О ПроектеАпологетикаНовый ЗаветЛитургияПроповедьГалереиМузыкальная коллекцияКонтакты

Алфавитный указатель:

АБВГ
ДЕЖЗ
ИКЛМ
НОПР
СТУФ
ХЦЧШ
ЩЭЮЯ


Все имена на сайте

Все имена на сайте

АВЕРИНЦЕВ Сергей Сергеевич
АДАМОВИЧ Георгий Викторович
АРАБОВ Юрий Николаевич
АРХАНГЕЛЬСКИЙ Александр Николаевич
АСТАФЬЕВ Виктор Петрович
АХМАТОВА Анна Андреевна
АХМАДУЛИНА Белла Ахатовна
АДЕЛЬГЕЙМ Павел Анатольевич (протоиерей)
АНТОНИЙ [Андрей Борисович Блум] (митрополит)
АЛЕШКОВСКИЙ Петр Маркович
АЛЛЕГРИ Грегорио
АЛЬБИНОНИ Томазо
АЛЬФОНС X Мудрый
АМВРОСИЙ Медиоланский
АФОНИНА Сайда Мунировна
АРОНЗОН Леонид Львович
АМИРЭДЖИБИ Чабуа Ираклиевич
АРТЕМЬЕВ Эдуард Николаевич
АЛДАШИН Михаил Владимирович
АНДЕРСЕН Ларисса Николаевна
АНДЕРСЕН Ханс Кристиан
АЛЛЕНОВА Ольга
АНФИЛОВ Глеб Иосафович
АПУХТИН Алексей Николаевич
АФАНАСЬЕВ Леонид Николаевич
АКСАКОВ Иван Сергеевич
АНУФРИЕВА Наталия Даниловна
АРЦЫБУШЕВ Алексей Петрович
АНСИМОВ Георгий Павлович
АДРИАНА (монахиня) [Наталия Владимировна Малышева]
АЛЬШАНСКАЯ Елена Леонидовна
АРХАНГЕЛЬСКАЯ Анна Валерьевна
АЛЕКСЕЕВ Анатолий Алексеевич
АРКАДЬЕВ Михаил Александрович
АЛЕКСАНДРОВ Кирилл Михайлович
АРБЕНИНА Диана Сергеевна
АРШАКЯН Лев (иерей)
АБЕЛЬ Карл Фридрих
АЛФЁРОВА Ксения Александровна
БАЛЬМОНТ Константин Дмитриевич
БУНИН Иван Алексеевич
БЕХТЕЕВ Сергей Сергеевич
БИТОВ Андрей Георгиевич
БОНДАРЧУК Алёна Сергеевна
БОРОДИН Леонид Иванович
БУЛГАКОВ Михаил Афанасьевич
БУТУСОВ Вячеслав Геннадьевич
БОНХЁФФЕР Дитрих
БЕРЕСТОВ Валентин Дмитриевич
БРУКНЕР Антон
БРАМС Иоганнес
БРУХ Макс
БЕЛОВ Алексей
БЕРДЯЕВ Николай Александрович
БЕРЕЗИН Владимир Александрович
БЕРНАНОС Жорж
БЕРОЕВ Егор Вадимович
БРЭГГ Уильям Генри
БУНДУР Олег Семёнович
БАЛАКИРЕВ Милий Алексеевич
БАХ Иоганн Себастьян
БЕТХОВЕН Людвиг ван
БОРОДИН Александр Порфирьевич
БАТАЛОВ Алексей Владимирович
БЕНЕВИЧ Григорий Исаакович
БИЗЕ Жорж
БРЕГВАДЗЕ Нани Георгиевна
БУЗНИК Михаил Христофорович
БОРИСОВ Александр Ильич (священник)
БЛОХ Карл
БУЛГАКОВ Артем
БЕГЛОВ Алексей Львович
БЕХТЕРЕВА Наталья Петровна
БЕРЯЗЕВ Владимир Алексееич
БУОНИНСЕНЬЯ Дуччо ди
БРОДСКИЙ Иосиф Александрович
БАКУЛИН Мирослав Юрьевич
БАСИНСКИЙ Павел Валерьевич
БУКСТЕХУДЕ Дитрих
БУЛГАКОВ Сергий Николаевич (священник)
БАТИЩЕВА Янина Генриховна
БИБЕР Генрих
БАРКЛИ Уильям
БЕРХИН Владимир
БОРИСОВ Николай Сергеевич
БУЛЫГИН Павел Петрович
БОРОВИКОВСКИЙ Александр Львович
БЫКОВ Дмитрий Львович
БАЛАЯН Елена Владимировна
БИККУЛОВА Алёна Алексеевна
БЕЛАНОВСКИЙ Юрий Сергеевич
БУРОВ Алексей Владимирович
БАХРЕВСКИЙ Владислав Анатольевич
БАШУТИН Борис Валерьевич
БЕРЕЗОВА Юлия
БАБЕНКО Алёна Олеговна
БУЦКО Юрий Маркович
БОЛДЫШЕВА Ирина Валентиновна
БАК Дмитрий Петрович
БЕЛЛ Роб
БИБИХИН Владимир Вениаминович
БАРТ Карл
БУДЯШЕК Ян
БАЙТОВ Николай Владимирович
БАТОВ Олег Анатольевич (протоиерей)
БЕНИНГ Симон
БАЛТРУШАЙТИС Юргис Казимирович
БЕЛЬСКИЙ Станислав
БЕЛОХВОСТОВА Юлия
БЕЖИН Леонид Евгеньевич
БИРЮКОВА Марина
БОЕВ Пётр Анатольевич (иерей)
БЫКОВ Василь Владимирович
ВАРЛАМОВ Алексей Николаевич
ВАСИЛЬЕВА Екатерина Сергеевна
ВОЛОШИН Максимилиан Александрович
ВЯЗЕМСКИЙ Юрий Павлович
ВАРЛЕЙ Наталья Владимировна
ВИВАЛЬДИ Антонио
ВО Ивлин
ВОРОПАЕВ Владимир Алексеевич
ВИСКОВ Антон Олегович
ВОЗНЕСЕНСКАЯ Юлия Николаевна
ВИШНЕВСКАЯ Галина Павловна
ВИЛЕНСКИЙ Семен Самуилович
ВАСИЛИЙ (епископ) [Владимир Михайлович Родзянко]
ВОЛКОВ Павел Владимирович
ВЕЙЛЬ Симона
ВОДОЛАЗКИН Евгений Германович
ВОЛОДИХИН Дмитрий Михайлович
ВЕЛИЧАНСКИЙ Александр Леонидович
ВОЛЧКОВ Сергей Валерьевич
ВАРСОНОФИЙ (архимандрит) [Павел Иванович Плиханков]
ВЕРТИНСКАЯ Анастасия Александровна
ВДОВИЧЕНКОВ Владимир Владимирович
ВАССА [Ларина] (инокиня)
ВИНОГРАДОВ Леонид
ВАСИН Вячеслав Георгиевич
ВАРАЕВ Максим Владимирович (священник)
ВИТАЛИ Джованни Баттиста
ВУЙЧИЧ Ник
ВОСКРЕСЕНСКИЙ Семен Николаевич
ВЕЛИКАНОВ Павел Иванович (протоиерей)
ВАСИЛЮК Фёдор Ефимович
ВИКТОРИЯ Томас Луис
ВАЙГЕЛЬ Валентин
ВАНЬЕ Жан
ВЛАДИМИРСКИЙ Леонид Викторович
ВЫРЫПАЕВ Иван Александрович
ВОЛФ Мирослав
ГОЛЕНИЩЕВ-КУТУЗОВ Арсений Аркадьевич
ГАЛАКТИОНОВА Вера Григорьевна
ГАЛИЧ Александр Аркадьевич
ГАЛКИН Борис Сергеевич
ГЕЙЗЕНБЕРГ Вернер
ГЕТМАНОВ Роман Николаевич
ГИППИУС Зинаида Николаевна
ГОБЗЕВА Ольга Фроловна [монахиня Ольга]
ГОГОЛЬ Николай Васильевич
ГРАНИН Даниил Александрович
ГУМИЛЁВ Николай Степанович
ГУСЬКОВ Алексей Геннадьевич
ГУРЦКАЯ Диана Гудаевна
ГАЛЬЦЕВА Рената Александровна
ГОРОДОВА Мария Александровна
ГАЛЬ Юрий Владимирович
ГЛИНКА Михаил Иванович
ГРАДОВА Екатерина Георгиевна
ГАЙДН Йозеф
ГЕНДЕЛЬ Георг Фридрих
ГЕРМАН Расслабленный
ГРИГ Эдвард
ГОРБОВСКИЙ Глеб Яковлевич
ГАЛУППИ Бальдассаре
ГЛЮК Кристоф
ГУРЕЦКИЙ Хенрик Миколай
ГУМАНОВА Ольга
ГЕРМАН Анна
ГРИЛИХЕС Леонид (священник)
ГРААФ Фредерика(Мария) де
ГОРДИН Яков Аркадьевич
ГЛИНКА Елизавета Петровна (Доктор Лиза)
ГУРБОЛИКОВ Владимир Александрович
ГРИЦ Илья Яковлевич
ГРЫМОВ Юрий Вячеславович
ГОРИЧЕВА Татьяна Михайловна
ГВАРДИНИ Романо
ГУБАЙДУЛИНА София Асгатовна
ГОЛЬДШТЕЙН Дмитрий Витальевич
ГОРЮШКИН-СОРОКОПУДОВ Иван Силыч
ГРЕЧКО Георгий Михайлович
ГРИМБЛИТ Татьяна Николаевна
ГОРБАНЕВСКАЯ Наталья Евгеньевна
ГРИБ Андрей Анатольевич
ГОЛОВКОВА Лидия Алексеевна
ГАСЛОВ Игорь Владимирович
ГОДИНЕР Анна Вацлавовна
ГЕРЦЫК Аделаида Казимировна
ГНЕЗДИЛОВ Андрей Владимирович
ГУТНЕР Григорий Борисович
ГАРКАВИ Дмитрий Валентинович
ГОРОДЕЦКАЯ Надежда Даниловна
ГУПАЛО Георгий Михайлович
ГЕ Николай Николаевич
ГАЛИК Либор Серафим (священник)
ГЕЗАЛОВ Александр Самедович
ГЕНИСАРЕТСКИЙ Олег Игоревич
ГЕОРГИЙ [Жорж Ходр] (митрополит)
ГИППЕНРЕЙТЕР Юлия Борисовна
ГРЕБЕНЩИКОВ Борис Борисович
ГРАММАТИКОВ Владимир Александрович
ГУЛЯЕВ Георгий Анатольевич (протоиерей)
ГУМЕРОВА Анна Леонидовна
ГОРОДНИЦКИЙ Александр Моисеевич
ГИОРГОБИАНИ Давид
ГОЛЬЦМАН Ян Янович
ГАНДЛЕВСКИЙ Сергей Маркович
ГЕНИЕВА Екатерина Юрьевна
ГЛУХОВСКИЙ Дмитрий Алексеевич
ГРУНИН Юрий Васильевич
ДЮЖЕВ Дмитрий Петрович
ДОРЕ Гюстав
ДЕМЕНТЬЕВ Андрей Дмитриевич
ДЕСНИЦКИЙ Андрей Сергеевич
ДОВЛАТОВ Сергей Донатович
ДОСТОЕВСКИЙ Фёдор Михайлович
ДРУЦЭ Ион
ДИКИНСОН Эмили
ДЕБЮССИ Клод
ДВОРЖАК Антонин
ДАРГОМЫЖСКИЙ Александр Сергеевич
ДОНН Джон
ДВОРКИН Александр Леонидович
ДУНАЕВ Михаил Михайлович
ДАНИЛОВА Анна Александровна
ДЖОТТО ди Бондоне
ДИОДОРОВ Борис Аркадьевич
ДЬЯЧКОВ Александр Андреевич
ДЖЕССЕН Джианна
ДЖАБРАИЛОВА Мадлен Расмиевна
ДРОЗДОВ Николай Николаевич
ДАНИЛОВ Дмитрий Алексеевич
ДИМИТРИЙ (иеромонах) [Михаил Сергеевич Першин]
ДИККЕНС Чарльз
ДОРОНИНА Татьяна Васильевна
ДЕНИСОВ Эдисон Васильевич
ДАНИЛОВ Анатолий Евгеньевич
ДАНИЛОВА Юлия
ДОРМАН Елена Юрьевна
ДРАГУНСКИЙ Денис Викторович
ДУДЧЕНКО Андрей (протоиерей)
ДЕГЕН Ион Лазаревич
ЕСАУЛОВ Иван Андреевич
ЕМЕЛЬЯНЕНКО Федор Владимирович
ЕЛЬЧАНИНОВ Александр Викторович (священник)
ЕГЕРШТЕТТЕР Франц
ЖИРМУНСКАЯ Тамара Александровна
ЖУКОВСКИЙ Василий Андреевич
ЖИДКОВ Юрий Борисович
ЖУРИНСКАЯ Марина Андреевна
ЖИЛЬСОН Этьен Анри
ЖИЛЛЕ Лев (архимандрит)
ЖИВОВ Виктор Маркович
ЖАДОВСКАЯ Юлия Валериановна
ЖИГУЛИН Анатолий Владимирович
ЖЕЛЯБИН-НЕЖИНСКИЙ Олег
ЖИРАР Рене
ЗАЛОТУХА Валерий Александрович
ЗОЛОТУССКИЙ Игорь Петрович
ЗУБОВ Андрей Борисович
ЗАНУССИ Кшиштоф
ЗВЯГИНЦЕВ Андрей Петрович
ЗАХАРОВ Марк Анатольевич
ЗОРИН Александр Иванович
ЗАХАРЧЕНКО Виктор Гаврилович
ЗЕЛИНСКАЯ Елена Константиновна
ЗАБОЛОЦКИЙ Николай Алексеевич
ЗОЛОТОВ Андрей
ЗОЛОТОВ Андрей Андреевич
ЗАБЕЖИНСКИЙ Илья Аронович
ЗАЙЦЕВ Андрей
ЗОЛОТУХИН Денис Валерьевич (священник)
ЗАЙЦЕВА Татьяна
ЗОЛЛИ Исраэль
ЗЕЛИНСКИЙ Владимир Корнелиевич (протоиерей)
ЗОБИН Григорий Соломонович
ИВАНОВ Вячеслав Иванович
ИСКАНДЕР Фазиль Абдулович
ИВАНОВ Георгий Владимирович
ИЛЬИН Владимир Адольфович
ИГНАТОВА Елена Алексеевна
ИЛАРИОН (митрополит) [Григорий Валериевич Алфеев]
ИАННУАРИЙ (архимандрит) [Дмитрий Яковлевич Ивлев]
ИЛЬЯШЕНКО Александр Сергеевич (священник)
ИЛЬИН Иван Александрович
ИЛЬКАЕВ Радий Иванович
ИВАНОВ Вячеслав Всеволодович
КОНАЧЕВА Светлана Александровна
КАБАКОВ Александр Абрамович
КАБЫШ Инна Александровна
КАРАХАН Лев Маратович
КИБИРОВ Тимур Юрьевич
КИНЧЕВ Константин Евгеньевич
КОЗЛОВ Иван Иванович
КОЛЛИНЗ Френсис Селлерс
КОНЮХОВ Фёдор Филлипович (диакон)
КОПЕРНИК Николай
КУБЛАНОВСКИЙ Юрий Михайлович
КУРБАТОВ Валентин Яковлевич
КУСТУРИЦА Эмир
КУЧЕРСКАЯ Майя Александровна
КУШНЕР Александр Семенович
КАПЛАН Виталий Маркович
КУРАЕВ Андрей Вячеславович (протодиакон)
КОРМУХИНА Ольга Борисовна
КУХИНКЕ Норберт
КУПЧЕНКО Ирина Петровна
КЛОДЕЛЬ Поль
КОЗЛОВ Максим Евгеньевич (священник)
КАЛИННИКОВ Василий Сергеевич
КОРЕЛЛИ Арканджело
КАРОЛЬСФЕЛЬД Юлиус
КИРИЛЛОВА Ксения
КЕКОВА Светлана Васильевна
КОРЖАВИН Наум Моисеевич
КРЮЧКОВ Павел Михайлович
КРУГЛОВ Сергий Геннадьевич (священник)
КРАВЦОВ Константин Павлович (священник)
КНАЙФЕЛЬ Александр Аронович
КИКТЕНКО Вячеслав Вячеславович
КУРЕНТЗИС Теодор
КЫРЛЕЖЕВ Александр Иванович
КОШЕЛЕВ Николай Андреевич
КЮИ Цезарь Антонович
КОРЧАК Януш
КЛОДТ Евгений Георгиевич
КРАСНИКОВА Ольга Михайловна
КОРОЛЕНКО Псой
КЬЕРКЕГОР Серен
КОВАЛЬДЖИ Владимир
КОВАЛЬДЖИ Кирилл Владимирович
КОРИНФСКИЙ Аполлон Аполлонович
КЮХЕЛЬБЕКЕР Вильгельм Карлович
КОЗЛОВСКИЙ Иван Семёнович
КАРПОВ Сергей Павлович
КАМБУРОВА Елена Антоновна
КРАСИЛЬНИКОВ Сергей Александрович
КОПЕЙКИН Кирилл (протоиерей)
КАЛЕДА Кирилл Глебович (протоиерей)
КРАСНОВА Татьяна Викторовна
КРИВОШЕИНА Ксения Игоревна
КОТОВ Андрей Николаевич
КОРНОУХОВ Александр Давыдович
КЛЮКИНА Ольга Петровна
КАССИЯ
КРАВЕЦ Сергей Леонидович
КАЗАРНОВСКАЯ Любовь Юрьевна
КРАВЕЦКИЙ Александр Геннадьевич
КРИВУЛИН Виктор Борисович
КОСТЮКОВ Леонид Владимирович
КЛЕМАН Оливье
КУКИН Михаил Юрьевич
КОНАНОС Андрей (архимандрит)
КИРИЛЛОВ Игорь Леонидович
КАЛЛИСТ [Тимоти Уэр ] (митрополит)
КРИВОШЕИН Никита Игоревич
КИТНИС Тимофей
КИНДИНОВ Евгений Арсеньевич
КЛИМОВ Дмирий (протоиерей)
КОЗЫРЕВ Алексей Павлович
КУПРИЯНОВ Борис Леонидович (протоиерей)
КОКИН Илья Анатольевич (диакон)
КНЯЗЕВ Евгений Владимирович
КРАПИВИН Владислав Петрович
КЕННЕТ Клаус
КОЛОНИЦКИЙ Борис Иванович
ЛИЕПА Илзе
ЛИПКИН Семён Израилевич
ЛЮБОЕВИЧ Дивна
ЛОПАТКИНА Ульяна Вячеславовна
ЛОШИЦ Юрий Михайлович
ЛЕВИТАНСКИЙ Юрий Давыдович
ЛЕРМОНТОВ Михаил Юрьевич
ЛУНГИН Павел Семенович
ЛЬЮИС Клайв Стейплз
ЛУКЬЯНОВА Ирина Владимировна
ЛИСНЯНСКАЯ Инна Львовна
ЛЕГОЙДА Владимир Романович
ЛЮБИМОВ Илья Петрович
ЛОКАТЕЛЛИ Пьетро
ЛЮБАК Анри де
ЛАЛО Эдуар
ЛЕОНОВ Андрей Евгеньевич
ЛОСЕВА Наталья Геннадьевна
ЛИЕПА Андрис Марисович
ЛЯДОВ Анатолий Константинович
ЛАРШЕ Жан-Клод
ЛОСЕВ Алексей Федорович
ЛИСТ Ференц
ЛЮЛЛИ Жан-Батист
ЛЕГА Виктор Петрович
ЛОБАНОВ Валерий Витальевич
ЛЮБИМОВ Борис Николаевич
ЛЕВШЕНКО Борис Трифонович (священник)
ЛОРГУС Андрей Вадимович (священник)
ЛАССО Орландо
ЛЮБИЧ Кьяра
ЛУЧЕНКО Ксения Валерьевна
ЛЮБШИН Станислав Андреевич
ЛЕОНОВ Евгений Павлович
ЛАВЛЕНЦЕВ Игорь Вячеславович
ЛЮДОГОВСКИЙ Феодор (иерей)
ЛЮБИМОВ Григорий Александрович
ЛАВРОВ Владимир Михайлович
ЛЕОНОВИЧ Владимир Николаевич
ЛОПУШАНСКИЙ Константин Сергеевич
ЛИТВИНОВ Александр Михайлович
ЛУЧКО Клара Степановна
ЛАВДАНСКИЙ Александр Александрович
ЛОБЬЕ де Патрик
ЛАШКОВА Вера Иосифовна
ЛИПОВКИНА Татьяна
ЛОРЕНЦЕТТИ Амброджо
ЛОТТИ Антонио
ЛУКИН Павел Владимирович
ЛАШИН Емилиан Владимирович
МАЙКОВ Апполон Николаевич
МАКДОНАЛЬД Джордж
МАКОВЕЦКИЙ Сергей Васильевич
МАКОВСКИЙ Сергей Константинович
МАКСИМОВ Андрей Маркович
МАМОНОВ Пётр Николаевич
МАНДЕЛЬШТАМ Осип Эмильевич
МИНИН Владимир Николаевич
МИРОНОВ Евгений Витальевич
МОТЫЛЬ Владимир Яковлевич
МУРАВЬЕВА Ирина Вадимовна
МИЛЛИКЕН Роберт Эндрюс
МЮРРЕЙ Джозеф Эдвард
МАРКОНИ Гульельмо
МАТОРИН Владимир Анатольевич
МЕДУШЕВСКИЙ Вячеслав Вячеславович
МОРИАК Франсуа
МАРТЫНОВ Владимир Иванович
МЕНДЕЛЬСОН Феликс
МИРОНОВА Мария Андреевна
МАЛЕР Густав
МУСОРГСКИЙ Модест Петрович
МОЦАРТ Вольфганг Амадей
МАНФРЕДИНИ Франческо Онофрио
МИХАЙЛОВА Марина Валентиновна
МЕНЬ Александр (протоиерей)
МИХАЙЛОВ Александр Николаевич
МЕРЗЛИКИН Андрей Ильич
МАССНЕ Жюль
МАРЧЕЛЛО Алессандро
МАКИН Андрей Сергеевич
МАШО Гийом де
МАХНАЧ Владимир Леонидович
МАШЕГОВ Алексей
МЕРКЕЛЬ Ангела
МЕЛАМЕД Игорь Сунерович
МОНТИ Витторио
МИЛЛЕР Лариса Емельяновна
МОЖЕГОВ Владимир
МАКАРСКИЙ Антон Александрович
МАКАРИЙ (иеромонах) [Марк Симонович Маркиш]
МИТРОФАНОВ Георгий Николаевич (священник)
МОЩЕНКО Владимир Николаевич
МОГУТИН Юрий Николаевич
МИНДАДЗЕ Александр Анатольевич
МЕЛЬНИКОВА Анастасия Рюриковна
МИКИТА Андрей Иштванович
МАТВИЕНКО Игорь Игоревич
МЕЖЕНИНА Лариса Николаевна
МАРИЯ (монахиня) [Елизавета Юрьевна Пиленко]
МИРСКИЙ Георгий Ильич
МАЛАХОВА Лилия
МАРКИНА Надежда Константиновна
МОЛЧАНОВ Владимир Кириллович
МАГГЕРИДЖ Малькольм
МЕЛЛО Альберто
МОРОЗОВ Александр Олегович
МАКНОТОН Джон
МЕЕРСОН Ольга
МЕЕРСОН-АКСЕНОВ Михаил Георгиевич (протоиерей)
МИТРОФАНОВА Алла Сергеевна
МЕНЬШОВА Юлия Владимировна
МАЗЫРИН Александр (иерей)
МУРАВЬЁВ Алексей Владимирович
МАЛЬЦЕВА Надежда Елизаровна
МАГИД Сергей Яковлевич
МАРЕ Марен
МИРОНЕНКО Сергей Владимирович
НАРЕКАЦИ Григор
НЕКРАСОВ Николай Алексеевич
НЕПОМНЯЩИЙ Валентин Семенович
НИКОЛАЕВ Юрий Александрович
НИКОЛАЕВА Олеся Александровна
НЬЮТОН Исаак
НИКОЛАЙ [ Никола Велимирович ] (епископ)
НОРШТЕЙН Юрий Борисович
НЕГАТУРОВ Вадим Витальевич
НЕСТЕРЕНКО Евгений Евгеньевич
НОВИКОВ Денис Геннадьевич
НЕЖДАНОВ Владимир Васильевич (священник)
НЕСТЕРЕНКО Василий Игоревич
НЕКТАРИЙ (игумен) [Родион Сергеевич Морозов]
НАДСОН Семён Яковлевич
НИКИТИН Иван Саввич
НИКОЛАЙ [Николай Хаджиниколау] (митрополит)
НАЗАРОВ Александр Владимирович
НИВА Жорж
НИШНИАНИДЗЕ Шота Георгиевич
НИКУЛИН Николай Николаевич
ОКУДЖАВА Булат Шалвович
ОСИПОВ Алексей Ильич
ОРЕХОВ Дмитрий Сергеевич
ОРЛОВА Василина Александровна
ОСТРОУМОВА Ольга Михайловна
ОЦУП Николай Авдеевич
ОГОРОДНИКОВ Александр Иоильевич
ОБОЛДИНА Инга Петровна
ОХАПКИН Олег Александрович
ОРЕХАНОВ Георгий Леонидович (протоиерей)
ПАНТЕЛЕЕВ Леонид
ПАСКАЛЬ Блез
ПАСТЕР Луи
ПАСТЕРНАК Борис Леонидович
ПИРОГОВ Николай Иванович
ПЛАНК Макс
ПЛЕЩЕЕВ Алексей Николаевич
ПОГУДИН Олег Евгеньевич
ПОЛОНСКИЙ Яков Петрович
ПОЛЯКОВА Надежда Михайловна
ПОЛЯНСКАЯ Екатерина Владимировна
ПРОШКИН Александр Анатольевич
ПУШКИН Александр Сергеевич
ПАВЛОВИЧ Надежда Александровна
ПЕГИ Шарль
ПРОКОФЬЕВА Софья Леонидовна
ПЕТРОВА Татьяна Юрьевна
ПЯРТ Арво
ПОЛЕНОВ Василий Дмитриевич
ПЕРГОЛЕЗИ Джованни
ПЁРСЕЛЛ Генри
ПАЛЕСТРИНА Джованни Пьерлуиджи
ПЕТР (игумен) [Валентин Андреевич Мещеринов]
ПУЩАЕВ Юрий Владимирович
ПУЗАКОВ Алексей Александрович
ПАВЛОВ Олег Олегович
ПРОСКУРИНА Светлана Николаевна
ПАНИЧ Светлана Михайловна
ПЕЛИКАН Ярослав
ПОЛИКАНИНА Валентина Петровна
ПЬЕЦУХ Вячеслав Алексеевич
ПЕТРАРКА Франческо
ПУСТОВАЯ Валерия Ефимовна
ПЕВЦОВ Дмитрий Анатольевич
ПАНЮШКИН Валерий Валерьевич
ПОЗДНЯЕВА Кира
ПИВОВАРОВ Юрий Сергеевич
ПОРОШИНА Мария Михайловна
ПЕТРЕНКО Алексей Васильевич
ПАРРАВИЧИНИ Эльвира
ПРЕЛОВСКИЙ Анатолий Васильевич
ПАНТЕЛЕИМОН [Аркадий Викторович Шатов] (епископ)
ПРЕКУП Игорь (священник)
ПЕТРАНОВСКАЯ Людмила Владимировна
ПОДОБЕДОВА Ольга Ильинична
ПОПОВА Ольга Сигизмундовна
ПАРФЕНОВ Филипп (священник)
ПЛОТКИНА Алла Григорьевна
ПАРХОМЕНКО Сергей Борисович
ПАЗЕНКО Егор Станиславович
ПРОХОРОВА Ирина Дмитриевна
ПАГЫН Сергей Анатольевич
РАСПУТИН Валентин Григорьевич
РОМАНОВ Константин Константинович (КР)
РЫБНИКОВ Алексей Львович
РАТУШИНСКАЯ Ирина Борисовна
РОСС Рональд
РАНЦАНЕ Анна
РАЗУМОВСКИЙ Феликс Вельевич
РАХМАНИНОВ Сергей Васильевич
РАВЕЛЬ Морис
РАУШЕНБАХ Борис Викторович
РУБЛЕВ Андрей
РИМСКИЙ-КОРСАКОВ Николай Андреевич
РЕВИЧ Александр Михайлович
РУБЦОВ Николай Михайлович
РАТНЕР Лилия Николаевна
РОСТРОПОВИЧ Мстислав Леопольдович
РОГИНСКИЙ Арсений Борисович
РОЗЕНБЛЮМ Константин Витольд
РЕШЕТОВ Алексей Леонидович
РОГОВЦЕВА Ада Николаевна
РЫЖЕНКО Павел Викторович
РОДНЯНСКАЯ Ирина Бенционовна
РИЛЬКЕ Райнер Мария
РОШЕ Константин Константинович
РАКИТИН Александр Анатольевич
РОМАНЕНКО Татьяна Анатольевна
РЯШЕНЦЕВ Юрий Евгеньевич
РАЗУМОВ Анатолий Яковлевич
РУЛИНСКИЙ Василий Васильевич
СВИРИДОВ Георгий Васильевич
СЕДАКОВА Ольга Александровна
СЛУЦКИЙ Борис Абрамович
СМОКТУНОВСКИЙ Иннокентий Михайлович
СОЛЖЕНИЦЫН Александрович Исаевич
СОЛОВЬЕВ Владимир Сергеевич
СОЛОДОВНИКОВ Александр Александрович
СТЕБЛОВ Евгений Юрьевич
СТУПКА Богдан Сильвестрович
СОКОЛОВ-МИТРИЧ Дмитрий Владимирович
СМОЛЛИ Ричард
СЭЙЕРС Дороти
СМОЛЬЯНИНОВА Евгения Валерьевна
СТЕПАНОВ Юрий Константинович
СИМОНОВ Константин Михайлович
СМОЛЬЯНИНОВ Артур Сергеевич
СЕДОВ Константин Сергеевич
СОПРОВСКИЙ Александр Александрович
СКАРЛАТТИ Алессандро
САРАСКИНА Людмила Ивановна
САМОЙЛОВ Давид Самуилович
САРАСАТЕ Пабло
СТРАДЕЛЛА Алессандро
СУРОВА Людмила Васильевна
СЛУЧЕВСКИЙ Николай Владимирович
СОКОЛОВ Александр Михайлович
СОЛОУХИН Владимир Алексеевич
СТОГОВ Илья Юрьевич
СЕН-САНС Камиль
СОКУРОВ Александр Николаевич
СТРУВЕ Никита Алексеевич
СОЛЖЕНИЦЫН Игнат Александрович
СИКОРСКИЙ Игорь Иванович
СУИНБЕРН Ричард
САВВА (Мажуко) архимандрит
САНАЕВ Павел Владимирович
СИЛЬВЕСТРОВ Валентин Васильевич
СТЕФАНОВИЧ Николай Владимирович
СОНЬКИНА Анна Александровна
СИНЯЕВА Ольга
СОЛОНИЦЫН Алексей Алексеевич
САЛИМОН Владимир Иванович
СВЕТОЗАРСКИЙ Алексей Константинович
СКУРАТ Константин Ефимович
СВЕШНИКОВА Мария Владиславовна
СЕНЬЧУКОВА Мария Сергеевна [ инокиня Евгения ]
СЕЛЕЗНЁВ Михаил Георгиевич
САВЧЕНКО Николай (священник)
СПИВАКОВСКИЙ Павел Евсеевич
САДОВНИКОВА Елена Юрьевна
СЕН-ЖОРЖ Жозеф
СУДАРИКОВ Виктор Андреевич
САММАРТИНИ Джованни Баттиста
САНДЕРС Скип и Гвен
СКВОРЦОВ Ярослав Львович
СТЕПАНОВА Мария Михайловна
САРАБЬЯНОВ Владимир Дмитриевич
СЛАДКОВ Дмитрий Владимирович
СТОРОЖЕВА Вера Михайловна
СИГОВ Константин Борисович
СТЕПУН Фёдор Августович
СЕНДЕРОВ Валерий Анатольевич
СВЕЛИНК Ян
СТЕРЖАКОВ Владимир Александрович
СТРУКОВА Алиса
СУХИХ Игорь Николаевич
ТЮТЧЕВ Фёдор Иванович
ТУРОВЕРОВ Николай Николаевич
ТАРКОВСКИЙ Михаил Александрович
ТЕРАПИАНО Юрий Константинович
ТОНУНЦ Елена Константиновна
ТРАУБЕРГ Наталья Леонидовна
ТАУНС Чарльз
ТОКМАКОВ Лев Алексеевич
ТКАЧЕНКО Александр
ТЕУНИКОВА Юлия Александровна
ТАРТИНИ Джузеппе
ТИССО Джеймс
ТРОШИН Валерий Владимирович
ТАХО-ГОДИ Аза (Наталья) Алибековна
ТАВЕНЕР Джон
ТОЛКИН Джон Рональд Руэл
ТРАНСТРЁМЕР Тумас
ТАРИВЕРДИЕВ Микаэл Леонович
ТЕПЛИЦКИЙ Виктор (протоиерей)
ТРОСТНИКОВА Елена Викторовна
ТОЛСТОЙ Алексей Константинович
ТУРГЕНЕВ Иван Сергеевич
ТЕПЛЯКОВ Виктор Григорьевич
ТИМОФЕЕВ Александр (священник)
ТИРИ Жан-Франсуа
ТАРКОВСКИЙ Арсений Александрович
ТЕЙЛОР Чарльз
ТАРАСОВ Аркадий Евгеньевич
ТЕРСТЕГЕН Герхард
ТАЛАШКО Владимир Дмитриевич
ТУРОВА Варвара
УЖАНКОВ Александр Николаевич
УОЛД Джордж
УМИНСКИЙ Алексей (священник)
УСПЕНСКИЙ Михаил Глебович
УЗЛАНЕР Дмитрий
УГЛОВ Николай Владимирович
УСПЕНСКИЙ Федор Борисович
УЛИЦКАЯ Людмила Евгеньевна
ФУДЕЛЬ Сергей Иосифович
ФЕТ Афанасий Афанасьевич
ФЕДОСЕЕВ Владимир Иванович
ФИЛЛИПС Уильям
ФРА БЕАТО АНДЖЕЛИКО
ФРАНК Семён Людвигович
ФИРСОВ Сергей Львович
ФЕСТЮЖЬЕР Андре-Жан
ФАСТ Геннадий (священник)
ФОРЕСТ Джим
ФЕОДОРИТ (иеродиакон) [Сергей Валентинович Сеньчуков]
ФОФАНОВ Константин Михайлович
ФЕДОТОВ Георгий Петрович
ФРАНКЛ Виктор
ФЛАМ Людмила Сергеевна
ФЛОРОВСКИЙ Георгий Васильевич (протоиерей)
ФОМИН Игорь (протоиерей)
ФИЛАТОВ Леонид Алексеевич
ФЕДЕРМЕССЕР Анна Константиновна
ХОТИНЕНКО Владимир Иванович
ХОМЯКОВ Алексей Степанович
ХОДАСЕВИЧ Владислав Фелицианович
ХАМАТОВА Чулпан Наилевна
ХАБЬЯНОВИЧ-ДЖУРОВИЧ Лиляна
ХУДИЕВ Сергей Львович
ХЕРСОНСКИЙ Борис Григорьевич
ХИЛЬДЕГАРДА Бингенская
ХОРУЖИЙ Сергей Сергеевич
ХЛЕБНИКОВ Олег Никитьевич
ХЕТАГУРОВ Коста Леванович
ХОРИНЯК Алевтина Петровна
ХЛЕВНЮК Олег Витальевич
ХИЛЛМАН Кристофер
ХОПКО Фома Иванович (протопресвитер)
ЦИПКО Александр Сергеевич
ЦВЕТАЕВА Анастасия Ивановна
ЦФАСМАН Михаил Анатольевич
ЦВЕЛИК Алексей Михайлович
ЦЫПИН Владислав Александрович (протоиерей)
ЧАЛИКОВА Галина Владленовна
ЧУРИКОВА Инна Михайловна
ЧЕРЕНКОВ Федор Федорович
ЧЕЙН Эрнст
ЧАЙКОВСКАЯ Елена Анатольевна
ЧЕХОВ Антон Павлович
ЧЕСТЕРТОН Гилберт
ЧЕРНЯК Андрей Иосифович
ЧЕРНИКОВА Татьяна Васильевна
ЧИЧИБАБИН Борис Алексеевич
ЧИСТЯКОВ Георгий Петрович (священник)
ЧЕРКАСОВА Елена Игоревна
ЧАВЧАВАДЗЕ Елена Николаевна
ЧУХОНЦЕВ Олег Григорьевич
ЧАВЧАВАДЗЕ Зураб Михайлович
ЧАПНИН Сергей Валерьевич
ЧАРСКАЯ Лидия Алексеевна
ЧЕРНЫХ Наталия Борисовна
ЧИМАБУЭ Ченни ди Пепо
ЧУКОВСКАЯ Елена Цезаревна
ЧЕЙГИН Петр Николаевич
ШЕМЯКИН Михаил Михайлович
ШЕВЧУК Юрий Юлианович
ШАНГИН Никита Генович
ШИРАЛИ Виктор Гейдарович
ШАВЛОВ Артур
ШЕВАРОВ Дмитрий Геннадьевич
ШУБЕРТ Франц
ШУМАН Роберт
ШМЕМАН Александр Дмитриевич (священник)
ШНИТКЕ Альфред Гарриевич
ШМИТТ Эрик-Эммануэль
ШАТАЛОВА Соня
ШАГИН Дмитрий Владимирович
ШУЛЬЧЕВА-ДЖАРМАН Ольга Александровна
ШТЕЙН Ася Владимировна
ШМЕЛЕВ Иван Сергеевич
ШНОЛЬ Дмитрий Эммануилович
ШАЦКОВ Андрей Владиславович
ШЕСТИНСКИЙ Олег Николаевич
ШВАРЦ Елена Андреевна
ШИК Елизавета Михайловна
ШИЛОВА Ольга
ШПОЛЯНСКИЙ Михаил (протоиерей)
ШМАИНА-ВЕЛИКАНОВА Анна Ильинична
ШВЕД Дмитрий Иванович
ШЛЯХТИН Роман
ШМИДТ Вильям Владимирович
ШТАЙН Эдит
ШОСТАКОВИЧ Дмитрий Дмитриевич
ШМЕЛЁВ Алексей Дмитриевич
ШНУРОВ Константин Сергеевич
ШОРОХОВА Татьяна Сергеевна
ШАУБ Игорь Юрьевич
ЩЕПЕНКО Михаил Григорьевич
ЭЛИОТ Томас Стернз
ЭКЛС Джон
ЭЛГАР Эдуард
ЭЛИТИС Одиссеас
ЭППЛЕ Николай Владимирович
ЭПШТЕЙН Михаил Наумович
ЭГГЕРТ Константин Петрович
ЭЛЬ ГРЕКО
ЭДЕЛЬШТЕЙН Георгий (протоиерей)
ЮРСКИЙ Сергей Юрьевич
ЮРЧИХИН Фёдор Николаевич
ЮДИНА Мария Вениаминовна
ЮРЕВИЧ Андрей (протоиерей)
ЮРЕВИЧ Ольга
ЯМЩИКОВ Савва Васильевич
ЯЗЫКОВА Ирина Константиновна
ЯКОВЛЕВ Антон Юрьевич
ЯМБУРГ Евгений Александрович
ЯННАРАС Христос
ЯРОВ Сергей Викторович

