежал за шезлонгами.

На верхней палубе их не оказалось, и он принес шезлонг с нижней, не такой новый, чистый и удобный. Жена сразу заметила разницу, и это напомнило ей об утреннем скандале, снова испортило и омрачило настроение. Отец Валерий стал доказывать, что и на этом шезлонге можно удобно устроиться, и, ставя упор на зарубку, снова поймал себя на странной - будто тень от сачка - тревоге.

- Что-то мне нехорошо... Я, пожалуй, пойду. Прости.

- Сердце? - спросила она озабоченно и в то же время с оттенком неприязни, не позволяя себе поддаться опасению за мужа, еще не искупившего вину перед ней.

- Долги, долги! - зашептал отец Валерий со страшными глазами, увеличившимися в размерах из-за того, что он надел очки. - Пора расплачиваться!

- Доченька, погуляй,  привычно сказала жена Дуняше и, когда дочь послушно отошла, с усталым вздохом обратилась к мужу: - Но ведь вернем, вернем мы эти проклятые деньги!

На первой же остановке - в Угличе - отец Валерий сошел на берег, сказав жене, что ему срочно надо в Москву. “Какая срочность?! Что с тобой?! Не понимаю!” - со слезами спрашивала матушка, но он не слышал ее, смотрел куда-то в сторону - так, словно повернуть к ней голову означало для него ее возненавидеть.

Пароход дал гудок и отчалил, а отец Валерий долго бродил по городу, по жарким и пыльным улицам. Затем стоял в церкви, склонив голову и не поднимая отяжелевшей руки, чтобы перекреститься, и снова бродил. Возле самого вокзала обнаружилось, что на билет в Москву у него нет денег. И он послал телеграмму Левушке: “Дружище зпт две сотни последний раз тчк”.

Опубликовано в журнале: «Континент» 2002, №112
Источник: ЖУРНАЛЬНЫЙ ЗАЛ.

