О ПроектеАпологетикаНовый ЗаветЛитургияПроповедьГалереиМузыкальная коллекцияКонтакты

Алфавитный указатель:

АБВГ
ДЕЖЗ
ИКЛМ
НОПР
СТУФ
ХЦЧШ
ЩЭЮЯ


Все имена на сайте

Все имена на сайте

АВЕРИНЦЕВ Сергей Сергеевич
АДАМОВИЧ Георгий Викторович
АРАБОВ Юрий Николаевич
АРХАНГЕЛЬСКИЙ Александр Николаевич
АСТАФЬЕВ Виктор Петрович
АХМАТОВА Анна Андреевна
АХМАДУЛИНА Белла Ахатовна
АДЕЛЬГЕЙМ Павел Анатольевич (протоиерей)
АНТОНИЙ [Андрей Борисович Блум] (митрополит)
АЛЕШКОВСКИЙ Петр Маркович
АЛЛЕГРИ Грегорио
АЛЬБИНОНИ Томазо
АЛЬФОНС X Мудрый
АМВРОСИЙ Медиоланский
АФОНИНА Сайда Мунировна
АРОНЗОН Леонид Львович
АМИРЭДЖИБИ Чабуа Ираклиевич
АРТЕМЬЕВ Эдуард Николаевич
АЛДАШИН Михаил Владимирович
АНДЕРСЕН Ларисса Николаевна
АНДЕРСЕН Ханс Кристиан
АЛЛЕНОВА Ольга
АНФИЛОВ Глеб Иосафович
АПУХТИН Алексей Николаевич
АФАНАСЬЕВ Леонид Николаевич
АКСАКОВ Иван Сергеевич
АНУФРИЕВА Наталия Даниловна
АРЦЫБУШЕВ Алексей Петрович
АНСИМОВ Георгий Павлович
АДРИАНА (монахиня) [Наталия Владимировна Малышева]
АЛЬШАНСКАЯ Елена Леонидовна
АРХАНГЕЛЬСКАЯ Анна Валерьевна
АЛЕКСЕЕВ Анатолий Алексеевич
АРКАДЬЕВ Михаил Александрович
АЛЕКСАНДРОВ Кирилл Михайлович
АРБЕНИНА Диана Сергеевна
АРШАКЯН Лев (иерей)
АБЕЛЬ Карл Фридрих
АЛФЁРОВА Ксения Александровна
БАЛЬМОНТ Константин Дмитриевич
БУНИН Иван Алексеевич
БЕХТЕЕВ Сергей Сергеевич
БИТОВ Андрей Георгиевич
БОНДАРЧУК Алёна Сергеевна
БОРОДИН Леонид Иванович
БУЛГАКОВ Михаил Афанасьевич
БУТУСОВ Вячеслав Геннадьевич
БОНХЁФФЕР Дитрих
БЕРЕСТОВ Валентин Дмитриевич
БРУКНЕР Антон
БРАМС Иоганнес
БРУХ Макс
БЕЛОВ Алексей
БЕРДЯЕВ Николай Александрович
БЕРЕЗИН Владимир Александрович
БЕРНАНОС Жорж
БЕРОЕВ Егор Вадимович
БРЭГГ Уильям Генри
БУНДУР Олег Семёнович
БАЛАКИРЕВ Милий Алексеевич
БАХ Иоганн Себастьян
БЕТХОВЕН Людвиг ван
БОРОДИН Александр Порфирьевич
БАТАЛОВ Алексей Владимирович
БЕНЕВИЧ Григорий Исаакович
БИЗЕ Жорж
БРЕГВАДЗЕ Нани Георгиевна
БУЗНИК Михаил Христофорович
БОРИСОВ Александр Ильич (священник)
БЛОХ Карл
БУЛГАКОВ Артем
БЕГЛОВ Алексей Львович
БЕХТЕРЕВА Наталья Петровна
БЕРЯЗЕВ Владимир Алексееич
БУОНИНСЕНЬЯ Дуччо ди
БРОДСКИЙ Иосиф Александрович
БАКУЛИН Мирослав Юрьевич