Рекомендуем

Абсолютная жертва Голгофы "Даже если Нарнии нет..." Вера без привилегий С любимыми не разводитесь Двери ада заперты изнутри Расцерковление Технический христианин Мифы сексуального просвещения Последие Времена Нисхождение во ад Христианство и культура Что делать с духом уныния? Что такое вера? Цена Победы Сироты напоказ Ты не один! Про ад и смерть Основная форма человечности Сложный человек как цель Оправдание веры Истина православия Зачем постился Христос? Жизнь за гробом Моя судьба Родина там, где тебя любят Не подавляйте боли разлуки Дом нетерпимости Сучок в чужом глазу Необразцовая семья Демонская твердыня Русский грех и русское спасение Кто мы? История моего заключения Мученик - означает "свидетель" Почему я перешла в православие Всех ли вывел из ада Христос? Что дало России православное христианство Право на мракобесие Если тебя обидели, бросили, предали В больничной палате Мадонна из метро Болезнь и религия Страна не упырей "Я был болен..." Совесть От виртуального христианства к реальному Картина мира Почему мои дети ходят в Церковь Божья любовь в псалмах Благая Весть Серебро Господа моего Каждый человек незаменим О судьбах человеческих "Вера - дело сердца" Антирелигиозная религия Пятнадцать вопросов атеистов Христианская жизнь как сверхприродная Можно и нужно об этом говорить Логика троичности "Душа разорвана..." Ecce Homo "Я дитя неверия и сомнения..." Мир, полный добра Крестик в пыли Все впереди Пасхальные письма Как жить с диагнозом Слишком поздно О страхе исповедания веры Единство несоединимого Убитая совесть Об антихристовом добре Чему учит смерть? Из истории русского сопротивления Религиозность Пушкина Тем, кто потерял смысл жизни Свет Церкви Рай и ад О Чудесах Книга Иова Светлой памяти Кровь мучеников есть семя Церкви Теология от первого лица Смысл удивления Начало света Как рассказать о вере? Право на красоту Любовь и пустота Осень жизни



Версия для печати

БАСИНСКИЙ Павел Валерьевич ( род. 1961)

Интервью   |   Проза   |   Статьи    |   Аудио
БАСИНСКИЙ Павел Валерьевич

Павел Валерьевич БАСИНСКИЙ (род.1961) - писатель, литературовед: Видео | Интервью | Проза | Статьи | Аудио | Фотогалерея.