 Карта сайта

Анонсы




Персоны

АВЕРИНЦЕВ АРАБОВ АРХАНГЕЛЬСКИЙ АСТАФЬЕВ АХМАТОВА АХМАДУЛИНА АДЕЛЬГЕЙМ АЛЛЕГРИ АЛЬБИНОНИ АЛЬФОНС АЛЛЕНОВА АКСАКОВ АРЦЫБУШЕВ АДРИАНА БУНИН БЕХТЕЕВ БИТОВ БОНДАРЧУК БОРОДИН БУЛГАКОВ БУТУСОВ БЕРЕСТОВ БРУКНЕР БРАМС БРУХ БЕЛОВ БЕРДЯЕВ БЕРНАНОС БЕРОЕВ БРЭГГ БУНДУР БАХ БЕТХОВЕН БОРОДИН БАТАЛОВ БИЗЕ БРЕГВАДЗЕ БУЗНИК БЛОХ БЕХТЕРЕВА БУОНИНСЕНЬЯ БРОДСКИЙ БАСИНСКИЙ БАТИЩЕВА БАРКЛИ БОРИСОВ БУЛЫГИН БОРОВИКОВСКИЙ БЫКОВ БУРОВ БАК ВАРЛАМОВ ВАСИЛЬЕВА ВОЛОШИН ВЯЗЕМСКИЙ ВАРЛЕЙ ВИВАЛЬДИ ВО ВОЗНЕСЕНСКАЯ ВИШНЕВСКАЯ ВОДОЛАЗКИН ВОЛОДИХИН ВЕРТИНСКАЯ ВУЙЧИЧ ГАЛИЧ ГЕЙЗЕНБЕРГ ГЕТМАНОВ ГИППИУС ГОГОЛЬ ГРАНИН ГУМИЛЁВ ГУСЬКОВ ГАЛЬЦЕВА ГОРОДОВА ГЛИНКА ГРАДОВА ГАЙДН ГРИГ ГУРЕЦКИЙ ГЕРМАН ГРИЛИХЕС ГОРДИН ГРЫМОВ ГУБАЙДУЛИНА ГОЛЬДШТЕЙН ГРЕЧКО ГОРБАНЕВСКАЯ ГОДИНЕР ГРЕБЕНЩИКОВ ДЮЖЕВ ДЕМЕНТЬЕВ ДЕСНИЦКИЙ ДОВЛАТОВ ДОСТОЕВСКИЙ ДРУЦЭ ДЕБЮССИ ДВОРЖАК ДОНН ДУНАЕВ ДАНИЛОВА ДЖОТТО ДЖЕССЕН ЖУКОВСКИЙ ЖИДКОВ ЖУРИНСКАЯ ЖИЛЛЕ ЖИВОВ ЗАЛОТУХА ЗОЛОТУССКИЙ ЗУБОВ ЗАНУССИ ЗВЯГИНЦЕВ ЗОЛОТОВ ИСКАНДЕР ИЛЬИН КАБАКОВ КИБИРОВ КИНЧЕВ КОЛЛИНЗ КОНЮХОВ КОПЕРНИК КУБЛАНОВСКИЙ КУРБАТОВ КУЧЕРСКАЯ КУШНЕР КАПЛАН КОРМУХИНА КУПЧЕНКО КОРЕЛЛИ КИРИЛЛОВА КОРЖАВИН КОРЧАК КОРОЛЕНКО КЬЕРКЕГОР КРАСНОВА ЛИПКИН ЛОПАТКИНА ЛЕВИТАНСКИЙ ЛУНГИН ЛЬЮИС ЛЕГОЙДА ЛИЕПА ЛЯДОВ ЛОСЕВ ЛИСТ ЛЕОНОВ МАЙКОВ МАКДОНАЛЬД МАКОВЕЦКИЙ МАКСИМОВ МАМОНОВ МАНДЕЛЬШТАМ МИРОНОВ МОТЫЛЬ МУРАВЬЕВА МОРИАК МАРТЫНОВ МЕНДЕЛЬСОН МАЛЕР МУСОРГСКИЙ МОЦАРТ МИХАЙЛОВ МЕРЗЛИКИН МАССНЕ МАХНАЧ МЕЛАМЕД МИЛЛЕР МОЖЕГОВ МАКАРСКИЙ МАРИЯ НАРЕКАЦИ НЕКРАСОВ НЕПОМНЯЩИЙ НИКОЛАЕВА НАДСОН НИКИТИН НИВА ОКУДЖАВА ОСИПОВ ОРЕХОВ ОСТРОУМОВА ОБОЛДИНА ОХАПКИН ПАНТЕЛЕЕВ ПАСКАЛЬ ПАСТЕР ПАСТЕРНАК ПИРОГОВ ПЛАНК ПОГУДИН ПОЛОНСКИЙ ПРОШКИН ПАВЛОВИЧ ПЕГИ ПЯРТ ПОЛЕНОВ ПЕРГОЛЕЗИ ПЁРСЕЛЛ ПАЛЕСТРИНА ПУЩАЕВ ПАВЛОВ ПЕТРАРКА ПЕВЦОВ ПАНЮШКИН ПЕТРЕНКО РАСПУТИН РЫБНИКОВ РАТУШИНСКАЯ РАЗУМОВСКИЙ РАХМАНИНОВ РАВЕЛЬ РАУШЕНБАХ РУБЛЕВ РЕВИЧ РУБЦОВ РАТНЕР РОСТРОПОВИЧ РОДНЯНСКАЯ СВИРИДОВ СЕДАКОВА СЛУЦКИЙ СОЛЖЕНИЦЫН СОЛОВЬЕВ СТЕБЛОВ СТУПКА СКАРЛАТТИ САРАСКИНА САРАСАТЕ СОЛОУХИН СТОГОВ СОКУРОВ СТРУВЕ СИКОРСКИЙ СУИНБЕРН САНАЕВ СИЛЬВЕСТРОВ СОНЬКИНА СИНЯЕВА СТЕПУН ТЮТЧЕВ ТУРОВЕРОВ ТАРКОВСКИЙ ТЕРАПИАНО ТРАУБЕРГ ТКАЧЕНКО ТИССО ТАВЕНЕР ТОЛКИН ТОЛСТОЙ ТУРГЕНЕВ ТАРКОВСКИЙ УЖАНКОВ УМИНСКИЙ ФУДЕЛЬ ФЕТ ФЕДОСЕЕВ ФИЛЛИПС ФРА ФИРСОВ ФАСТ ФЕДОТОВ ХОТИНЕНКО ХОМЯКОВ ХАМАТОВА ХУДИЕВ ХЕРСОНСКИЙ ХОРУЖИЙ ЦВЕТАЕВА ЦФАСМАН ЧАЛИКОВА ЧУРИКОВА ЧЕЙН ЧЕХОВ ЧЕСТЕРТОН ЧЕРНЯК ЧАВЧАВАДЗЕ ЧУХОНЦЕВ ЧАПНИН ЧАРСКАЯ ШЕВЧУК ШУБЕРТ ШУМАН ШМЕМАН ШНИТКЕ ШМИТТ ШМЕЛЕВ ШНОЛЬ ШПОЛЯНСКИЙ ШТАЙН ЭЛГАР ЭПШТЕЙН ЮРСКИЙ ЮДИНА ЯМЩИКОВ