Павел Валерьевич Басинский учился на отделении иностранных языков Саратовского университета, окончил Литературный институт им. А. М. Горького (1986; семинар критики В. А. Сурганова) и аспирантуру при нём, защитил кандидатскую диссертацию по теме «Горький и Ницше». Работает в Литинституте (1986-1995, с 2010). С 1981 года печатается как критик в «Литературной газете», журналах «Новый мир», «Октябрь», «Знамя», «Дружба народов», «Наш современник», интернет-журнале «Русский переплёт». Редактор отдела культуры «Российской газеты». Член жюри литературной премии «Ясная Поляна».


Составил сборники произведений Максима Горького, Леонида Андреева, Осипа Мандельштама, Михаила Кузмина; антологии «Деревенская проза»: В 2 тт. (М.: Слово, 2000), «Русская проза 1950-1980 гг.»: В 3 тт. (М.: Слово, 2000), «Проза второй половины XX века»: В 3 тт. (М.: Слово, 2001), «Русская лирика ХIХ века»(М.: Эксмо-Пресс, 2009).

В 1993 году вышла первая книга П. Басинского: сборник статей и рецензий «Сюжеты и лица» (М., 1993). В соавторстве с Сергеем Федякиным написал книгу: «Русская литература конца ХIX - начала XX века и первой эмиграции» (М.,1998). Лауреат премии «Антибукер» в номинации «Луч света». В настоящее время работает литературным обозревателем «Российской газеты».

В 2008 году Павел Басинский предпринял литературный эксперимент - создание универсального русского романа. Книга «Русский роман, или Жизнь и приключения Джона Половинкина» претендует на объединение в себе различных жанров и разновидностей романа: детектива, «love story», мистического романа, политического романа, приключенческого романа и т. д. Основные составляющие романа, по мнению Басинского, - герой и интрига.

23 ноября 2010 года книга «Лев Толстой: бегство из рая» была отмечена первым местом в Национальной литературной премии «Большая книга».

Источник: ВИКИПЕДИЯ Свободная энциклопедия   

..


Павел Валерьевич БАСИНСКИЙ: интервью

Павел Валерьевич БАСИНСКИЙ (род.1961) - писатель, литературовед: Видео | Интервью | Проза | Статьи | Аудио | Фотогалерея.

РАЗГОВОР С ПАВЛОМ БАСИНСКИМ О ВЛАСТИ ПОЛИТИКОВ, ПИСАТЕЛЕЙ И ВЛАСТИ БОЖЬЕЙ

- Стоило Владимиру Путину упомянуть о сотне книг, которые формируют отечественный культурный канон, как все бросились составлять эти списки. Как, по-вашему, насколько продуманно предложение Путина?
- У меня это предложение вызвало сложные чувства. С одной стороны, в этом есть что-то властно-авторитарное и механическое. Такой, знаете ли, кусок, который власть имущий бросает интеллигенции: нате, делите, разбирайтесь! Составляйте ваш «список»!

Путин  вообще  не чуток к культуре, к литературе в частности. Последняя его встреча с писателями была просто позорищем! Пригласили литературных олигархов, беллетристов-миллионщиков. Они приватизировали российского читателя, как абрамовичи – наши недра и энергетические ресурсы. Конечно, они говорят: «Владим Владимыч! Не нужно давать денег на литературу, у нас и так всё хорошо!» Ну это же позорище! В Германии власть облизывает каждого поэта: пиши, родной, только пиши, вот тебе деньги, вот тебе гранты, ты только пиши стихи на великом немецком языке!»

Но проблема в том, что я не уверен, что путинская нечуткость к культуре – это его большой недостаток. Он – человек власти, а власть в России – это серьёзно, и она сейчас находится под очень большой угрозой! Поэтому я не уверен, что нам нужен мягкий, гибкий, чрезмерно культурный президент. Нам нужен гарант спокойствия и целостности страны.

С другой стороны, в предложении Путина есть «зерно». Я думаю, что нам стоит выбрать такой список, не для детей, а для взрослых. По крайней мере, это была бы очень интересная общественная дискуссия.

-  В некоторых списках – в частности журнала "Эксперт" – русская литература тянется сквозь века,  но заканчивается на Бродском. Бродский часто выступает как "последний русский классик". А Вы как думаете: после Бродского было ли написано что-то такое, что следует изучать в рамках формирования российского канона?
- Хорошее слово – «российский канон». Сформировать его искусственно всё равно не получится, но держать его в голове необходимо. Я думаю, что те, кто замыкает Бродским ряд классической русской литературы, имеют в голове вполне определённый «канон». И в этот «канон», например, не вписывается Твардовский как поэт. Как редактор «Нового мира» – Бога ради! А как поэт – нет. А для меня он великий поэт, автор великой книги «Василий Тёркин». Поздний Заболоцкий, поздний Пастернак. Юрий Кузнецов, между прочим, о котором вообще забыли, а это был поэт первого ряда! И всё-таки я не готов публично определить «российский канон», даже и в поэзии. Могу только сказать, что на меня лично Бродский вообще никак не влияет, ни умственно, ни эмоционально. Это, допустим, мои проблемы, но я уверен, что точно такое же «нулевое» воздействие он производит на огромное число далеко не бескультурных людей, которые по-своему любят поэзию. Так что в «последние классики» он никак не годится.

- Если говорить конкретно о списке «Эксперта», то там «Тёркин» уживается с Бродским. Можно ли сказать, что "русский литературный канон" разнороден, содержит вещи, которые мало имеют общего друг с другом. Можно ли предположить, что это правдиво отражает процесс российской истории и такова и должна быть одна из целей "канона"?
- Конечно, он разнороден по составу, разные имена, разные произведения, разные исторические эпохи. Конечно, он отражает ход истории. Поэтому нужно включать в него не по принципу "нравится - не нравится" (тут мы никогда не договоримся), а исходя из того, насколько эта вещь повлияла на людей, на рост их самосознания, на формирование общества, национальной культуры и т. д. И конечно, и Бродский, и Твардовский должны там оба присутствовать.

- Наших писателей приглашают на ежегодные посиделки к президенту и премьер-министру, а некоторые из них намекают, что одним походом в год дело не ограничивается. Что Вы думаете о сотрудничестве "писатель и власть"?
- Я не знаю ни одного исторического случая благотворного сотрудничества писателя с властью. Обратных примеров – пруд пруди. Но это не значит, что власть плохая, а писатели хорошие. У власти более сиюминутные, но и более ответственные в плане современности задачи. Вообще, властный человек в моём понимании – более ответственный человек, чем писатель, художник. Я понимаю, что это моё представление идеалистично, но ничего не могу с собой поделать. Я не принадлежу к тем лёгким людям из «оппозиции», которые способны назвать президента великой державы «раскричавшимся айфончиком». Мне органически претит такое отношение к власти. Но и «сотрудничать» с властью я, надеюсь, никогда не буду. Тогда уж нужно идти до конца. Почему-то наши деятели культуры хотят «сотрудничать» сразу на уровне президента, или премьер-министра, или Суркова. Это, знаете ли, такая гордыня: если уж идти к власти на встречу, то сразу в главный кремлёвский кабинет. Нет, голубчики, вы «сотрудничайте» с заместителем главы управы по культуре, как это делает рабочая интеллигенция, которая в школах, в музеях краеведческих, в домах культуры со своими кружками. Или совсем не «сотрудничайте», а живите своей достаточно сложной, запутанной, но и интересной жизнью.

Мне лично что нужно? Письменный стол в кабинете, понимающий меня издатель и свобода от рутины. Сейчас у меня это есть. И я счастлив. Зачем мне власть? Хотя я прекрасно понимаю режиссёров и руководителей театров. Им деньги нужны. И я нисколько не осуждаю ни одного из них за то, что они «сотрудничают» с властью. Но писателю-то не нужны деньги, чтобы книжку написать. Ему даже красок и холстов не нужно. Ему не нужно заискивать перед галерейщиками, меценатами, спонсорами и проч. Это же счастье! Зачем нам власть? Вы поймите: если у писателя книга вышла даже всего лишь тысячным тиражом – это же огромное количество людей! А десять тысяч, а сто тысяч, как у Пелевина, у Улицкой? А миллион – как у Акунина? Вот где власть-то...

- Можно ли сказать, что Лев Толстой как-то повлиял на российскую власть? Какая модель – "Толстой и власть" или "Горький и власть" – ближе современным русским писателям?
- Толстой оказывал огромное влияние на власть! Всё-таки при нём казнили людей с оглядкой на этого сердитого яснополянского великана. А после его смерти – казнили уже без счёта. И Горький тоже оказывал смягчающее влияние на Сталина. Всё-таки он побаивался при его жизни так цинично расправляться со своими бывшими соратниками. Это, собственно, и есть единственная доблесть писателя по отношению к власти: смягчать её нрав, протестовать против казней, взывать к милосердию. Я убеждён: всякая попытка писателя хоть как-то оправдать жестокость власти – это моральное падение. Горький очень сильно пал, когда написал: «Если враг не сдаётся, его уничтожают». Но ему многое простится за то, что он спасал реальных людей, вытаскивал их из тюрем и лагерей.

- Вы сейчас исследуете сложные взаимоотношения между двумя духовными лидерами своей эпохи: Львом Толстым и отцом Иоанном Кронштадтским. Готовы ли вы уже сделать какой-либо вывод? Почему два духовных лидера и достойных человека были не близки и даже противоположны?
- Надеюсь, что моя книга и будет ответом на этот вопрос. Но если коротко... Толстой и Кронштадтский были очень искренними людьми, и они страстно хотели помочь ближним. Вообще, если угодно, спасти человечество. Да, вот такие были дерзкие люди, но с самыми искренними душевными истоками. Когда изучаешь их биографии, просто рыдать хочется – Боже, какие же это были замечательные личности, сколько в них было добра, как они страдали из-за страданий других людей! Но один (Кронштадтский) был абсолютно убеждён, что человек спасётся только в стенах церкви. А второй был так же абсолютно убеждён, что церковь – это ложный, ошибочный путь спасения, что все эти обряды, иконы, канонические молитвы – в лучшем случае пустое и бессмысленное занятие. Впрочем, оговорюсь. Толстой не был до такой степени упёртым человеком. Толстой всё-таки всю жизнь присматривался к церкви и даже бежал в конце жизни в монастырь. А отец Иоанн был скалой! Настоящий герой церкви, вдохнувший в её довольно вялую жизнь в конце XIX века подлинный дух героизма, настоящего СЛУЖЕНИЯ, а не просто исполнения службы.

Я бесконечно люблю и уважаю обоих. Для меня это два духовных гиганта, два человека, которые составляют великую славу России. Но сойтись они не могли. Это трагедия. Но это такая возвышенная трагедия, которая говорит о величии человека вообще и о величии русского человека в частности. Пусть каждый делает свой выбор: как спасаться. Но отвратительно, когда люди из церкви поносят Толстого, а люди из интеллигентной среды называют отца Иоанна «мракобесом».
Я очень хотел бы, чтобы моя книга как-то поменяла взгляды этих людей. Очень надеюсь на это...

- Некоторое время назад в Москве и других городах России очень многие люди с удивительной готовностью двинулись на поклон поясу Пресвятой Богородицы. Для нашей интеллектуальной общественности такой энтузиазм стал неожиданностью, она терялась в догадках, пытаясь понять его причины. У Вас есть мысли на этот счёт?
- Замечательная двоюродная тетушка Льва Толстого Александра Андреевна Толстая, фрейлина императорского двора, состояла со своим племянником в длительной и интересной переписке. Они всё время спорили по религиозным вопросам. Толстая была церковно верующей, а Лев Николаевич церковь отрицал. И вот однажды она написала ему очень верные слова: «Легко может быть, что ваш голос обратит на лучший путь заблудшего или неверующего, но утешит ли он страждущего?»

Вот и ответ на ваш вопрос. К поясу Богородицы люди идут не за верой, а за помощью, причём непосредственной.

И точно так же они идут к могилам Иоанна Кронштадтского, Ксении Петербуржской, Матроны Московской. И ко всем святым местам. Это просто нужно понимать. Это вера (или надежда) в буквальную помощь. Скорую помощь. Когда вам совсем плохо, вы же не выбираете врачей по совету знакомых, а звоните «03» – верно? Конечно, среди тех, кто идёт к святым местам, много глупых людей, идолопоклонников, людей с искажёнными представлениями о вере. Но точно так же среди тех, кто верует как бы «разумно», полно сайентологов, фанатиков разного рода сомнительных учителей-гуру и т. д.

- Вы много занимались русской прозой, но не поэзией. Почему Вы отдаёте прозе предпочтение? Поэзия ведь отчасти сродни молитве. Как Вы считаете, в современном мире она имеет этический, общественный смысл – или окончательно превратилась в эстетический материал для самовыражения?
- Я бы не стал отождествлять поэзию и молитву. Скорее, в молитве есть определённая доля поэзии, но поэзия – не молитва, а особое состояние души, воплощённое в стихах, или даже не воплощённое (поэзия раннего утра, поэзия ночного неба и т. д.). Я не занимаюсь поэзией именно потому, что не люблю «копаться» в стихах. Чтобы писать о поэзии, нужен особый язык критики, мне он не даётся. Но я вообще не знаю, кому он даётся. Он был у поэтов и критиков Серебряного века, а потом исчез. Сегодня поэтов появилось такое количество, что следить за ними стало невозможно. У них свои «клубные» критерии. Они собираются и раздают друг другу регалии: тот – гений, тот – гений. Мне это скучно. У поэзии сейчас нет общественного воздуха, она не звучит.

- Вы не раз говорили, что популярность вашей книги о Толстом удивила Вас. Что ещё Вас удивляет сегодня в родном Отечестве – приятно или неприятно?
- Моё отечество меня удивляет всю жизнь. Я еду в метро, смотрю на людей и изумляюсь: какие всё разные лица! Даже по внешней фактуре. У русского (российского) человека на лице всегда отпечаток судьбы. Даже у молодых – их будущей судьбы. В России  тяжело, но интересно жить.

Источник: gatchinka.ru .

ЦЕРКОВЬ И  ТОЛСТОЙ: РУССКАЯ ДРАМА
10 ноября (28 октября по ст.ст.) 1910 года Л.Н. Толстой ушел из Ясной Поляны. 20 (7) ноября 1910 года он умер. В нынешнем, 2010-м, году вышла книга о последних днях великого писателя. Писатель и критик Павел БАСИНСКИЙ восстанавливает важнейшие для русской литературы события, реконструируя их буквально поминутно. Книга «Лев Толстой: бегство из рая» стала, бесспорно, одной из главных книг уходящего года. Мы попросили Павла Басинского ответить на несколько вопросов.


- Мог ли Лев Николаевич Толстой быть православным в полном смысле слова? То есть воцерковленным, посещающим службы, исповедующимся и участвующим в таинствах христианином? Иногда кажется, что он, в принципе, не смог бы жить так. Как думаете вы?
- Во-первых, он в течение года старался быть исправным и усердным церковным человеком. С этого, собственно, и начался его «духовный переворот» конца семидесятых годов. Он почти ежедневно посещал службы в Кочаковском храме, в нескольких верстах от Ясной Поляны (там, где сейчас семейное захоронение Толстых), молился, соблюдал посты, читал церковную литературу, особенно полюбив Четьи минеи. К этому же он приучил свою семью, в том числе и свою жену. Вообще ревностное православие Софьи Андреевны сильно преувеличено, например, архиепископом Иоанном (Шаховским). Софья Андреевна была весьма равнодушна к мистической стороне религии, для нее это был просто «порядок», а не вера. Об этом есть записи в ее дневнике. Почитайте ее письмо митрополиту Антонию Вадковскому по поводу «отлучения» ее мужа. Для нее Церковь - «понятие отвлеченное», она всерьез угрожает, что подкупит священника, чтобы отпеть своего мужа после смерти. Митрополит Антоний в ответном письме вразумляет ее, объясняя ей очевидные вещи.

Толстой-то как раз страстно желал быть церковным человеком в полном смысле слова. Для него Православие было «религией отцов», а Толстой свято относился к памяти предков. После смерти матери и отца его воспитывали три тетушки: Ергольская, Юшкова и Остен-Сакен, - все три были глубочайше верующими женщинами, и это, конечно, не могло не отразиться в душе Толстого. Глубоко верующим был его брат Дмитрий. Толстой считал (хотя это не было совсем уж так), что глубоко верующей была его мать, которую он не помнил, но боготворил, наделял неземными чертами, почти как Мадонну. Что висит над столом Толстого в его кабинете? «Сикстинская Мадонна».

Но у него не получилось… Почему это так - тайна глубокая. Он не смог поверить в таинство Причастия, в то, что хлеб и вино превращаются в Плоть и Кровь Христа. Между тем священник потребовал от него признания этого, и это глубоко возмутило Толстого. Он причастился, но больше идти к причастию не мог. Не мог он поверить и в Божественность Христа. И в Его непорочное зачатие. И в Воскресение. Просто не мог. Не чувствовал в себе этой веры. А лгать сам перед собой и перед людьми - тоже не мог. Поэтому Толстой отходит от Церкви.

Другое дело, что он сделал это демонстративно, на глазах детей съев котлету в пост. Увидев это, его сыновья и дочь Таня тоже отошли от веры. Софья Андреевна стояла на своем, но, повторяю, не потому, что она была так обижена за Церковь, а потому, что боялась «диссидентских» настроений мужа. Православие ведь было государственной религией.

Когда мы обсуждаем вопрос «Толстой и Церковь», то плохо учитываем контекст. Вот был такой бунтарь, протестант Толстой в сплошь православной стране. Да помилуйте! Вся интеллигенция, все просвещенное дворянство было насквозь неверующим! Это как раз Толстой, воспитанный религиозно настроенными тетушками, был верующим, причем страстно верующим, буквально не мыслящим себе жизни вне Бога! Четыре раза он посещал Оптину пустынь, больше всех русских писателей. Совершил паломничество в Киев, много раз бывал в женском монастыре в Шамордине, где жила его сестра Мария Николаевна, монахиня. Самый близкий, самый родной ему в мире человек! Насельницы монастыря, включая игуменью, очень любили Толстого, переживали за него. Но при этом его родная сестра даже не могла за него открыто молиться (он ведь отлучен), молилась тайно. И куда бежит Толстой? В Оптину пустынь… А это совсем не по пути из Козельска в Шамордино…

Расхождение Толстого и Православной Церкви - это глубокая русская драма, причем двусторонняя. Церковь была формализована, зажата в государственные тиски. Она ведь и сама в лице ее наиболее просвещенных представителей искала выхода из этого положения. С другой стороны, отход Толстого от православной веры и Церкви был объективным свершившимся фактом, и синодальное определение ничего к этому не добавило. Достаточно и того, что Толстой не верил в Христа как в Бога. Казалось бы, какой тут мог быть конструктивный «диалог» с Церковью? И тем не менее, я убежден, что это «определение» было вынесено не вовремя, необдуманно и как-то уж слишком «формально». Не так надо «определять» свое отношение к великим писателям, тем более своим соотечественникам. Да и амбиции некоторых иерархов играли тут существенную роль.

Конечно, вина Толстого в том, что он распространял свои убеждения (главным образом из-за чрезмерной энергии Черткова, который в этом плане бежал впереди своего учителя). Ну да, он был человеком упрямым, порой слишком азартным спорщиком. Но почему иерархи не шли с ним на контакт? Он что, был последним человеком в России? Ведь когда к нему приехал тульский епископ Парфений в 1909 году, Толстой был просто счастлив! Они несколько часов друг с другом проговорили, Толстой обнимал его и плакал, когда они прощались, благодарил «за мужество». Это нормальная ситуация?

Сложный это вопрос, очень сложный! И не решили мы его еще. Внутри своей же русской культуры мы этот вопрос отнюдь не решили.

- Так что же все-таки было: отлучение от Церкви и анафема или констатация отпадения чада от Церкви? И каковы последствия для Толстого? Он всегда мог вернуться, или после анафемы это невозможно? Как сам Толстой воспринимал свой уход из Церкви? Если он не принимал христианства, то почему и о чем хотел говорить со старцами? И почему оптинские старцы готовы были говорить с еретиком, поносящим Церковь?
- Ну, это-то как раз известно. Формального «отлучения» (анафемы) не было. Было «Определение» Синода об отпадении Толстого от Церкви. Вернуться он мог, после покаяния. Реальных последствий не было никаких. Но это потому, что Толстого, как ни странно, любили цари. И Александры II и III, и Николай. Любили как писателя, особенно - Александр III, который еще подростком рыдал над «Севастопольскими рассказами». Но теоретически с Толстым могли сделать что угодно, хоть в Сибирь сослать. Он ведь был религиозный и государственный преступник, подпадавший под вполне реальные уголовные законы.

Отношение его самого к «Определению»? Тут не все понятно. Вроде бы принял равнодушно. Но при этом был удивлен самой формой. Написал очень длинное письмо Синоду, не один месяц его писал.

О чем он хотел говорить со старцем Иосифом - это тайна. Об этом он не сказал даже сестре. А старцы - да, наверное, ждали покаяния. Хотя я не понимаю, как можно ждать покаяния от великого писателя и не пригласить его хотя бы войти в келью. Он стоит перед окном, как бомж какой-то, а его не зовут, тянут чего-то… Старец Амвросий лично его к себе до этого приглашал, как только узнавал, что Толстой приехал в Оптину. Игумен лично его приглашал. А тут просто боялись все, сами не знали, что делать. И главное - они не знали, что он ушел из дома. Когда узнали - совсем иная ситуация возникла. Ведь получалось, что Толстой ушел из дома и пришел в монастырь. Это потрясло всех, в том числе и толстовцев, это создало совершенно иную картину. Вот тогда и послали старца Варсонофия в Астапово. Но уже поздно было. Уже Толстой был «блокирован» неверующими людьми, в том числе, увы, и собственными детьми.

- Почему все же не состоялась встреча? Был ли Лев Николаевич Толстой до конца уверен в своей правоте по отношению к Православию?
- Я думаю, что внутренне он, конечно, страдал, сомневался. Ему очень хотелось поговорить с отцом Иосифом! Он дважды ходил к скиту, буквально мозолил глаза, чтобы его позвали, поговорили с ним… Не позвали, не поговорили… Почему сам не постучался? Но это же так просто! Да потому что «отлученный», потому что не знает, как себя вести. Вдруг прогонят! А он все-таки старик, ему 82 года! Не говоря уже о том, что дворянин, деликатный человек и знает, что отец Иосиф сильно был болен в то время. Поставьте себя на его место…

- Не кажется ли вам, что Толстой - человек не XIX, а XVIII века, что он поздно родился? Он ведь типичный человек Просвещения. Может, потому у него и столько претензий было к своему времени?
- Конечно, он был человеком Просвещения. Как и его дед, как отец. По мужской линии воспитания - да. Но по женской (а она играла в его воспитании едва ли не более существенную роль) - он был отнюдь не человеком Просвещения. Любил юродивых, странников. И жил ведь, в сущности, как старец, только в миру.

Что значит - поздно родился? А может - рано? Вот он отрицал смертную казнь. Над ним все смеялись. А сейчас вся Европа отказалась от смертной казни, и Россия тоже. В начале ХХ века каких-то серьезных контактов православных с буддистами, магометанами не было, и «экуменизм» Толстого казался чем-то экзотическим. А сейчас это - норма.

- Как вы считаете, есть ли связь между тем, что пишет писатель, и его жизнью? Скажем, знание о жизни Толстого помогает читателю или вредит? Знание, что автор не принимал христианство, относился к этому чуть ли не кощунственно, может ведь отвратить от его текстов? Чего больше в издании биографии писателя, интереса творческого, попытки понять или обычного обывательского любопытства?
- Это зависит от чистоты нашего собственного восприятия. Мне лично жизнь Толстого не менее интересна, чем его творчество. Его жизнь - это тоже творчество, со своими взлетами, падениями, светлыми и трагическими моментами. В жизни Толстого не было ничего случайного, ни одного дня не было прожито «просто так». Его семейная история - это роман едва ли не более интересный, чем «Анна Каренина». Тем более что жизнь Толстого и «Анна Каренина» сильно пересекаются и в «героях», и в «левинском» сюжете.

Если кого-то неправославность Толстого отвращает от его творчества (а это сейчас происходит со многими стремительно воцерковившимися людьми), об этом стоит только пожалеть. Я даже не беру «раннего» Толстого. Но разве повесть «Хозяин и работник» не пронизана вся глубокой верой в Бога, в бессмертие души человеческой? Разве «Смерть Ивана Ильича» не говорит о том же? И наконец - кто поддерживал в русских людях, в детях, религиозное чувство, когда комсомольские дружины устраивали облавы возле церквей? Не Лев Толстой ли с его «небом Аустерлица»? Не «Детство» ли с его непрерывными детскими молитвами? В каком произведении мы могли читать о церковных праздниках, кроме «Войны и мира»? И мне интересно: нынешние «церковные» люди отметают это все как сор? В них самих-то откуда все это: вера в Бога, в бессмертие души? Их на комсомольских собраниях учили? Может, их советское кино этому научило? Да нет, Толстой, Достоевский, Гоголь… Нашли себе «врага»…

Источник: Источник: ПРАВОСЛАВИЕ И МИР  Ежедневное интернет-СМИ 


Павел Валерьевич БАСИНСКИЙ: проза

Павел Валерьевич БАСИНСКИЙ (род.1961) - писатель, литературовед: Видео | Интервью | Проза | Статьи | Аудио | Фотогалерея.

ДВА СТАРЦА
К 100-летию ухода и смерти Льва Толстого 

...ночь с 27-го на 28 октября 1910 года (все даты даются по старому стилю. – П.Б.) 82-летний граф Л.Н. Толстой тайно бежал из своего дома в неизвестном направлении в сопровождении личного врача Душана Маковицкого. Первой остановкой на его пути из Ясной Поляны в Астапово, где он скончался утром 7 ноября, была знаменитая на всю Россию Оптина Пустынь.

В Оптиной Толстой пробыл, на первый взгляд, недолго – всего до трех часов дня субботы 29 октября. Но это если не считать вечер предыдущего дня и ночь, проведенную в гостинице с 28-го на 29-е. Не забудем также, что у Толстого были свои счеты со временем.

Толстой проснулся рано, в семь часов утра. Таким образом, активного времени, проведенного в монастыре, было восемь часов – полноценный рабочий день. За это время он постарался помочь просительнице, крестьянской вдове Дарье Окаемовой с ее детьми, вручив ей письмо с просьбой о помощи к семье своего сына Сергея Львовича, продиктовал приехавшему к нему молодому секретарю Черткова Алексею Сергеенко статью о смертных казнях “Действительное средство”, последнюю в своей жизни, написанную по просьбе Корнея Чуковского, и два раза попытался встретиться со старцами Оптиной Пустыни.

Хотя не совсем понятно, почему в этом случае обычно говорят о “старцах”. Речь шла все-таки об одном старце – Иосифе, ученике преподобного Амвросия. Амвросий (после его смерти Иосиф) был духовником сестры Толстого, монахини Марии Николаевны Толстой, келья которой в соседнем монастыре близ села Шамордино была построена по личному проекту Амвросия.

Это даже удивительно! – самый конфликтный в отношениях с русской церковью писатель был связан с нею самыми кровными, самыми интимными узами. Сам факт, что бежавший из Ясной Поляны Толстой направил свои стопы именно в Оптину и Шамордино, говорит о многом. Это был его выбор. Больше того, это был, по сути, единственный свободный выбор Толстого во всё время ухода. Все остальные его действия во многом диктовались другими людьми или объективными обстоятельствами, против которых он был бессилен. Таким образом, мы можем смело сказать, что последняя свободная воля Толстого проявилась в приезде в Оптину и Шамордино. Где он и хотел остаться.

И это был именно сердечный, а не умственный выбор Толстого. Какая уж тут умственность, какая уж тут гордыня! Он бежит. Он весь запутался в семейных противоречиях. Его раздирают на части Чертков, Софья Андреевна, толстовцы, наследники, просители... Он слаб, грешен, болен и прекрасно понимает это. И вот в состоянии полного отчаяния Толстой совершает единственный сердечно-человеческий выбор. К сестричке, в монастырь! В Шамордино поселиться нельзя, это женский монастырь. Но он готов снять избу в деревне. Это даже лучше, ведь он так мечтал жить с народом! Но посмотрим на вещи здраво. 82-летний старик в избе, в деревне?

Корреспондент газеты “Новое время” Алексей Ксюнин после смерти Толстого расспросил крестьян деревни Шамордино, где беглец пытался снять дом.

– Снегом шибко заносит зимой, – говорили крестьяне графу, жалуясь на свою несчастную “жисть”, – до города восемнадцать верст, иной раз не выберешься.

– Снег ничего, в нем греха нету, – успокаивал крестьян Толстой. – С весною он растает.

Но до весны предстояло пережить еще зиму. А он в это время уже был простужен, постояв на открытой площадке вагона под ледяным ветром.

И вот, как ни посмотри, самым естественным выходом для Толстого в тот момент было остановиться в Оптиной. Хотя бы на время, хотя бы для того, чтобы собраться с мыслями и принять какое-то новое решение. Ведь понятно, что после ухода из Ясной его несло без руля и без ветрил. Толстой, десятилетиями привыкший к оседлой жизни в Ясной, не имел серьезного опыта странничества. В том, что Толстой хотел остановиться в Оптиной, не может быть никаких сомнений. При его разговоре с сестрой в Шамордино присутствовала ее дочь, племянница Толстого Е.В. Оболенская:

“За чаем мать стала расспрашивать про Оптину пустынь. Ему там очень понравилось (он ведь не раз бывал там раньше), и он сказал:

– Я бы с удовольствием там остался жить. Нес бы самые тяжелые послушания, только бы меня не заставляли креститься и ходить в церковь”.

Этот разговор с сестрой приводит в своем донесении епископу Калужскому Вениамину и игуменья Шамординского монастыря:

“В 6 часов вечера граф прибыл в Шамордино в келью сестры; встреча была очень трогательная: он обнял сестру, поцеловал и на плече рыдал не меньше пяти минут; долго потом они сидели вдвоем; он поведал ей свое горе: разлад с женой. Затем был обед. К нему пригласили его доктора и монахиню N... Все четыре кушанья, как-то: картофель, грибы, каша и суп, им были смешаны в одно место; ел он много, говорил много; вот его слова:

– Сестра, я был в Оптиной; как там хорошо, с какой бы радостью я теперь надел бы подрясник и жил бы, исполняя самые низкие и трудные дела; поставил бы условие: не понуждать меня молиться, этого я не могу.

Сестра отвечала:

– Это хорошо, брат, но и с тебя взяли бы условие: ничего не проповедовать и не учить.

Граф ответил:
– Чему учить? Там надо учиться; в каждом встречном насельнике я видел только учителей. Да, сестра, тяжело мне теперь. А у вас? Что, как не Эдем? Я и здесь бы затворился в своей храмине и готовился бы к смерти; ведь 80 лет, а умирать надо!”

Сама Мария Николаевна Толстая в письме к Софье Андреевне, написанном через некоторое время после смерти Л.Н., более сдержанно рассказала о его желании остановиться в Оптиной или Шамордино:

“Когда Левочка приехал ко мне, он сначала был очень удручен, и когда он мне стал рассказывать, как ты бросилась в пруд, он плакал навзрыд, я не могла его видеть без слез; но про себя он мне ничего не говорил, сказал только, что приехал сюда надолго, думал нанять избу у мужика и тут жить. Мне кажется, что он хотел уединения, его тяготила яснополянская жизнь (он мне это говорил в последний раз, когда я была у вас) и вся обстановка, противная его убеждениям; он просто хотел устроиться по своему вкусу и жить в уединении, где бы ему никто не мешал”.

В письме же французскому переводчику Толстого Шарлю Саломону от 16 января 1911 года Мария Николаевна писала так: “Вы хотели бы знать, что мой брат искал в Оптиной Пустыни? Старца-духовника или мудрого человека, живущего в уединении с Богом и своей совестью, который понял бы его и мог бы несколько облегчить его большое горе? Я думаю, что он не искал ни того, ни другого. Горе его было слишком сложно; он просто хотел успокоиться и пожить в тихой духовной обстановке”.

Толстой явно хотел остановиться в Оптиной. Ему нравилось в Оптиной. Однако ни о церковном покаянии, ни о формальном возвращении в православие речи быть не могло.

В православный монастырь пришел старый Будда. Звучит дико, но не забудем, что это был русский Будда. В соседнем, “дочернем”, монастыре живет сестра Будды, самый родной и даже единственный человек, который может его принять таким, какой он есть.

“Так мне здесь хорошо! – говорил Толстой А.П. Сергеенко в Шамордино. – Сестра меня совсем поняла”.

Старый Будда не хочет никого учить. Он устал, жаждет покоя, уединения. И, если получится, мудрых, неторопливых бесед с мудрыми людьми, какими он видит оптинских старцев.

Такое было возможно?

“Нет! – кричали вчера и кричат сегодня ревностные защитники православия от “страшного” графа Толстого. – Ишь, чего задумал! В монастыре жить, а в церковь не ходить! Да кто он вообще такой! Да он на коленях должен был к старцам приползти!”

Но послушаем голоса духовных иерархов, прозвучавшие в то время. Газета “Русское слово” 31 октября 1910 года, через два дня после отъезда Л.Н. из Оптиной, напечатала мнения православных епископов о возможности или невозможности пребывания Л.Н. в монастыре.

Епископ Макарий: “Надо узнать, куда он ушел, – в православие или буддизм. Если в православие, то церковь радостно примет заблудшего сына, хотя для этого понадобится отречение Толстого от его противохристианского учения столь же торжественное, как отлучение”.

Епископ Арсений: “Признание Толстым официальной церкви, уход его в монастырь принесут, несомненно, громадную пользу церкви”.

Епископ Никон: “Ведь Толстой не только против церкви, он против самого Христа”.

Епископ Евлогий: “По моему глубокому убеждению монастырь может принять Л.Н., если даже он и явился туда не для раскаяния, а просто ища отдыха душе своей”.

Как видим, одной точки зрения на возможность жизни Л.Н. в монастыре не было даже у высших церковных иерархов. Епископ Томский и Алтайский Макарий был категоричен, а владыка Холмский и Люблинский Евлогий (в миру Василий Георгиевский, в будущем митрополит Западно-Европейских русских церквей, скончавшийся в 1946 году в Париже и похороненный на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа) оценивал ситуацию с более лояльных позиций.

Владыка Евлогий был поклонником Пушкина и Лескова, любил Мельникова-Печерского и Толстого.

“Сделавшись самостоятельным епископом Холмским и Люблинским, – пишет журнал “Русское православие”, – владыка Евлогий немедленно приступил к исполнению своих заветных желаний. Вместо бедных, полуразрушающихся церквей воздвигнуты в короткое время благолепные храмы, привлекались к постройке и украшению их щедрые благотворители из России и местные. Быстро развивалась широкая церковно-просветительная деятельность, увеличились церковно-приходские школы высших и низших типов, возникли периодические издания: 1) Холмская Церковная жизнь с Народным Листком; 2) Братская беседа; 3) Холмская Русь. Оживилась деятельность приходских Братств через объединение ее посредством Холмского Богородицкого Братства. По мысли владыки и при его деятельном участии возникли новые благотворительные и просветительные организации: 1) Холмское женское благотворительное общество; 2) Народно-просветительное общество Холмской Руси; 3) Холмская Архивная Комиссия. Холмское Братство приобрело собственную типографию. В Холме ежегодно собирались съезды местных деятелей для обсуждения различных вопросов церковной и общественной жизни”.

Мнение просвещенного епископа удивительным образом полностью совпадало с мнением простого рясофорного послушника Михаила, монастырского гостинника. В “Летописи скита во имя святого Иоанна Предтечи и Крестителя Господня, находящегося при Козельской Оптиной пустыни” сообщаются детали разговора Толстого с братом Михаилом:

“А приехали, – рассказывал отец Михаил, – они вдвоем. Постучались. Я открыл. Лев Николаевич спрашивает: “Можно мне войти?” Я сказал: “Пожалуйста”. А он и говорит: “Может, мне нельзя: я – Толстой”. “Почему же, – говорю, – мы всем рады, кто имеет желание к нам”. Он тогда говорит: “Ну здравствуй, брат”. Я отвечаю: “Здравствуйте, Ваше Сиятельство”. Он говорит: “Ты не обиделся, что я тебя братом назвал? Все люди – братья”. Я отвечаю: “Никак нет, а это истинно, что все – братья”. Ну, и остановились у нас. Я им лучшую комнату отвел. А утром пораньше служку к скитоначальнику отцу Варсонофию послал предупредить, что Толстой к ним в скит едет”.

Михаил повел себя, как евангельская Марфа: сначала приютил, а потом все остальное. Но если для Евлогия Толстой – это прежде всего Толстой, то для Михаила – это граф Толстой. Не надо забывать, что Оптинский монастырь в начале ХХ века хотя и был знаменит среди богомольцев, от нищих до богатых меценатов, но представлял из себя обычный провинциальный монастырь. Добраться к нему с дороги можно было только на пароме через Жиздру, а когда река разливалась весной, обитель порой отрезало от мира. Всех насельников скита в 1910 году было 50 человек, один – скитоначальник игумен Варсонофий, один – старец Иосиф, 6 – иеромонахов, 8 – мантийных монахов, 17 – рясофорных монахов и 17 – рясофорных послушников. Ближайший Козельск был обычным уездным городом. Неожиданное появление “отлученного” Толстого было невероятным событием для тихой монастырской жизни!

А ведь было время, когда Толстого принимали в Оптиной как почетного гостя. Встретиться и поговорить со знаменитым писателем желали все, от архимандрита до простого монаха. К тому же это был граф. Разумеется, ему оказывался особый прием.

В воспоминаниях слуги Толстого Сергея Арбузова, с которым он пешком ходил в Оптинский монастырь в 1881 году, а также в воспоминаниях Софьи Андреевны, написанных, вероятно, со слов слуги и Л.Н., наглядно показано иерархическое отношение к богомольцам в монастыре.

Сначала Арбузов вспоминает, как Л.Н. собирался в дорогу: “...граф при моем содействии обулся в лапти по всем правилам крестьянского искусства, с онучами, и завязал их на ногах бечевкой... Затем нам на плечи были приспособлены сумки с вещами; в сумке графа лежали ночное белье, две пары носков, два полотенца, несколько носовых платков, две холщовые блузы, простыня, маленькая подушка и кожаные сапоги”.

По дороге в одном селе подвыпивший старшина привязался к Л.Н., надеясь получить от простого и, возможно, беспаспортного странничка мзду за свое освобождение, но, увидев в документах, что это граф Толстой, страшно испугался и старался всячески услужить.

В монастырь пришли вечером, к вечерней трапезе. “Звонил колокольчик на ужин, мы с котомками за плечами вошли в трапезную; нас не пустили в чистую столовую, посадили ужинать с нищими… После ужина пошли на ночлег в гостиницу третьего класса… Монах, видя, что мы обуты в лапти, номера нам не дает, а посылает в общую ночлежную избу, где всякая грязь и насекомые”.

В передаче Софьи Андреевны это выглядит еще неприятней. “В монастырской гостинице Льва Николаевича, одетого в синюю мужицкую рубаху, поддевку и лапти, приняли за простолюдина, и монах-гостинник Ефим говорил с ним грубо:

– Здесь странноприимный дом, вот здесь и спи. Ты нажрался, а я не ел. Вот сядь сюда!

Даже лакей Сергей, который был в шляпе-котелке, пользовался бóльшим уважением”.

За рубль дали грязный, маленький номер с клопами, где уже спал третий человек, сапожник, который громко храпел. “Граф вскочил с испуга, – пишет Арбузов, – и сказал мне:

– Сергей, разбуди этого человека и попроси его не храпеть.

Я подошел к дивану, разбудил сапожника и говорю:

– Голубчик, вы очень храпите, моего старичка пугаете; он боится, когда в одной комнате с ним человек спит и храпит.

– Что же, прикажешь мне из-за твоего старика всю ночь не спать?”

Но через два дня все изменилось.

Его увидел монах Оптиной, бывший крепостной Ясной Поляны. Изумился, увидев своего графа в таком виде:

– Ваше сиятельство, что же вы так смирились!

Толстого стали разыскивать по приказу архимандрита и старца Амвросия. “Приходят два монаха, – вспоминает Арбузов, – чтобы взять вещи графа и просить его в первоклассную гостиницу, где все обито бархатом. Граф долго отказывался идти туда, но под конец все-таки решился”.

Прием у архимандрита продлился три часа. Потом Толстой пошел к отцу Амвросию и пробыл в его келье четыре часа. Все это время, вспоминает Арбузов, возле кельи старца ждало приема около тридцати человек. “Некоторые говорили, что они здесь дней пять или шесть и каждый день бывают в скиту у кельи о. Амвросия и не могут его видеть и получить благословения. Я спросил, почему же о. Амвросий не может их принять? Говорят, что это происходит не от о. Амвросия, а что о них не докладывает келейник”.

После Толстого Амвросий принял и слугу Арбузова и очень сокрушался: не натер ли граф ноги во время ходьбы? В гостинице их ждал прием на самом высоком уровне. “Отворяется дверь, входит монах и спрашивает, не угодно ли его сиятельству обедать... Монахи с удивлением спрашивают, неужели мы всю дорогу шли пешком...” И обедали они на этот раз “в первоклассной гостинице, где ему (Толстому. – П. Б.) служили монахи”.

Чинопочитание в монастыре было делом обычным. Например, в 1887 году его впервые посетил великий князь Константин Константинович Романов. В “Летописи” Оптинского скита так сообщается об этом событии: “Встреченный всей братией в Святых вратах обители, Великий Князь проследовал в настоятельские покои, предложенные Его Высочеству отцом настоятелем. Был вечер – канун праздника. Высокому гостю по монастырскому обычаю подан был ужин, к которому приглашался и настоятель. Но последний по простоте своей отказался от этой высокой чести, сказав, что он завтра служащий, а в таких случаях не имеет обыкновения ужинать. Эта простота отца Исаакия произвела между прочим отрадное впечатление на Великого Князя, который не раз высказывал, что подобных людей ему не приходилось видеть”.

Монастырские приемы отличались особым монастырским этикетом. Настоятель мог позволить себе отказаться от ужина с великим князем, сославшись на то, что не может вкушать пищу перед службой. Но при этом сам ужин проходил в его покоях, которые он освобождал для высокого гостя.

В мае 1901 года монастырь посетили и дети великого князя Константина. Отец в это время был в имении землевладельца Кашкина в селе Прысках, к его приезду стены дома расписали под мрамор. “По желанию Их Высочеств, – сообщает “Летопись”, – торжественной встречи им не делалось ни в монастыре, ни в скиту. Был только звон во все колокола...” 21 мая были именины князя, и “отец игумен со старшим иеродиаконом отцом Феодосием ездил в село Прыски для принесения поздравления Августейшему имениннику, которому отец игумен поднес икону Введения во храм Пресвятой Богородицы в сребропозлащенной ризе и книгу “Описание Оптинской пустыни”.

Оптинский монастырь был чрезвычайно популярен среди простых богомольцев, но в силу отдаленности от центральных сообщений и по причине российского бездорожья визит высоких гостей был здесь настоящим событием. В “Летопись” попадали гости даже куда менее важные, чем великий князь Константин или Лев Толстой. Например, в том же 1901 году “посетил Оптину пустынь бывший командир стрелковой бригады генерал-лейтенант Николаев с семейством... Очень понравилась ему наша святая обитель со всем ее строем жизни, внешней и внутренней. Бывал он часто и в скиту у отца Иосифа и отца Венедикта, в келии коего сподобился Таинства Елеосвящения с двумя дочерьми-девицами”.

В этой, на первый взгляд, несправедливости были свой порядок, свой обычай. Необычным и оскорбительным для монастыря было поведение “ряженого” графа. Перед Богом все равны, но не перед настоятелем, который прежде всего отвечал за внутренний, довольно сложный распорядок монастырской жизни, включавший и регулирование наплыва посетителей, особенно летом. Толстой грубо нарушал монастырский этикет, посягал на правила, согласно которым посетители более высокого социального ранга не только могли, но и должны были останавливаться в приличной гостинице, а не в ночлежной избе с клопами. У монастыря было достаточно ответственности перед вышестоящим духовным начальством. Толстой ведь был не просто посетителем. Толстой был знаменитым на весь мир писателем и публицистом, писавшим о церковных проблемах, но совсем не с церковной точки зрения. Переодетый в мужичка, он представлял для монастыря двойную угрозу как незаметный соглядатай монастырской жизни со всеми ее непарадными и, может быть, неприглядными сторонами.

Ситуация 1881 года почти зеркально повторяла приезд Толстого в монастырь и в 1877 году, когда он прибыл туда хотя и как граф с другом, известным критиком Н.Н. Страховым, но пожелал все-таки остановиться в гостинице третьего класса как простой богомолец. Это было, конечно, его законное право. Но слух об этом мигом облетел монастырь, и Толстого с его спутником настойчиво попросили переселиться в хорошую гостиницу. Его принял старец Амвросий, они с ним долго беседовали, и Толстой, по его же признанию, остался беседой весьма доволен.

Зачем спустя четыре года он разыгрывает в монастыре во всех отношениях странный спектакль? Зачем мучается в номере с клопами, храпящим сапожником, налагая молчание на уста Фигаро-Арбузова, который через несколько лет опубликует откровенно издевательские воспоминания о посещении его барином Оптиной? Зачем ставит в неловкое положение монастырское начальство?

Тому было много причин. Толстой действительно хотел слиться с народом и увидеть монастырь его глазами, а не глазами важного барина. Ему действительно было неприятно жить в роскошных условиях и принимать пищу из рук услужливых монахов. В этом проявились и известная “дикость” толстовской породы, не желавшей считаться с общепринятыми нормами, и толстовское упрямство, но отнюдь не “гордыня”, как принято считать. Скорее это было сугубо писательское любопытство будущего автора “Отца Сергия” и “Посмертных записок старца Федора Кузьмича”. Толстой хотел вжиться в свои будущие произведения всей своей плотью.

Толстой в монастыре был чужеродным телом. И монастырский организм естественным образом это чувствовал и вынуждал поступать по своим правилам, а не по “сценарию” писателя.

Если бы он был просто чудаковатым барином! Но он был великим писателем, не только каждое слово которого, но и каждый жест разносился по России, всему миру. Вот он в монастырской лавке увидел старушку. Старушка не может найти себе дешевое евангелие. Толстой купил ей дорогое евангелие. Казалось бы, ну и что такого? Но ведь это евангелие купил не просто щедрый барин, а человек, поставивший себе задачей спасти евангельское учение от церковной догматики. И обычный жест немедленно становился символом.

Однако в октябре 1910 года в монастыре появился не только граф и писатель Лев Толстой, но и “отлученный от церкви” Толстой. Это сегодня мы можем разбираться в тонкостях синодального определения 1901 года, согласно которому Толстой стал персоной нон грата в пределах православной церкви. Это сегодня можно спорить, было ли это “отлучение” отлучением. Но тогда в монастыре его воспринимали именно как “отлученного”.

Это как в семье... Супруг ушел от жены и живет на стороне. Жена терпит, терпит, а потом подает на развод, который соответствующе оформляется. После этого муж может вернуться к жене, но уже не как муж, а как любовник. И они могут заново оформить брак, но это будет неловко, непросто, мучительно.

Эта неловкость чувствуется в каждом шаге, сделанном Толстым по Оптиной осенью 1910 года, в каждом сказанном им слове, в каждом жесте этого все еще невероятно сильного мужчины.

По его ощущению, его должны были бы выгнать. Но отец Михаил гостеприимно распахивает дверь лучшей комнаты гостиницы. “Я Лев Толстой, отлучен от церкви, приехал поговорить с вашими старцами, завтра уеду в Шамордино”, – на всякий случай быстро поясняет Толстой. А Михаил несет яблоки, мед, устраивает в номере все по его вкусу.

И Толстой оттаивает душой... В это время он наверняка вспоминает о том, что в Оптиной жила в преклонных годах и скончалась родная сестра его отца, тетушка Александра Ильинична Остен-Сакен, ставшая после смерти брата, Николая Ильича, опекуншей над несовершеннолетними Толстыми. Здесь она и похоронена. Когда-то блестящая светская дама, настоящая “звезда” при дворе. Но... неудачное замужество, психическая болезнь мужа... “Тетушка была истинно религиозная женщина. Любимые ее занятия были чтения житий святых, беседы с странниками, юродивыми, монахами и монашенками... Тетушка Александра Ильинична не только была внешне религиозна, соблюдала посты, много молилась... но сама жила истинно христианской жизнью, стараясь избегать всякой роскоши и услуги, но стараясь, сколько возможно, служить другим”, – писал Толстой.

Впервые он посетил Оптину в 1841 году, когда хоронили Александру Ильиничну. Левочке тогда исполнилось 13 лет. Позже племянники поставили на ее могиле скромный памятник с такой трогательной эпитафией:

Уснувшая для жизни земной,
Ты путь перешла неизвестный,
В обителях жизни небесной
Твой сладок, завиден покой.
В надежде сладкого свиданья
И с верою за гробом жить
Племянники сей знак воспоминанья
Воздвигнули, чтоб прах усопшей чтить.


Есть основательная версия, что эти стихи написал Толстой. Если это так, то это были первые его увидевшие свет строки. К ним он вернулся семьдесят лет спустя, и какими же они теперь должны были показаться горько-пророческими: “В обителях жизни небесной / Твой сладок, завиден покой...”!

Здесь также жила, скончалась и была похоронена Елизавета Александровна Ергольская (1792–1874), родная сестра самой любимой “тетеньки” Толстого Татьяны Александровны Ергольской. Обе тетушки, Александра Ильинична и Елизавета Александровна, не были монахинями. Они просто жили при монастыре. И нашли здесь вечный покой.

По дороге к скитам у Толстого случилась встреча с другим гостинником, отцом Пахомом, бывшим солдатом гвардии. Отец Пахом, уже зная, что Толстой приехал в монастырь, вышел ему навстречу.

– Это что за здание?
– Гостиница.
– Как будто я тут останавливался. Кто гостинник?
– Я, отец Пахом грешный. А это вы, ваше сиятельство?
– Я Толстой Лев Николаевич. Вот я иду к отцу Иосифу, старцу, я боюсь его беспокоить, говорят, он болен.
– Не болен, а слаб. Идите, ваше сиятельство, он вас примет.
– Где вы раньше служили?

Пахом назвал какой-то гвардейский полк в Петербурге.

– А, знаю... До свидания, брат. Извините, что так называю; я теперь всех так называю. Мы все братья у одного царя.

И еще была одна встреча, с гостиничным мальчиком. “Со мной тоже разговаривал Лев Николаевич, – с гордостью рассказывал мальчик. – Спрашивал, дальний ли я или ближний, кто мои родители, а потом этак ласково потрепал да и говорит: – Ты что ж тут, в монахи пришел?”

С самого начала в Оптиной “отлученного” Толстого встречали как отца родного: и паромщик, и гостинники, и мальчишка... Все были рады появлению этого незаурядного человека, знаменитого писателя и в то же время такого простого, такого доступного “дедушки”. И в этот раз Толстой ни во что не “рядился”. Он ведь и был дедушкой. И он всегда умел найти кратчайший путь к сердцу простого человека, подробно расспрашивая его о жизни, интересуясь каждой мелочью.

Все было замечательно, пока Толстой не дошел до скита.

Вот он, самый волнующий момент последнего посещения Толстым Оптиной! Почему он не встретился с Иосифом, ради чего, собственно, приехал в монастырь, вовсе не рассчитывая на ласковый прием, который ему оказали простые насельники? Почему Иосиф не позвал Толстого, которого приглашал к себе сам Амвросий?

Именно в оценке этого события полярно разделяются голоса ревнителей православия и его противников. “Гордыня!” – говорят одни. “Гордыня!” – говорят и другие.

В самом деле, на поверхностный взгляд тут столкнулись два авторитета, церковный и светский. Два старца. Один не позвал, второй – не пошел. А если бы позвал? А если бы сам пошел? Может, и состоялось бы примирение между церковью и Толстым, не формальное, не ради Синода, не ради царя и Столыпина, которые, кстати, были всячески заинтересованы в таком примирении перед лицом Европы. Не ради буквы, не ради иерархов, не ради государства. Ради простых гостинников Михаила и Пахома, ради мальчика Кирюшки, который взрослым монахом гордился бы своей встречей с великим писателем России. Ради тех простых монахов, которые, по свидетельству Маковицкого, толпились возле парома, когда Лев Толстой не солоно хлебавши отплывал от Оптиной навсегда, в какую-то свою вечность, как будто вечность в России не одна для всех.

– Жалко Льва Николаевича, ах ты, Господи! – шептали монахи. – Да! Бедный Лев Николаевич!

Толстой в это время, стоя у перил, разговаривал с миловидным седым стариком-монахом в очках. По-стариковски участливо расспрашивал его о зрении. Вспомнил анекдот из своей казанской молодости, когда ему, студенту, татарин предлагал: “Купи очки”. – “Мне не нужны”. – “Как не нужны! Теперь каждый порядочный барин очкам носит”.

“Переправа была короткой, – пишет Маковицкий, – одна минута”. Всего одна минута – и один из самых важных духовных вопросов предреволюционной России, конфликт Толстого и церкви, был с русской беспечностью оставлен “на потом”. Хотя тогда ничего нельзя было оставлять “на потом”. Потом ничего исправить было уже нельзя.

Когда Толстой умер и был похоронен в Ясной на краю оврага в Старом Заказе, на могильный холм приходила дурочка Параша и отпевала его по-свойски, по народному:

Уж куда ты, несмышлененький, ушел,
Уж куда ты собирался,
По какой-то по дороженьке,
Уж на кого ты нас оставил, глупеньких,
На кого ты бросил нас...
На кого покинул нас…


Над Парашей смеялись крестьянские бабы. Вот дура, отпевает графа! Но дура была, конечно, в тыщу раз умнее “глупеньких” и “несмышлененьких” участников неловкой истории, которая разыгралась 29 октября в Оптиной. Как раз этой дуры-то и не хватило, чтобы взять Толстого за руку и отвести к старцу.

Все вели себя как-то слишком по-умному, все были как будто в своем праве. Настоятель монастыря архимандрит Ксенофонт болел. Несколько дней назад он вернулся в монастырь из Москвы после операции. И не мог игумен монастыря встречаться с еретиком такого масштаба, как Толстой, не получив разрешения калужского владыки.

“Долгом своим считаю почтительнейшим донести Вашему Преосвященству, что 28 прошлого Октября в вверенную мне пустынь приезжал, с 5-часовым вечерним поездом, идущим от Белева, граф Лев Николаевич Толстой, в сопровождении, по его словам, доктора... 29 Октября часов в 7 утра к нему приехал со станции какой-то молодой человек, долго что-то писали в номере, и с этим же извозчиком доктор его ездил в г. Козельск. Часу в 8-м утра этого дня Толстой отправился на прогулку; оба раза ходил один. Во второй раз его видели проходившим около пустого корпуса, находящегося вне монастырской ограды, называемого “Консульский”, в котором он бывал еще при жизни покойного старца Амвросия, у покойного писателя К. Леонтьева; затем проходил около скита, но ни у старцев, ни у меня, настоятеля, он не был. Внутрь монастыря и скита не входил. С этой прогулки Толстой вернулся в часу в первом дня, пообедал и часа в три дня этого же числа выехал в Шамордино, где живет его сестра-монахиня. В книге для записи посетителей на гостинице он написал: “Лев Толстой благодарит за прием”.

Это из “доношения” игумена Ксенофонта владыке Вениамину. Из него можно понять следующее... Толстой не побывал не только в скиту, но даже и в монастыре. В самом деле, внимательно читая Маковицкого, Сергеенко, Ксюнина и дневник Толстого, мы нигде не найдем упоминания о том, что Толстой пересек Святые врата и зашел на территорию монастыря. Толстой в буквальном смысле бродил “около церковных стен”, выражаясь языком В.В. Розанова.

Гостиница и скит находились за территорией монастыря. “Л.Н. ходил гулять к скиту, – пишет Маковицкий. – Подошел к его юго-западному углу. Прошел вдоль южной стены... и пошел в лес... В 12-м ч. Л.Н. опять ходил гулять к скиту. Вышел из гостиницы, взял влево, дошел до святых ворот, вернулся и пошел вправо, опять возвратился к святым воротам, потом пошел и завернул за башню к скиту”.

Это была как будто обычная прогулка... В руках Толстой держал раскладную палку-сидение, которую всегда брал на прогулки в Ясной Поляне. Но “Л.Н. утром по два раза никогда не гулял”. Маковицкий обращает внимание на странность поведения Толстого. “У Л.Н. видно было сильное желание побеседовать со старцами”.

Но что-то ему мешает. Вернувшись со второй прогулки, сказал:

– К старцам сам не пойду. Если бы сами позвали, пошел бы.

В этих словах видят проявление “гордыни” Толстого. Действительно, почему просто не постучался в домик Иосифа, который выходил крыльцом за ограду скита именно для того, чтобы всякий паломник мог попроситься на прием к старцу через его келейника? Почему ждал, чтобы его непременно “позвали”? Даже если Маковицкий неточно передает его слова, и без слов ясно, что Толстой ждал приглашения и без него не желал делать первый шаг. Но знал ли об этом Иосиф?

Да, знал. Вот что рассказывает в “Летописи...” келейник старца Иосифа:

“Старец Иосиф был болен, я возле него сидел. Заходит к нам старец Варсонофий и рассказывает, что отец Михаил прислал предупредить, что Л. Толстой к нам едет. “Я, – говорит, – спрашивал его: “А кто тебе сказал?” Он говорит: “Сам Толстой сказал”. Старец Иосиф говорит: “Если приедет, примем его с лаской и почтением и радостно, хоть он и отлучен был, но раз сам пришел, никто ведь его не заставлял, иначе нам нельзя”. Потом послали меня посмотреть за ограду. Я увидел Льва Николаевича и доложил старцам, что он возле дома близко ходит, то подойдет, то отойдет. Старец Иосиф говорит: “Трудно ему. Он ведь к нам за живой водой приехал. Иди, пригласи его, если к нам приехал. Ты спроси его”. Я пошел, а его уже нет, уехал. Мало еще отъехал совсем, а ведь на лошади он, не догнать мне было...”

Однако последее объяснение противоречит тому, что происходило на самом деле и было скрупулезно, по минутам, зафиксировано в дненике Маковицкого. После второй прогулки Толстой пешком вернулся в гостиницу и плотно пообедал (“Л.Н. показались очень вкусны монастырские щи да хорошо проваренная гречневая каша с подсолнечным маслом; очень много ее съел”, – пишет Маковицкий). Он расплатился с гостинником (“– Что я вам должен? – По усердию. – Три рубля довольно?”). Он расписался в книге почетных посетителей и пешком дошел до парома, где его уже на двух колясках догнали Сергеенко и Маковицкий. У парома Толстого провожали пятнадцать, по подсчетам Маковицкого, монахов.

Догонять Толстого не было нужды. Толстого надо было просто позвать. Он сам не пошел к Иосифу, потому что знал о его болезни и просто не хотел беспокоить старого, больного человека без приглашения. Об этом он ясно сказал сестре Марии Николаевне в Шамордино. И еще он сказал, что боялся, что его, как “отлученного”, не примут. Толстого элементарно подвела аристократическая деликатность. В свою очередь, Иосиф не знал твердо, зачем приехал Толстой. О том, что он хочет говорить с ним, Иосиф знал только по слухам. И, наконец, Иосиф еще ничего не мог знать о самом главном – об уходе Толстого. Об этом еще никто, кроме самых близких, не знал. Еще не было газетных сообщений, которые появятся только на следующий день.

Уже после смерти Толстого в присутствии Маковицкого, снова посетившего монастырь в декабре 1910 года, одна игуменья выговаривала отцу Пахому: зачем он не отвел Толстого к старцу, зная, что граф хочет с ним говорить? “Да как-то не решился... – оправдывался отец Пахом. – Не хотел быть навязчивым”.

Читать это постфактум невозможно без горечи. Все вроде бы поступают правильно. И даже благородно. Но при этом все... какие-то больные, расслабленные. И никто не решается сделать первый шаг навстречу друг другу. А в результате великий русский писатель бродит, как неприкаянный, “около монастырских стен”.

В Шамордино Толстой сказал сестре, что собирается еще раз вернуться в Оптину и поговорить с Иосифом. Но было уже поздно. Какая-то неведомая сила гнала Толстого дальше и дальше.

***
   
Глава из книги “Уход и смерть Льва Толстого”, которая готовится к выходу в издательстве “АСТ”. Работа выполнена при финансовой поддержке РГНФ, проект № 09–04–00493 а/Р.

Источник: ЖУРНАЛЬНЫЙ ЗАЛ .


Павел Валерьевич БАСИНСКИЙ: статьи

Павел Валерьевич БАСИНСКИЙ (род.1961) - писатель, литературовед: Видео | Интервью | Проза | Статьи | Аудио | Фотогалерея.

ХАМ УХОДЯЩИЙ
«Грядущий Хам» Д. С. Мережковского в свете нашего опыта      
   

Минуло девяносто лет с выхода полного текста статьи Дмитрия Мережковского “Грядущий Хам” [1]. Событие не отмечалось русской интеллигенцией, озабоченной политической злобой дня. Говорить же о “памяти народной” в этом случае - нелепо. Обидно! Не за народ - за интеллигенцию. Хороша или нет статья Мережковского, но название ее врезалось в жизнь, в нашу культурную память и по сей день остается притчей на устах.

Традиционалисты ругают “хамами” постмодернистов, последние отвечают не хуже. Ясно, что и те и другие используют это слово не в бытовом, но культурном контексте. Притом никто не сомневается, что “хам” давно не “грядет”, но пришел, прочно воцарился в русской культуре и наша задача - только назвать имя этого негодяя. Однако именно культурный контекст должен заставить нас вспомнить о том, что Хам (Мережковский пишет с большой буквы) - само по себе имя и, следовательно, в обращении с ним надо быть очень осторожным. Кто-то сказал: понять значение слова - найти истину. Что на самом деле представлял собой Хам Мережковского? Был ли он родственником ветхозаветного Хама или новым мифологическим лицом?

В моей работе нет последних ответов на эти вопросы. Возможно, их и не надо давать, дабы не испортить шарм апокалиптического бормотания “Грядущего Хама”, оригинальная идея которого мало кого сейчас интересует, зато сохранилось поразительное, всеми культурными русскими и без слов переживаемое ощущение угрозы, исходящей от названия с такой электрической силой, что почти целый век искрит и искрит на немыслимо длинном коротком замыкании.         

Кто грядущий Хам?

После выхода статья не породила особых полемик, хотя явно выделилась на фоне остальных статей “пирожковского” сборника. Главное, никто не спросил себя: да кто, собственно, такой - Грядущий Хам? Та эпоха вообще отличалась какой-то легковерностью. Никто не спрашивал: да кто, собственно, такие эти горьковские человеки, блоковские прекрасные дамы, леонид-андреевские анатэмы? Не воздух ли они? Думалось: какая разница! Мифологическая машина работала на всех парах, производство “симулякров” было отлично налажено, хотя еще не поставлено под государственный контроль.

Всех занимал не Хам, но Грядущее. В “Золотом руне” (1906, № 4) Федор Сологуб обвинил Мережковского в страхе перед будущим: “Он боится Грядущего и, плюя в него против дико веющего ветра, называет Грядущего Хамом”. Под такой фразой подписались бы и Луначарский, и Иванов-Разумник. Последний назвал статью о Мережковском выразительно: “Клопиные шкурки” [2].

Либеральная критика статью, разумеется, не приняла - за ее религиозный пафос. В “Вестнике Европы” маститый Евг. Ляцкий противопоставлял религиозному индивидуализму Мережковского идею социализма без Бога, но “с человеческим лицом” [3] . Напротив, “правая” печать обиделась за Христа. “Хама грядущего победит Грядущий Христос... Только Христа-то надо разуметь попросту, не сочиняя новых вероучений” [4].

И - ничего о Хаме.

Сохранилось свидетельство и о том, как статью читал “народ”, близостью к которому Мережковский, быть может, излишне подчеркнуто гордился всю жизнь. Его ранние контакты с Глебом Успенским и Николаем Михайловским известны. Но не все знают, что в молодости он проделал своеобразный “горьковский” путь: странствовал по Руси, жил в крестьянских избах и изучал старообрядцев [5].

Так вот: народный читатель статью не понял именно потому, что, в отличие от интеллигенции, хотел разобраться: кто Хам?

В книге о муже Зинаида Гиппиус вспоминает, как в 1906 году они с Дмитрием Сергеевичем отбыли в Париж на два года с лишним (кстати, на деньги, полученные от Пирожкова), где сняли квартиру - “хорошую, большую, с балконами на все стороны” и прекрасным видом на Эйфелеву башню, на улице Theophile Gautier. В Париже они, между прочим, познакомились с явлением новой эмиграции, “какой не было ни прежде, ни потом. 1905 год, неудавшаяся революция выкинула толпу рабочих, солдат, матросов - совершенно не способных к жизни вне России. Они работы и не искали и ничего не понимали. Эмиграция настоящая, политическая, партийная, о них мало заботилась, мало и знала их. Устраивались будто бы какие-то “балы” или вечера в их пользу, но в общем они умирали с голоду или сходили с ума. Один, полуинтеллигент или мнящий себя таковым - по фамилии Помпер, - пресерьезно уверял, что он “дух святой”. Другие просто врали, несли чепуху и просили Мережковского объяснить, кто такой хамовина, о котором он писал”[6].

Вопрос наивный, но законный!

Меньше всего нам поможет Мережковский. Его Хам слагается как бы из трех компонентов: грядущий мещанин, грядущий китаец и грядущий босяк. И все три рассыпаются в прах от легкого прикосновенья.

Грядущий мещанин. Мережковский неоригинален. О “грядущем мещанине”, “среднем европейце” писали Герцен и Леонтьев. Цитатой из первого начиналась статья. Второй - даже не назван, видимо, по причине своей скандальной консервативности. Между тем на пути от Леонтьева до Шпенглера станции под названием “Мережковский” просто нет. В отличие от Мережковского, Леонтьев давно не кричал, а трезво констатировал: да, Герцен был прав и победа “среднего европейца” неизбежна. Как изменение климата и развитие путей сообщения. Этот процесс можно сдерживать (здесь необходим определенный охранительный героизм), но нельзя в принципе остановить. В России он победит с такой же очевидностью, как и в Европе; возможно, немного позже, но возможно, и раньше, принимая во внимание, что процесс этот в основе своей апокалиптический, а Россия охотнее всего принимает именно апокалиптические веяния [7].

За Леонтьевым - Ницше и Шпенглер. Они заставили мир оценить феномен “заката культуры” на опыте “метафизически истощенной почвы Запада”[8] . Русская мысль поняла это едва ли не раньше европейской [9] . Однако ХХ век так изменил наши представления о мещанстве, что грозные опасения-восторги Шпенглера видятся наивными в свете опыта последней мировой войны и реально переживаемого многими “заката” всего человечества. На этом чудовищном (и завораживающем!) фоне вот именно доморощенный, барский эстетизм Герцена и Мережковского представляется даже и художественно неинтересным, почти пошлым вроде трости и цилиндра в переполненном метро. Не говоря о том, что писать о “паюсной икре мещанства” - после Хиросимы, “Бури в пустыне”, чеченских и балканских бомбежек, где погибали дети и беременные женщины, - почему-то не хочется. Можно и по морде схлопотать. В образном, конечно, смысле.

Грядущий китаец. Об угрозе “панмонголизма” как возможной почвы для появления антихриста гораздо ярче и конкретней писал Владимир Соловьев в “Трех разговорах...”. И в прилагаемой “Краткой повести об антихристе” он назвал своего героя “грядущим человеком”, что звучит хотя и не так выразительно, как “Грядущий Хам”, но (в философском и религиозном ключе) более точно. Сам Мережковский в статье “О новом религиозном действии” поставил знак равенства между Хамом и Антихристом. Но в главной работе сборника загадочным образом не вспомнил о Соловьеве, не забыв, между прочим, всех без исключения революционных демократов, Дж. Ст. Милля, Гёте, Лао-цзы и Конфуция, Руссо и де Лиль-Адана, Борджиа и Тамерлана, Ницше и Флобера, Лассаля и Бисмарка, Петра Первого и Наполеона, Нила Сорского и Аввакума, Маркса и Энгельса, Базарова и Смердякова, Карамзина и Лермонтова, Горького и символистов, Бернский конгресс и немецкий Hafersuppe (овсяный суп).

Но и с поправкой на Соловьева это место в концепции Грядущего Хама выглядит наиболее уязвимым. ХХ век не подтвердил этих пророчеств. Соединения мещанского позитивизма и позитивизма “желтой расы вообще и японской в частности” в новейшем милитаризме, о котором с таким отрицательным пафосом говорил Мережковский, напуганный не так Соловьевым, как русско-японской войной, что-то не получилось. Не японцы, не китайцы кидали атомные бомбы на чистокровных арийских детей. Их кидали дети ариев, и именно на “желтых” детей.

Какие-то более тонкие прозрения Мережковского нашли подтверждение, скажем, в неистребимой тяге части русской интеллигенции к “евразийству” или в мировой популярности разнообразных восточных сект. Но общей картины мира это существенно не меняет, а главное, не отвечает на вопрос: где тут Грядущий Хам? Не Никита ж Михалков с его “евразийством”, отдающим парижским дезодорантом? Не Гребенщиков же с Ерофеевым, от времени до времени совершающие туры за “светлой духовностью” на Тибет?

Грядущий босяк. На первый взгляд, это самое интересное в статье - слова о горьковском босяке как антикультурной силе, загадочным образом связанной через Ницше с высоколобым течением русского декадентства. На то надо было решиться: поставить на одну доску Пляши-Нога и Вячеслава Иванова, ночлежников и “оргиастов”.

Но вряд ли автор мог не знать о двух статьях видного публициста консервативного лагеря Михаила Осиповича Меньшикова в “Книжках „Недели”” (1900, № 9, 10) - “Красивый цинизм” и “Вожди народные”. Меньшиков впервые написал о духовной связи лирического персонажа Горького и беспочвенной интеллигенции: “Горький со своею голью, может быть, потому так стремительно принят и усыновлен интеллигенцией, что он и в самом деле родствен ей - по интимной сущности своего духа... Оторванные от народа классы иначе думать и не могут, но сам народ, пока он организован, так не думает... Вот эта потеря чувства родства с божеством, чувства первородства своего в мире, составляет грустную черту обоих оторвавшихся сословий. Нисколько не удивительно, что голь напоминает интеллигенцию, а интеллигенция - голь...”         

И выходит странное дело: с какой бы стороны мы ни подходили к этой безусловно самой знаменитой статье Мережковского, мы так и не сведем концы с началами; не ответим на главный вопрос: кто же, собственно, Грядущий Хам? Его образ двоится, троится, распадается на многие элементы, каждый из которых обладает несомненной внутренней логикой, пусть и сомнительной в свете реального опыта; но, соединенные вместе, они представляют собой нелепость даже с точки зрения отвлеченного смысла. Ну при чем здесь Герцен и Конфуций? Горький и Тамерлан?

И почему в статье с этим названием (Хам с большой буквы) ни разу ни одним словом не упомянут тот, с которого и пошла гулять по свету сама история, - сын Ноя и отец Ханаана, родоначальник одной из трех ветвей человечества?

Одно из двух: или публицистические цели автора не требовали глубокого погружения в древность (но тогда для чего китайцы и Лао-цзы?); или мы оказались жертвой магии имени, изначально насыщенного мощным мифологическим смыслом, но в новом контексте пустого и бессмысленного, однако гениального в своем звукообразе. Почему Грядущий Хам, а не Грядущий Человек или Грядущий Антихрист? Да потому, что второе звучит невкусно, третье же является тавтологией. Словесное чутье не обмануло Мережковского. “Грядущий Хам” вырывается из глубины тела с дыханием. Восхитительный контрапункт: банальное ругательство с церковнославянским “грядеши”! И что-то подсказывает: то, что отлилось в такой блистательной форме, не может не иметь глубокого и оригинального смысла. За такой внешностью должно быть и соответственное содержание. Доверимся же автору и всмотримся в его сомнамбулические зрачки, что притягивают на известных фотопортретах.

В то время еще не было компьютеров и слыхом не слыхивали о “гипертекстах” [10]. Но тем не менее статья Мережковского представляет собой именно зародышевый образец “гипертекста”, где основной сюжет не более чем начало пути. Внутри дороги разбегаются - выделенное на мониторе другим цветом или шрифтом слово (после наведения курсора) открывает новый текст, уводящий в сторону, но событийно связанный с основным.

Например, зачем в “Грядущем Хаме” наличествуют Борджиа и Наполеон? Выделим их мысленно цветом, наведем курсор, “раздвинем” текст... Право, автор искушает нас на подобные операции! Наведем на “Хама”.         

Хамово отродье

Сошедши с ковчега на землю, Ной и его семья, среди которой был и средний сын Хам, заключили с Богом завет. Началась новая, “послепотопная”, эра человечества. Среди многих трудов Ноя был такой: он посадил виноградник. Первый результат оказался плачевен. Не зная ничего о свойствах виноградного сока, патриарх напился и заснул обнаженным в шатре, где его и подсмотрел Хам. Об увиденном же - судя по фреске Микеланджело в Сикстинской капелле , посмотреть было на что! - он немедленно рассказал братьям Симу и Иафету. Братья повели себя благоразумно: отвернув лица, вошли в шатер и накрыли отца одеждами; когда тот проснулся, обо всем доложили. Взбешенный Ной проклял четвертого сына Хама, Ханаана. Его потомки будут “рабами рабов” потомков праведного Сима! Так и вышло, по Библии: евреи после долгих сражений завладели ханаанской землей. Вот и вся история.

Но из нее непонятно одно: что так разгневало Ноя, что он проклял - подумать странно! - четверть одной трети своего рода! Комментаторы Торы, где история Хама ничем существенно не отличается от синодального библейского варианта, естественно, задумывались над этим, предлагая более подробные версии хамского поступка, среди которых встречаем такие страшные вещи, как оскопление отца, гомосексуальный акт с ним и даже инцест с матерью. Отсюда вроде бы понятным становится проклятие Ханаана, “четвертого” сына, - ведь после трех сыновей Ной не смог родить четвертого (в Талмуде это объясняется так: Хам поглумился над своим отцом и сказал: “Мой отец имеет трех сыновей и хочет иметь четвертого”). Христианские комментаторы просто оценивали хамский поступок в символическом плане: праведнику отцу противостоит циничный, чувственный сын (“Хам” в переводе означает “жаркий ” ), чьи африканские потомки были наказаны еще и тем, что оказались “черны лицом” [11].

Все это не имеет прямого отношения к нашей теме. Выделим курсивом только одно несомненное обстоятельство: после какого-то неизвестного поступка Хама Ной навеки лишился плодоносящей силы. Хотя к тому времени Ной, проживший всего пятьсот с небольшим лет (всего он прожил 950), был мужчиной примерно среднего возраста, он до конца дней не имел больше детей. Но его плодоносящая сила оказалась распределена неравными частями: самая значительная досталась праведным Симу и Иафету и довольно существенная перепала (в метафизическом плане - была похищена) Хаму и его “отродью”.

И отныне человеческая культура имеет двойственный характер. В ней одновременно наличествуют “сокровенный” и “откровенный” элементы, каждый из которых обладает собственной силой и определенным преимуществом. Вернее сказать, есть воля, которая стремится к охранению таинства, оказывая ему довольно смешное, на посторонний взгляд, уважение (сыновьям Ноя было неловко двигаться к отцу, пятясь задом); и воля, которая относится к таинству легко и просто, как к чему-то равнозначному прочим вещам.

Это можно показать на одном жизненном и одном литературном примерах. Вдова русского поэта и мистика Даниила Андреева рассказала мне случай из своей жизни. Уже после отсидки в лагере она однажды оказалась далеко от Москвы, в заброшенном храме, из тех, где обычно были склады или гудели трансформаторы местных электролиний. Проход к бывшему алтарю был свободен, но она - мирская женщина! - не посмела войти туда, хотя и испытала на какое-то мгновение соблазн. Ее никто не видел, как и Хама в шатре отца. Тем не менее она “отворотила лицо”.

Другой пример. В романе Генри Миллера “Тропик Рака” описано, как автор (пусть - лирический герой) с пьяными товарищами забежали в католический храм и начали в нем бузить. Муки священника, пытавшегося выдворить хулиганов, но так, чтобы не уронить достоинство сана, доставили им особую радость. Смысл этой истории состоит вовсе не в том, что подонки кощунствовали, а в том, что они наивно и даже трогательно не понимали, а в чем, собственно, дело.

Сим и Иафет это понимали. Они поступали неестественным, но праведным образом. Хам поступал естественно (если, конечно, забыть дотошные комментарии к его поступку и принять его натуральным образом). Отец в пьяном виде и голый весьма смешон и интересен. “Таким я его не видел!” Почему не поделиться этой новостью с братьями? Для чего совершать какие-то неловкие и, главное, абсолютно бессмысленные действия, над которыми посмеялся бы всякий посторонний зритель (задом двигаться к отцу и накрывать его платьем)? “Еще чего!” Хам поступал естественно (“Естественный человек, или попросту хам”, - как сказал однажды на лекции Сергей Аверинцев), но почему-то неправедно. Почему? Но это и есть “хамский” вопрос!

         

За всем этим остается невыясненным одно обстоятельство. Какой была непосредственная (в буквальном смысле - мышечная) реакция Хама на проклятие отца? Он бился в плаче, молил о прощении, посыпал голову пеплом? Мы не знаем об этом. Между тем в ответе на этот вроде бы пустячный вопрос заключено будущее нашего героя. Грандиозная духовная трещина, которая расколола все человечество, начинается именно отсюда, не с прежнего поступка Хама. Собственно, поступка-то и не было. Ну, подсмотрел, ну, разболтал. Можно списать на случайность, на темперамент, на молодость, наконец!

Настоящим поступком Хама было вот что: услыхав проклятие отца, он просто повернулся и вышел из шатра. Ушел. Такая ситуация мне представляется почему-то наиболее правдоподобной, а вместе с тем — наиболее символической. В этом был заключен пародийный жест чудовищного значения: Хам дублировал поведение братьев (“пошли задом и покрыли наготу отца своего”); но не тогда, когда Ной находился в жалком и беспомощном состоянии, а когда он был в силе и праведном гневе, то есть когда он был по-настоящему, божественно прекрасен! И в этот-то момент Хам и вышел из шатра задом к отцу, насмеявшись над братьями, перечеркнув священный смысл их поступка.

И отныне мы имеем дело с Хамом не вечно Грядущим, но вечно Уходящим. Даже странно, что виртуоз диалектик Мережковский этого не заметил и придал метафизическое значение только наступательной стороне хамства.

Хам Уходящий есть везде, где существует какая-то культура и, значит, - какие-то святыни и, значит, - нечто, что нуждается в охране и защите. Хам не откуда-то извне появился - он сын этой культуры, плоть от плоти, кровь от крови. Он такой же ее “вечный спутник”, как и праведные сыновья. С ним ничего не поделать.

В сущности, он - это мы.         

Куда он шел ?

Просто себе шел. И, может быть, бормотал про себя: “Да ну вас... с вашим Богом!”

Конечно, такое предположение видится весьма рискованным: ведь проклятие Ноя падало лишь на Ханаана. Хам оставался Божьим избранником в завете; и ни один смертный не был в силах отменить это благословение.

Поэтому вся история разрыва Ноя и Хама оказывалась вроде бы человеческим делом, и только. Допустим, Ной мог - опять же в сердцах - проклясть и Хама, но только “про себя”. “Не удалось семечко, выкинем его вон!” Но семечко-то обладало своей первоначальной силой и вопреки отцу проросло.

Кроме Ханаана у Хама было еще трое сыновей: Хуш, Мицраим и Фут. От них пошли свои дети; их перечисление занимает в Библии немногим меньше места, чем перепись внуков, скажем, Сима. Между прочим, один из внуков Хама, Нимрод, “был сильный зверолов перед Господом...”, был “силен на земле...” (в русском издании Торы такой перевод: “он первый сделался богатырем на земле...”). Нимрод владел обширной империей, в которую входили Вавилон, Эрех, Аккад и Халне в земле Сеннаар.

Как это важно, что первое упоминание Вавилона прямо связано с ближним потомком Хама! Ведь именно строительство знаменитой башни “высотою до небес” и стало первым в библейской истории актом инженерного и художественного творчества человека не просто без Божьего благословенья, но и прямо вопреки Его воле!

Каждая деталь этой грандиозной стройки очень символична. Вспомните: Ной строил ковчег. Создается впечатление, что Бог не просто не желал самостоятельного творчества людей, но относился к ним как к малым детям, которым нельзя довериться решительно ни в чем! Описание ковчега, предложенное Богом Ною, напоминает инженерный проект, где все учтено до мелких деталей: “Сделай себе ковчег из дерева гофер; отделения сделай в ковчеге и осмоли его смолою внутри и снаружи. И сделай его так: длина ковчега триста локтей; ширина его пятьдесят локтей, а высота его тридцать локтей. И сделай отверстие в ковчеге, и в локоть сведи его вверху, и дверь в ковчег сделай с боку его; устрой в нем нижнее, второе и третье жилье” (Быт. 6: 14-16).

Все здесь учтено: стройматериал, размеры, конфигурация и даже расположение окон и дверей! Ничего подобного этому проекту вавилоняне, разумеется, не получили; а между тем затеянная ими постройка до сих пор не имеет равных на земле. Согласно легенде, на верхние этажи еще не достроенной башни камни поднимались (с помощью лебедки - что изображено на гравюрах) в течение целого года! Да и не камни это были - кирпичи - в сущности, первое изобретение человеческого инженерного гения без помощи Бога! “И сказали друг другу: наделаем кирпичей и обожжем огнем. И стали у них кирпичи вместо камней, а земляная смола вместо извести” (Быт. 11: 3). Кстати, это совсем не “мифы народов мира”; изобретение кирпича в Вавилоне подтвердилось археологическими поисками [12].

Не приходится сомневаться, что в более благоприятной ситуации, чем та, что выпала на долю вавилонян, башня была бы достроена. Иначе зачем было Богу вмешиваться и держать совет с ангелами? “И сказал Господь: вот один народ, и один у всех язык; и вот что начали они делать, и не отстанут они от того, что задумали делать...” (Быт. 11: 6). В Торе такой перевод: “Ведь народ один и речь у всех одна, и это лишь начало их деяния, а теперь не будет для них ничего невозможного - что бы они ни вздумали делать”.

Дальнейшее известно. Духовное значение Вавилонской башни волнует человечество по сей день. Одни считали ее прообразом всей человеческой культуры - изначально задуманной как вызов Богу; другие (Достоевский в “Братьях Карамазовых”) сравнивали с социализмом, то есть допускали возможность другой, санкционированной Богом, культуры.

Так или иначе, надо признать: строительство башни оказалось первым в Библии намеком на цивилизованный шаг человечества. Согласно наиболее простому толкованию, построение башни не было действием против Бога. Население земли было весьма малым, и люди боялись, что они разбредутся в поисках пастбищ по всему миру и навеки потеряют связь между собой. Башня - это маяк, а Вавилон - столица мира. “Сделаем себе имя, прежде нежели рассеемся по лицу всей земли...” - говорили строители башни, то есть назовемся, определимся для самих себя: кто мы? Не в том ли и состоит внутренний смысл всякой цивилизации - в элементарной организации безбрежного человеческого хаоса? Но кроме того, в плане “столицы мира” и создания единого маяка для всего человечества смутно брезжит самая поздняя идея европейской цивилизации - “мира без границ”, и в частности “единого информационного пространства”. И можно только догадываться, чего стоило древним вавилонянам, имея под рукой лишь кирпичи и земляную смолу, проводить эти идеи в жизнь, когда и современное человечество, владеющее средствами ТВ и Интернета, не может с этим справиться!

Но есть и более изощренные версии толкования Вавилонской башни. По одной из них говорится, что башня - это мысль о том, что не Бог управляет миром; и сам Потоп был следствием перемещения небесных сфер, которое может время от времени повторяться. Башня до небес нужна, чтобы воздействовать на сферы; таким образом, она была задумана как первая в истории попытка “научного управления миром”, что совпадает с идеями наиболее радикальных мыслителей гуманистического направления от Фурье до Федорова и Вернадского.

Еще тоньше в Каббале: “В известной мере строители башни, зная таинства мироздания, пытались предвосхитить идею Иерусалимского храма, Святого города и Израиля как избранного народа”. Но идея Израиля - это покорение материи духом; а “строители Вавилонской башни стремились извлечь из духовных миров то, что им хотелось, без внутреннего подчинения материального духовному. Их единство... строилось по модели Единого народа Израиля, но оно было искусственным, поддельным”. Образно говоря, башня была задумана как “проводник”, но не небесного воздействия на земной мир, а наоборот.

Традиционное христианское толкование башни опять же символично: это неправедный, подменный путь на небо, обреченный на духовное поражение. Это отказ признать границу между верхом и низом, религиозное “хамство”, доведенное до последнего предела.

Потомки Хама были сильны не только инженерным гением, но превзошли евреев (потомков Сима) в других областях. “Раскопки в Палестине дали богатый материал из эпохи господства хананеев... свидетельствующий о довольно значительной степени культурного развития этих народов... Они уже жили не в пещерах и ущельях, как первобытные жители Палестины, а умели строить даже укрепленные города. Остатки хананейских крепостей Гезера, Таанаха, Мегиддо, Иерихона и других поражают целесообразностью и искусством своего строения” (из “Еврейской энциклопедии”).

Хананеи весьма долго сопротивлялись нашествию израильтян (результат которого, заметим, был заранее предрешен Богом!), ибо “превосходили их в военном искусстве; у них были боевые колесницы, конница и сильные крепости”. Но и после завоевания хананеи не сдавались. “Благодаря более заманчивой внешней культуре Ханаана, евреи подпали под пагубное влияние покоренных ими народностей, переняли их религиозные обычаи и породнились с ними. Ввиду этого законодатель был суров по отношению к хананеям: их следовало поголовно истребить (Второзак. 20: 16), всякий союз с ними воспрещен (Исх. 23: 32; 34: 15 и др.). Особенно были запрещены браки с ними”.

Было от чего! История хананейской цивилизации безусловно заслуживает грифа “дети до шестнадцати”. Хананеи не скрывали своей наготы, “тогда как народы Сима и Яфета были более стыдливы”. “Культ хананейский, - говорит “Еврейская энциклопедия”, - отличался религиозным развратом. В отношении половой нравственности хананеи вообще стояли очень низко”.

Не только Хам - все его потомки не желали быть праведниками! В этом плане развратные хананеянки отлично соперничали с вавилонскими блудницами. Но задумаемся. Чего не предпринимал Создатель для истребления с лица обновленной земли хамского семени! И чего стоило семени выжить! Требовались не только фантастическая изворотливость ума и величайшее напряжение творческой воли, но и высочайшее искусство сексуального обольщения.

...Во времена Соломона - сухо пишет энциклопедия - “хананеи исчезают из истории... По-видимому, хананеи окончательно ассимилировались с евреями и потеряли самостоятельное бытие...” Но назовем вещи своими именами: несмотря на чудовищные условия, в которых оказалось потомство Хамово (чего стоит запрет на браки с ними и приказ поголовного истребления!), они с помощью искусства обольщения не просто ухитрились навязать евреям внешние признаки своей культуры, но и породниться с ними. И ничто уже, ни одна сила на свете, не могло остановить этих “подземных” шагов Уходящего Хама.

Однако расистам от культуры тут нечем поживиться. Ассимиляция евреев и хамитов - факт не более значимый, чем ассимиляция славян и монголов или сумбурное, на основе множества “кровосмешений”, рождение американской нации.

Вот один забавный пример. Когда Роман Гуль назвал статью против книги Синявского “Прогулки Хама с Пушкиным”, он вряд ли держал в голове библейский контекст. Если проследить историю “Хамова отродья”, набредешь на любопытный вывод, что единственным кровным потомком Хама в русской литературе был Пушкин, чьи африканские предки вышли из Хамова колена, в отличие от арабов и евреев (Сим) и индоевропейцев (Иафет). И почему бы не прогуляться со своим прапра... дедушкой!

Это шутка, но вывод серьезен: после неизвестного, но допускаемого нами символического поступка Хама “хамство” теряет “кровное” значение (“Мы с тобой одной крови...” - могли бы сказать в спину Уходящему Хаму его братья; но он уже не слышал их) и переходит в область духа.

Там и поищем его.       

Хам и Смердяков

Разумеется, Мережковский не обошел это имя в своей статье; оно мелькает весьма часто. Если мы по привычке раскроем словарь Даля, чтобы он нам все немедленно объяснил, то действительно найдем специфически русское определение “хамства”: хам - слуга, лакей. Это в целом совпадает с историей проклятия хамского рода, но решительно ничего не объясняет. Всякий хам - слуга? Всякий слуга - хам?

И ведь Смердяков рожден не просто от дворянина Федора Карамазова, но и от юродивой Лизаветы Смердящей. Таким образом, он чуть ли не прочнее сидит в русской культуре, чем старик Карамазов и трое его законных сыновей.

С другой стороны, Смердяков не единственный лакей и слуга в романе. Слугой является и Григорий, воспитавший Дмитрия и самого Смердякова.

Не стыдится быть слугой Зосимы и Алеша; больше того - по указанию старца он охотно идет прислуживать на трапезе у игумена, где собирается местное общество.

Так что “хамство” Смердякова, очевидно, не только происхождением его и положением в барской среде объясняется. Он - классический хам, но почему?

Слуга Григорий вначале любил мальчика, как сына. Но нечто странное замечалось в нем. Он часто забивался в угол, глядел исподлобья на своего воспитателя и словно... заранее готовился куда-то сбежать: “...он был страшно нелюдим и молчалив. Не то чтобы дик или чего-нибудь стыдился, нет, характером он был, напротив, надменен и как будто всех презирал... „Не любит он нас с тобой, этот изверг, - говорил Григорий Марфе Игнатьевне, - да и никого не любит. Ты разве человек, - обращался он вдруг прямо к Смердякову, - ты не человек, ты из банной мокроты завелся, вот ты кто...” ”

Тем не менее Смердяков рос ребенком на редкость изобретательным. И не только потому, что “в детстве он очень любил вешать кошек и потом хоронить их с церемонией”. Но первое же прикосновение к библейской истории вызвало в нем решительное отторжение и довольно изобретательный “хамский” вопрос:

“- Чего ты? - спросил Григорий, грозно выглядывая на него из-под очков.

- Ничего-с. Свет создал Господь Бог в первый день, а солнце, луну и звезды на четвертый день. Откуда же свет-то сиял в первый день?”

Григорий ответил просто:

“- А вот откуда! ... и неистово ударил ученика по щеке. Мальчик вынес пощечину, не возразив ни слова, но забился опять в угол на несколько дней”.

Истинно: вся дальнейшая история с подлой изобретательностью Смердякова и бесконечными разборками в доме Карамазовых - ничто в сравнении с этой изумительной, почти библейской сценой: разгневанный Отец не в силах ответить на правильно поставленный вопрос Сына и поступает единственным праведным образом: бьет щенка по морде! По-другому нельзя! Никакое “всепрощение” не победит хамства (недаром Смердяков единственный презирает Алешу). Очень древняя, дохристианская это история: Хама Уходящего и Смотрящего Ему в Спину Отца.

Таким он родился. Всем чужой. Обреченный на проживание в том мире, который не любит, не может полюбить (“Я всю Россию ненавижу”, - говорит Смердяков, но то же самое он сказал бы и во Франции, и в Германии). В мире, который навязан ему непостижимой, нелюбой отцовской волей; с ней-то Смердяков и не может никогда согласиться и, пока не в силах ее побороть, вынужден от нее уходить.

Но и то верно, что когда семечко прорастает, ему уже нет равных по, так сказать, фигурности, непредсказуемости роста. Своей изобретательностью Смердяков всех затмил. И он решился на то, на что Иван и Митя отважиться не могли, хотя и хотели того. Убить отца! И никогда бы не пошли, потому что в каждом из них хоть что-то да было от Алеши.

Иван это вначале не понял. Он проиграл игру со Смердяковым, потому что недооценил его. Он думал, что тот глуп, а он был умен. Думал, что тот трус, а он был смел. Полагал, что последнее слово будет за ним, Иваном, а слово оказалось за Смердяковым. Смердяковский жест накануне самоубийства - это вершина хамского “благородства”: не только все за Ивана сделал, но и деньги отдал! И вершина хамской подлости: Иван отныне вроде навеки повязан со Смердяковым кровавой круговой порукой:

“- Ты неглуп, - проговорил Иван, как бы пораженный; кровь ударила ему в лицо, - я прежде думал, что ты глуп. Ты теперь серьезен! - заметил он, как-то вдруг по-новому глядя на Смердякова.

- От гордости вашей думали, что я глуп. Примите деньги-то-с.
Иван взял все три пачки кредиток и сунул в карман”.
Ночью Смердяков повесился. Ушел.         

Хам в русской литературе

Нет, пора наконец припрячь и подлеца. Итак, припряжем подлеца! “Мертвые души”.         

Хотел того Мережковский или нет, он романтизировал Хама. Страсть поисков “сверхчеловеческого” идеала (хотя бы и отрицательного) там, где его вовсе не может быть, подвела его и на этот раз. Как религиозному мыслителю ему не хватило “духовного реализма”, как писателю - способности создать “единую душевно-духовную скульптуру героя; зрело объективированный личный характер; пластику души; завершение индивидуальности” [13].

Что такое мещанство вообще, азиатчина вообще, босячество вообще? Только пропущенные через любовно-пристрастный взгляд художника, они способны стать источником ярких, пусть и отрицательных, образов. Мережковский был холоден к своему Хаму, и эту-то холодность он старался искупить мистической экзальтацией. Но он предложил нам тему. Будем и за это ему благодарны!

Тема эта сквозная в русской литературе. Однако понятной она становится только тогда, когда мы сравним ее ветхозаветный контекст с русским взглядом на вещи.

Вернемся в шатер Ноя. Его спор с Хамом был чисто мужским спором за право лидерства. Божественное право было на стороне отца, потому сын и был посрамлен. Поведение Сима и Иафета тоже понятно: мужская трезвая оценка иерархических приоритетов и молчаливое принятие стороны отца.

Но мог быть в шатре еще кто-то, о ком молчит Библия. Это мать Хама и жена Ноя. Ее положение в споре нельзя просчитать логически, ведь победа и поражение каждой из сторон были для нее только поражением. Этот “женский” взгляд на тему, невозможный в ветхозаветной традиции, и есть взгляд русской литературы.

Меньше всего следует искать здесь сентиментальности. Это реалистический взгляд на романтическую тему, что вообще служит отличительной особенностью русской классики. Скорее тут сквозит материнский здравый смысл и даже практичность: победа одной родственной воли над другой не может быть полной - после этого неизбежно нарушение цельности; мир дает трещину, расползается по швам. Значит, придется латать, чинить, хлопотать и т. д.

“Женский” взгляд на Хама мы встречаем, например, в прозе Пушкина. Как бы ни был он строг к Пугачеву и как бы ни осуждал за убийства и воровство, за посягательство на основы государственного порядка, он все-таки не позволяет Петру Гриневу торжествовать победу благородства над врагом. Он словно специально запутывает Гринева в сложнейшие отношения с вором вплоть до нравственных обязательств перед ним; словно посмеивается над “благородным” происхождением Гринева, то оттеняя не менее достойным и более симпатичным “рабством” Савельича, то вынуждая присутствовать на совете “енералов” самозванца - безусловно пародийном в отношении будущего военного совета в Оренбурге.

Будто Вергилий, автор проводит героя по узенькой тропке, разделяющей хамство и благородство, демонстрируя ее непредсказуемо причудливый маршрут. Стремясь поступить благородно - вернуть игорный долг, Гринев ведет себя по-свински и обижает Савельича. Нарушая (в буквальном смысле) правила дворянской чести, он спасает Машу от смерти и бесчестья.

Где находится точная граница, что разделяет братьев и Хама, благородство и его противоположность? Понятно, что она лежит не в области социальных отношений, что она индивидуальна для каждой личности. Понятно, что это не та граница, что отделяет грубость и вежливость, неотесанность и воспитанность, невежество и образованность. Дикая острожная песня ярче, выразительней слащавых дилетантских (и профессиональных - тоже) стишков. Грубый, но цельный характер интересней и культурно значительней воспитанной, образованной - но душевно мелкой и духовно пустой личности (“безнатурный” типаж, по определению Лескова ).

Но Пушкин не был бы “духовным реалистом”, если бы не показал достаточно точной границы между хамством и благородством. Хамство кончается там, где возникает простодушие, и начинается там, где возникает изобретательность. (Впрочем, нет обратного хода: хамство - всегда изобретательность, не всегда изобретательность - хамство.)

Чтобы выжить, хамство должно постоянно провоцировать мир на ненормальность, на всевозможные перекосы: например, задавать вопросы там, где их никто не задает, - и не по лености ума, а по простоте душевной и чувству мировой гармонии. Ошибаются те, кто ищет хамства в мещанине, обывателе. Последний всегда остро чувствует дистанцию между собой и культурой; он скорее идет на ее преувеличение, чем объясняется пошлое нагромождение “культурных ценностей” в домах нуворишей: ими панически стараются забросать ров.

Тем более неверно искать хамство в простом народе. Хулиганы, что, по словам Горького (воспоминания о В. И. Ленине), в семнадцатом году гадили в дворцовые вазы, были очень и очень изобретательными людьми, с почти “декадентскими” представлениями об этом (вспомним, что дед Щукарь не смог привыкнуть к простому деревенскому сортиру, по-старинке ходил в подсолнухи - какие уж тут вазы!).

Нужно ли напоминать, что первым хамом оказался Змей, который был “хитрее всех зверей полевых”, а первой жертвой его хамства была Ева - наивная простушка и обывательница рая, не сумевшая ответить Господу ничего более вразумительного, кроме: “змей обольстил меня, и я ела”? Но только в Хаме хамство обретает человеческий образ.

Изобретательность... Но тут мы слышим вкрадчивый хамский шепоток: “Вот ты и попался, милый... Какая же “изобретательность”, когда раньше было заявлено (да еще и Аверинцева сюда приплел), что Хам - человек “естественный”, то есть немудрящий? Неувязочка получается!” Это видимое противоречие надо отнести к одной из самых изобретательных уловок Мирового Хама, способной смутить лишь того, кто ничего не знает о его происхождении. Между тем никакого противоречия тут нет. “Естественность” и душевная простота не одно и то же. Простодушный деревенский мужик чувствует себя неловко в столице, но деревенский хам быстро схватывает “что почем” и через годик-другой, глядишь, имеет собственное дело в Сингапуре. Для простодушного мир очень сложен, запутан и противоречив, поскольку он нутром чует, “как это все непросто”. Естественный человек, то есть хам, входит в церковь, министерство или высшее учебное заведение с твердой уверенностью, что не “боги горшки обжигают” и “все одним миром мазаны”. Получив щелчок по носу в одном месте, он сунется во второе, в третье... пока наконец не добьется своего. Он всегда впереди событий и всегда осведомленней других. Все мировые гранты в его распоряжении. Но и без копейки в кармане он долетит хоть до Сахалина, хоть до Нью-Йорка и через пару лет объявится миллионером, стрекочущим по-английски без акцента, но невообразимо вульгарно одетым. Не судите о хаме по приходу - судите по его уходу. Он первым покидает место, где нет надежды на какую-то перспективу, и делает это так легко и естественно, что простодушные только руками разведут.

...Из всего воровского сброда был только один, способный возглавить бунт; именно потому, что был настоящим артистом и мог разыграть китчевый образ народного царя. Хамство старухи из “Сказки о рыбаке и рыбке” непосредственно вытекает из ее чрезвычайно развитого, почти безграничного воображения. Как это “ничего мне от тебя не надо”! Бедная фантазия старика, выходит, была наиболее надежным заслоном от хамства. Изобретательная подлость “бумажной души” Шабашкина, от которой был застрахован Троекуров - изумительное по “натурности”, но туповатое по уму произведение природы, - и сделала возможной трагедию, разыгравшуюся между двумя друзьями.

Но все-таки изобретательность сама по себе еще ничего не объясняет в хамстве. Чтобы понять изобретательную его природу, надо видеть теневую ее сторону, потому что настоящее лицо Хама - это его спина.

Онтологическая обреченность. Панический трепет перед будущим, парадоксальным образом выступающий стимулом необычайной творческой мощи, в какой бы из областей она ни проявляла себя. Раздутая гордыня, как воздушный шар, что вот-вот лопнет. Один раз напиться живой крови - и на плаху! Старуха пыжится до “морской царицы”, чтоб вернуться к “разбитому корыту”. В этом пункте и гордый Троекуров готов протянуть руку “бумажной душе”, хотя в нормальной ситуации ее не замечает (“как, бишь, тебя?”). Сальери решается на злодейство от сознания обреченности: его место в музыке занял Моцарт, не по справедливости, а по Божьему произволу. Сальери, пожалуй, наиболее выдающийся хам у Пушкина, своего рода квинтэссенция хамства; от его музыки, разъятой, как труп, один лишь шаг до базаровских лягушек. “Ты, Моцарт, недостоин сам себя”. Он знает, кто и чего достоин! Соглядатай от искусства, искренно не понимающий его священной природы, но знающий о ней; обреченный на подсматривание, злорадное поджидание, дабы поймать на мелочи, “несвященной” шалости и задавать, задавать, задавать свои хамские вопросы!

Но мы будем жестоко несправедливы к Хаму, когда не отметим по крайней мере одного его преимущества перед праведными братьями. В литературном отношении Хам почти всегда интереснее их. Именно хам во всех случаях выступает инициатором сюжета, хотя и не всегда центральным сюжетообразующим элементом. Это отвечает хамской природе: заварить кашу и смыться! Гоголь, а за ним Достоевский по достоинству оценили это качество Хамова отродья; и мы не можем не признать, что наша проза очень многим обязана Хаму - лошадиной тяге чисто русских романов. Без него она стала бы на редкость скучной - вроде психологически мощной, но, мягко говоря, тягомотной скандинавской прозы.

“После Пушкина русская проза пошла куда-то не туда...” - мрачно заметил Зощенко. Понятно - куда! Гоголь читал “Фиглярина” не менее внимательно, чем Пушкина; Достоевский до конца “так и не смог избавиться от влияния сентиментальных романов и западных детективов” [14].

Гений Пушкина, имевшего иммунитет против хамства в области не только духовной, но и эстетической, был недосягаем; и Хам предложил ручку. Прогуляемся! Прогулка затянулась до Синявского, на котором и замыкается круг; если Хам (не Синявский, конечно, а его криминально-игровой лирический герой-автор со смачным прозвищем Терц) берет под локоть Пушкина, пора остановиться и подумать и... снова пойти “куда-то не туда”. Новейшая русская проза этого не поняла и полагает, что, схватившись за кончики бутафорского фрака, она еще может позабавить публику своими пируэтами!

Между тем уже Набоков, один из самых опытных наездников на Хаме (чью восхитительную книгу о Гоголе можно бы снабдить подзаголовком “Основы искусства езды на Хаме”), тотчас теряет эстетическую высокомерность, заговорив о чувстве истины в прозе Льва Толстого. Толстой не нуждался в Хаме даже в качестве вспомогательного элемента; он отринул этот “женский”, “материнский” взгляд на Хама; он поступил как настоящий Ной: выгнал молодчика вон из своей эстетики.

Но в целом отношение к Хаму в нашей литературе было пушкинским. Здравый “материнский” взгляд на вещи, лишенный соплей, но и ветхозаветной непреклонности. Хам в основе своей - существо несчастное, обреченное; но эта обреченность способна рождать чудовищ благодаря чудовищной изобретательности и безграничности фантазии. Гоголь иногда изображал Хама в виде черта (“Вечера на хуторе близ Диканьки”); иногда в виде подлеца (“Мертвые души”); но во всех случаях оставалась “единая душевно-духовная скульптура” героя. Он обречен с рождения... и знает об этом, подобно черту; либо не знает, но догадывается в конце, как Чичиков. Хамская изобретательность - всегда попытка надуть Бога, обыграть на его же поле (другого просто нет); но - попытка заведомо обреченная, как ни выпрыгивай из штанов и ни бей себя пятками по ягодицам.

В конце концов, хамство побеждается простодушием. В прозе и драматургии Гоголя это показано комически. Кузнец Вакула не боится черта - потому что душевно проще его. Хлестаков одерживает победу - потому что ведет себя глупо, неизобретательно: врет напропалую. Святая глупость Коробочки сводит на нет авантюру Чичикова (и наоборот: самый надежный его союзник - мечтатель и прожектер Манилов).

Достоевский же понимал хамство всерьез и показал во многих образах, вершиной которых, безусловно, является Смердяков. И опять же: во всех случаях изобретательность хамства побеждалась простодушием, будь это Алеша Карамазов - “простая душа”, князь Мышкин или Сонечка Мармеладова. Но все-таки в эти победы не до конца веришь, как не можешь поверить до конца в простодушие его праведников. Может быть, потому, что сам писатель очень уж изощряет душевные движения своего Хама и как бы подпадает под его очарование.

Не случайно Лесков словно “выпрямил” темную сторону мира Достоевского и, напротив, усложнил мир праведников. Лесковские праведники душевно очень фигурны, нередко и очень изобретательны; нигилисты же, как правило, очень примитивны, тупы (исключение - Горданов в “На ножах”, а вот других “натурных” нигилистов и не вспомнишь).

“Припряжем подлеца”! Но не забывайте, что подлец может и понести!         

Хам в советской культуре

“Грядет” - значит: приходит, наступает, накатывает откуда-то. Откуда же? Разве не сама культура производит Хама, разве не несет она материнской ответственности за это? Разве Смердяков не брат Алеши?

Блок это понимал лучше Мережковского. Хотя и он не вынес вавилонской путаницы так называемых культурных начинаний Октября - от невыполнимой по тем временам затеи “Всемирной литературы”, собравшей лучших писателей и переводчиков работать по единому горьковскому плану (в более спокойное время могли издать только треть из задуманного), до ханаанской театральщины в форме заказанных г-жой Каменевой историко-революционных пьес. Задохнулся.

Но не осудил Хама!

Женская природа поэта не решилась на ветхозаветный жест, и проклятия от него мы не услышали. Проклинали Гиппиус и Горький, кстати бывшие с Хамом, “верхним” и “нижним”, на куда более короткой ноге (“Петербургский дневник”, “Несвоевременные мысли”).

Но, пытаясь отыскать образ Уходящего Хама в революционной и контрреволюционной литературе разных лет, не находишь ничего более символического, чем таинственный образ “Христа”, ведущего “двенадцать”. Что такое “двенадцать”, как не символ будущей советской цивилизации с ее перевернутой вверх дном классической иерархией: господа - не те, кому служат, но те, кто служит? Двенадцать патрульных на улицах Петрограда - не есть ли первый в литературе образ советских людей, призванных служить какому-то грозному и замешенному на крови порядку, ведомых неведомо куда под “кровавым флагом” державной “поступью железной”?

Дальше фантазия может гулять, как ей угодно. Вот Нимрод-Сталин, “сильный зверолов” (на свой лад - “ловец душ”), с его вавилонскими беломор-каналами и перекачкой духовной энергии народа в плоскость земного строительства. Вот военная мощь “непобедимой и легендарной”, обреченной всегда противостоять врагу - несмотря на то, что мы все “как один умрем...”, то есть заранее обречены. И вот - нам наказание: гибель великой империи, “катастройка” и опять-таки торжество Уходящего Хама: “...люди, обретшие зрелость в 30-70-х гг. ХХ в. и еще являющиеся “носителями культуры”, окажутся в роли того “естественного человека”, глазам которого цивилизация предстанет как немыслимая диковина...

“Пароход современности” вновь отчаливает от того берега, на котором мы стоим, и расстояние между ним и нами растет... неуклонно...

Речь идет о передаче родовой памяти...” и т. д. [15].

Футуристический “пароход современности”, вспомянутый Виролайнен в новом контексте, по странной ассоциативной цепочке вызывает в памяти другой пароход, “философский”, на котором отплывала от русских берегов наша общественная и религиозная элита. Но тотчас нарушается фокус зрения: так это культура плывет на “пароходе”, с грустью наблюдая за удаляющимся берегом новой, “хамской”, цивилизации, или это новый “хам” отчаливает, бросая культуру на ее неподвижном берегу? Или же все стоит на месте, как стояло; но просто кто-то бесконечно морочит нам голову? Этот “кто-то” и есть вечно “уходящий”, вечно “кидающий” культуру (на манер современных уличных “наперсточников”) и вовсе не “грядущий” Хам!

Не забудем, что “Христос” (да и не “Христос” это был, а, согласно пронзительной догадке Павла Флоренского, “бесовидение в метель”) не вел за собой “двенадцать”, но бежал от них “легкой поступью надвьюжной”, “невидим” и “невредим”, словно дразнил, как сологубовская недотыкомка. Не забудем, что настоящий Хам по натуре не был вождем и никого за собой не вел. Его натура - натура отщепенца. Заварить кашу и смыться. Убежать.

Именно Блок гениальным, простодушным чутьем почувствовал всю двусмысленность подступающей новой эпохи, когда различение хамства и благородства становится делом не только немыслимо трудным, но и нравственно опасным, скользким, как и шаги “двенадцати” на зимнем гололеде. Различить “обманщиков” и “обманутых” становится почти невозможно, когда весь ход цивилизации приобретает авантюрный, гротескный характер; и наступает такое время, когда, по выражению Лескова из рассказа “Антука”, “на всех людских лицах ничего ясного не видно станет” и решительно нельзя будет понять, “с кем вы дело имеете”: с банкиром или мошенником, главой государства или преступником, пророком или антихристом... Величие поэмы Блока вовсе не в том, что она дает пищу для всевозможных “трактовок”, а в том, что в ней художественно верно передано вот это крошево, снежево, марево надвигающегося смутного времени — времени тотального поражения “духовного реализма” и победы Хама - насмешника над всякой культурой и всякой истинностью.

Собственно, история ХХ века и есть - расхлебывание каши, заваренной Хамом. Но не пытайтесь найти его единый и индивидуальный образ, говоря: вот Хам! Реалисту тут нечем поживиться; тут скорее требуется искусство кубистического, абстрактного толка.

Дело в том, что “хамская” природа принципиально не может быть чьей-то - русской, немецкой, африканской, царской, фашистской или большевистской... Хамство возникает во всякой культуре - и именно там, где намечается ослабление, потеря четкой ориентации в духовном мире, истощение “метафизической почвы”. Пьянство Ноя - прообраз будущего одурения и оглупления культуры; однако Ной восстал сильным и свежим от сна и наказал сына. Дело в том, что ни одна культура уже давно не способна на духовно-энергичные жесты. И чем меньше на это она способна, тем с большей завистью она глядит в мощную спину Уходящего Хама и - вот уже начинает бежать за ним, по-старчески охая и возмущаясь.

Вот так часть русской эмиграции вместе с частью европейской интеллигенции в 30-е годы с долей зависти, и даже надежды, и даже восторга наблюдала за “победами” коммунистического режима, поражаясь его могучему здоровью, “перспективам”. (“У них очень большие цели, - сказал М. Горький Замятину, отъезжая в Союз. - И это оправдывает для меня все”.) И сейчас старая советская интеллигенция пусть с тревогой и сомнением следит за “новой русской” цивилизацией, а все-таки ищет и не находит в ней себе места. Ах, деньги ! Ах, реклама! Ах, компьютеры! Ах, как это сложно, бездуховно! Но ведь и завораживает! Признайтесь про себя: завораживает?

Что, например, случилось с советской культурой, первоначально задуманной как проклятие индивидуалистичной европейской цивилизации? В этом пусть и отрицательном ее пафосе она все же продолжала традиции русской мысли и литературы, обозначенные Аввакумом и Достоевским, Некрасовым и Толстым, Блоком и Горьким.

“В советской литературе, - писал критик русской эмиграции Георгий Адамович, - по основному ее ощущению и, так сказать, в очищенном, проветренном состоянии, могла бы быть простота, смешанная с величием, - если бы только скачок, разрыв не был бы проделан с какой-то хирургической решительностью, без всякого ощущения культурной преемственности, о которой в Москве так любят говорить... Советские писатели как будто забыли - что если человек и должен быть принят в природных своих вечных границах, то все же что-то его над остальной природой возвышает, и это “что-то” - едва ли только классовый, еще полузвериный инстинкт” [16].

И все-таки в этом своем качестве она играла “свою роль в мировом оркестре”, по выражению того же Адамовича. И так было вплоть до недавнего времени, до прозы “деревенщиков” включительно. Но вот первый знак “перемен” - статья Виктора Ерофеева “Поминки по советской литературе”. Ведь что было прежде всего “хамского” в этой статье - даже если признать справедливыми его оценки слабости поздней советской литературы? Забежать в голову отстающему отцу и повилять перед ним молодым задком! Вот я какой - молодой, легконогий, непривязанный! А ну-ка догони! И ведь бросились догонять, бросились! Живые классики уже в “Плейбое”... Не в осуждение это говорится. Каждый сам выбирает судьбу. Но и отвечает каждый сам.

Между прочим, в отношении к основным вопросам бытия различия между литературой зарубежья и метрополии не были столь разительны. В стихах Владислава Ходасевича, Георгия Иванова, Бориса Поплавского, прозе Набокова и Гайто Газданова мы найдем то же переживание катастрофы, “распада атома”, изнеможения культуры, что в стихах Есенина и Заболоцкого, прозе Шолохова и Платонова...

Стареющий Гумберт, отчаянно догоняющий мещаночку Лолиту, чтобы в конце концов встретить настоящего Хама - истинного драматурга ХХ века, Куильти, “господина Ку”:

“Он был наг под халатом, от него мерзко несло козлом... Пока мои неуклюжие, слепые пули проникали в него, культурный Ку говорил вполголоса, с нарочито британским произношением - все время ужасно дергаясь, дрожа, ухмыляясь, но вместе с тем как бы с отвлеченным и даже любезным видом: “Ах, это очень больно, сэр, не надо больше...” Он продолжал идти необыкновенно уверенным шагом - несмотря на количество свинца, всаженное в его пухлое тело, и я вдруг понял, с чувством безнадежной растерянности, что не только мне не удалось прикончить его, но что я заряжал беднягу новой энергией, точно эти пули были капсюлями, в которых играл эликсир молодости”.

Вот - один из последних, все-таки индивидуальных образов Уходящего Хама в русской литературе. Не правда, миляга сильно изменился не только со времен Ноя, но и со времен Чичикова?         

Неотмеченный юбилей “Грядущего Хама” Мережковского наводит на мысли печальные, но трезвые. У нынешней интеллигенции сегодня, может быть, очень негромкие задачи. Они могут показаться бедными, наивными, не выдерживающими “ответственности момента”. Но это так или иначе ее задачи. Хранить пепел стынущего очага русской культуры. Накрывать всеми доступными одеждами зябнущего Отца. И не доверяться вечно изменчивому и обреченному на поражение Уходящему Хаму. Самое главное место в статье Мережковского:

“Хама Грядущего победит лишь Грядущий Христос!”

И - не надо трусить. Не надо гнаться за Хамом, трепетать перед ним. Пора наконец бросить на него трезвый, исполненный “духовного реализма” и притом “мужской” взгляд, о котором гоголевский Тарас Бульба догадался гораздо раньше мудрых философов и богословов:

- А поворотись-ка, сын! Экой ты смешной какой!

[1] Мережковский Д. С. I. Грядущий Хам. II. Чехов и Горький. Изд-во М. В. Пирожкова. СПб. 1906. Отдельные главы печатались в 1905 году в “Полярной звезде” под названием “Мещанство и интеллигенция” (№ 1) и “Грядущий Хам” (№ 3).
[2] В кн.: Иванов-Разумник. Заветное. Пб. 1922.
[3] См. также рецензию анонимного критика в журн. “Современность”, 1906, № 2.
[4] Стародум Н. Я. Журнальное и литературное обозрение. - “Русский вестник”, 1906, № 3. Кроме названных отзывов см.: “Исторический вестник”, № 5; “Весы”, № 3-4; “Новое время”, № 10776; “Одесские новости”, № 6881. Все статьи за 1906 год.
[5] “Русская литература XX в. (1890-1910)”. Т. 1. Кн. 3. М. 1914, стр. 288-294.
[6] Гиппиус-Мережковская З. Дмитрий Мережковский. Париж. 1951, стр. 156.
[7] См.: Леонтьев К. Н. Над могилой Пазухина. - В сб.: “Антихрист”. Антология. М. 1995.
[8] Шпенглер Освальд. Закат Европы. Т. 1. М. 1993, стр. 131.
[9] “Освальд Шпенглер и Закат Европы. Н. А. Бердяев, Я. М. Букшпан, Ф. А. Степун, С. Л. Франк”. М. 1922.
[10] См., например, информацию А. Гениса о гиперромане М. Joyce “Afternoon” в “Иностранной литературе” (1994, № 5).
[11] О Ное и Хаме существует обширная литература, как о любом ключевом сюжете Книги Бытия. Надо ли говорить, что в нашу задачу не входит ни ее глубокое рассмотрение, ни полемика. Фигурально говоря, наша задача - вполне “хамская”: взглянуть на этот сюжет наивными глазами “романиста”. Все же назовем доступные источники: Быт. 9: 20; “Тора (Пятикнижие Моисеево)”. Иерусалим. 1993; “Агада”. М. 1989; “Еврейская энциклопедия”. Т. 11, 15. М. 1991; “Библейская энциклопедия”. Т. 2. М. 1994; The Encyclopedia o f Judaism. Jerusalem, 1989; “Мифы народов мира”. Т. 2. М. 1982; Щедровицкий Д. Введение в Ветхий завет. Том 1. Книга Бытия. М. 1994; “Книга книг в классическом истолковании. Бытие. Вып. 1. Берешит - Ноах (от Сотворения мира до рождения Аврама)”. Ростов-на-Дону. 1992. В дальнейшем тексте специальных ссылок на эти издания нет.
[12] Comay Joan. The World’s Greatest Story. The Epic of The Jewish People in Biblical Times. London. 1978.
[13] Ильин Иван. Творчество Мережковского. - В его кн.: “Русские писатели, литература и художество”. Washington. 1973, стр. 126.
[14] Набоков Владимир. Федор Достоевский. - В его кн.: “Лекции по русской литературе”. М. 1996, стр. 182.
[15] Виролайнен М. Структура культурного космоса русской истории. - В кн.: “Пути и миражи русской культуры”. СПб. 1994, стр. 9.
[16] Адамович Г. Еще о “здесь” и “там”. - “Георгий Адамович о советской литературе”. Составление, предисловие и комментарии О. Коростелева. Книга подготовлена к изданию в серии “Критики русского зарубежья о литературе советской эпохи” на кафедре Русской литературы ХХ века Литературного института им. Горького. Весьма признателен Олегу Коростелеву за дискету с набором книги.

Источник: ЖУРНАЛЬНЫЙ ЗАЛ. Опубликовано в журнале: «Новый Мир» 1996, №11
 Карта сайта

Анонсы




Персоны

АВЕРИНЦЕВ АРАБОВ АРХАНГЕЛЬСКИЙ АСТАФЬЕВ АХМАТОВА АХМАДУЛИНА АДЕЛЬГЕЙМ АЛЛЕГРИ АЛЬБИНОНИ АЛЬФОНС АЛЛЕНОВА АКСАКОВ АРЦЫБУШЕВ АДРИАНА БУНИН БЕХТЕЕВ БИТОВ БОНДАРЧУК БОРОДИН БУЛГАКОВ БУТУСОВ БЕРЕСТОВ БРУКНЕР БРАМС БРУХ БЕЛОВ БЕРДЯЕВ БЕРНАНОС БЕРОЕВ БРЭГГ БУНДУР БАХ БЕТХОВЕН БОРОДИН БАТАЛОВ БИЗЕ БРЕГВАДЗЕ БУЗНИК БЛОХ БЕХТЕРЕВА БУОНИНСЕНЬЯ БРОДСКИЙ БАСИНСКИЙ БАТИЩЕВА БАРКЛИ БОРИСОВ БУЛЫГИН БОРОВИКОВСКИЙ БЫКОВ БУРОВ БАК ВАРЛАМОВ ВАСИЛЬЕВА ВОЛОШИН ВЯЗЕМСКИЙ ВАРЛЕЙ ВИВАЛЬДИ ВО ВОЗНЕСЕНСКАЯ ВИШНЕВСКАЯ ВОДОЛАЗКИН ВОЛОДИХИН ВЕРТИНСКАЯ ВУЙЧИЧ ГАЛИЧ ГЕЙЗЕНБЕРГ ГЕТМАНОВ ГИППИУС ГОГОЛЬ ГРАНИН ГУМИЛЁВ ГУСЬКОВ ГАЛЬЦЕВА ГОРОДОВА ГЛИНКА ГРАДОВА ГАЙДН ГРИГ ГУРЕЦКИЙ ГЕРМАН ГРИЛИХЕС ГОРДИН ГРЫМОВ ГУБАЙДУЛИНА ГОЛЬДШТЕЙН ГРЕЧКО ГОРБАНЕВСКАЯ ГОДИНЕР ГРЕБЕНЩИКОВ ДЮЖЕВ ДЕМЕНТЬЕВ ДЕСНИЦКИЙ ДОВЛАТОВ ДОСТОЕВСКИЙ ДРУЦЭ ДЕБЮССИ ДВОРЖАК ДОНН ДУНАЕВ ДАНИЛОВА ДЖОТТО ДЖЕССЕН ЖУКОВСКИЙ ЖИДКОВ ЖУРИНСКАЯ ЖИЛЛЕ ЖИВОВ ЗАЛОТУХА ЗОЛОТУССКИЙ ЗУБОВ ЗАНУССИ ЗВЯГИНЦЕВ ЗОЛОТОВ ИСКАНДЕР ИЛЬИН КАБАКОВ КИБИРОВ КИНЧЕВ КОЛЛИНЗ КОНЮХОВ КОПЕРНИК КУБЛАНОВСКИЙ КУРБАТОВ КУЧЕРСКАЯ КУШНЕР КАПЛАН КОРМУХИНА КУПЧЕНКО КОРЕЛЛИ КИРИЛЛОВА КОРЖАВИН КОРЧАК КОРОЛЕНКО КЬЕРКЕГОР КРАСНОВА ЛИПКИН ЛОПАТКИНА ЛЕВИТАНСКИЙ ЛУНГИН ЛЬЮИС ЛЕГОЙДА ЛИЕПА ЛЯДОВ ЛОСЕВ ЛИСТ ЛЕОНОВ МАЙКОВ МАКДОНАЛЬД МАКОВЕЦКИЙ МАКСИМОВ МАМОНОВ МАНДЕЛЬШТАМ МИРОНОВ МОТЫЛЬ МУРАВЬЕВА МОРИАК МАРТЫНОВ МЕНДЕЛЬСОН МАЛЕР МУСОРГСКИЙ МОЦАРТ МИХАЙЛОВ МЕРЗЛИКИН МАССНЕ МАХНАЧ МЕЛАМЕД МИЛЛЕР МОЖЕГОВ МАКАРСКИЙ МАРИЯ НАРЕКАЦИ НЕКРАСОВ НЕПОМНЯЩИЙ НИКОЛАЕВА НАДСОН НИКИТИН НИВА ОКУДЖАВА ОСИПОВ ОРЕХОВ ОСТРОУМОВА ОБОЛДИНА ОХАПКИН ПАНТЕЛЕЕВ ПАСКАЛЬ ПАСТЕР ПАСТЕРНАК ПИРОГОВ ПЛАНК ПОГУДИН ПОЛОНСКИЙ ПРОШКИН ПАВЛОВИЧ ПЕГИ ПЯРТ ПОЛЕНОВ ПЕРГОЛЕЗИ ПЁРСЕЛЛ ПАЛЕСТРИНА ПУЩАЕВ ПАВЛОВ ПЕТРАРКА ПЕВЦОВ ПАНЮШКИН ПЕТРЕНКО РАСПУТИН РЫБНИКОВ РАТУШИНСКАЯ РАЗУМОВСКИЙ РАХМАНИНОВ РАВЕЛЬ РАУШЕНБАХ РУБЛЕВ РЕВИЧ РУБЦОВ РАТНЕР РОСТРОПОВИЧ РОДНЯНСКАЯ СВИРИДОВ СЕДАКОВА СЛУЦКИЙ СОЛЖЕНИЦЫН СОЛОВЬЕВ СТЕБЛОВ СТУПКА СКАРЛАТТИ САРАСКИНА САРАСАТЕ СОЛОУХИН СТОГОВ СОКУРОВ СТРУВЕ СИКОРСКИЙ СУИНБЕРН САНАЕВ СИЛЬВЕСТРОВ СОНЬКИНА СИНЯЕВА СТЕПУН ТЮТЧЕВ ТУРОВЕРОВ ТАРКОВСКИЙ ТЕРАПИАНО ТРАУБЕРГ ТКАЧЕНКО ТИССО ТАВЕНЕР ТОЛКИН ТОЛСТОЙ ТУРГЕНЕВ ТАРКОВСКИЙ УЖАНКОВ УМИНСКИЙ ФУДЕЛЬ ФЕТ ФЕДОСЕЕВ ФИЛЛИПС ФРА ФИРСОВ ФАСТ ФЕДОТОВ ХОТИНЕНКО ХОМЯКОВ ХАМАТОВА ХУДИЕВ ХЕРСОНСКИЙ ХОРУЖИЙ ЦВЕТАЕВА ЦФАСМАН ЧАЛИКОВА ЧУРИКОВА ЧЕЙН ЧЕХОВ ЧЕСТЕРТОН ЧЕРНЯК ЧАВЧАВАДЗЕ ЧУХОНЦЕВ ЧАПНИН ЧАРСКАЯ ШЕВЧУК ШУБЕРТ ШУМАН ШМЕМАН ШНИТКЕ ШМИТТ ШМЕЛЕВ ШНОЛЬ ШПОЛЯНСКИЙ ШТАЙН ЭЛГАР ЭПШТЕЙН ЮРСКИЙ ЮДИНА ЯМЩИКОВ