БАСИНСКИЙ Павел Валерьевич
БУКСТЕХУДЕ Дитрих
БУЛГАКОВ Сергий Николаевич (священник)
БАТИЩЕВА Янина Генриховна
БИБЕР Генрих
БАРКЛИ Уильям
БЕРХИН Владимир
БОРИСОВ Николай Сергеевич
БУЛЫГИН Павел Петрович
БОРОВИКОВСКИЙ Александр Львович
БЫКОВ Дмитрий Львович
БАЛАЯН Елена Владимировна
БИККУЛОВА Алёна Алексеевна
БЕЛАНОВСКИЙ Юрий Сергеевич
БУРОВ Алексей Владимирович
БАХРЕВСКИЙ Владислав Анатольевич
БАШУТИН Борис Валерьевич
БЕРЕЗОВА Юлия
БАБЕНКО Алёна Олеговна
БУЦКО Юрий Маркович
БОЛДЫШЕВА Ирина Валентиновна
БАК Дмитрий Петрович
БЕЛЛ Роб
БИБИХИН Владимир Вениаминович
БАРТ Карл
БУДЯШЕК Ян
БАЙТОВ Николай Владимирович
БАТОВ Олег Анатольевич (протоиерей)
БЕНИНГ Симон
БАЛТРУШАЙТИС Юргис Казимирович
БЕЛЬСКИЙ Станислав
БЕЛОХВОСТОВА Юлия
БЕЖИН Леонид Евгеньевич
БИРЮКОВА Марина
БОЕВ Пётр Анатольевич (иерей)
БЫКОВ Василь Владимирович
ВАРЛАМОВ Алексей Николаевич
ВАСИЛЬЕВА Екатерина Сергеевна
ВОЛОШИН Максимилиан Александрович
ВЯЗЕМСКИЙ Юрий Павлович
ВАРЛЕЙ Наталья Владимировна
ВИВАЛЬДИ Антонио
ВО Ивлин
ВОРОПАЕВ Владимир Алексеевич
ВИСКОВ Антон Олегович
ВОЗНЕСЕНСКАЯ Юлия Николаевна
ВИШНЕВСКАЯ Галина Павловна
ВИЛЕНСКИЙ Семен Самуилович
ВАСИЛИЙ (епископ) [Владимир Михайлович Родзянко]
ВОЛКОВ Павел Владимирович
ВЕЙЛЬ Симона
ВОДОЛАЗКИН Евгений Германович
ВОЛОДИХИН Дмитрий Михайлович
ВЕЛИЧАНСКИЙ Александр Леонидович
ВОЛЧКОВ Сергей Валерьевич
ВАРСОНОФИЙ (архимандрит) [Павел Иванович Плиханков]
ВЕРТИНСКАЯ Анастасия Александровна
ВДОВИЧЕНКОВ Владимир Владимирович
ВАССА [Ларина] (инокиня)
ВИНОГРАДОВ Леонид
ВАСИН Вячеслав Георгиевич
ВАРАЕВ Максим Владимирович (священник)
ВИТАЛИ Джованни Баттиста
ВУЙЧИЧ Ник
ВОСКРЕСЕНСКИЙ Семен Николаевич
ВЕЛИКАНОВ Павел Иванович (протоиерей)
ВАСИЛЮК Фёдор Ефимович
ВИКТОРИЯ Томас Луис
ВАЙГЕЛЬ Валентин
ВАНЬЕ Жан
ВЛАДИМИРСКИЙ Леонид Викторович
ВЫРЫПАЕВ Иван Александрович
ВОЛФ Мирослав
ГОЛЕНИЩЕВ-КУТУЗОВ Арсений Аркадьевич
ГАЛАКТИОНОВА Вера Григорьевна
ГАЛИЧ Александр Аркадьевич
ГАЛКИН Борис Сергеевич
ГЕЙЗЕНБЕРГ Вернер
ГЕТМАНОВ Роман Николаевич
ГИППИУС Зинаида Николаевна
ГОБЗЕВА Ольга Фроловна [монахиня Ольга]
ГОГОЛЬ Николай Васильевич
ГРАНИН Даниил Александрович
ГУМИЛЁВ Николай Степанович
ГУСЬКОВ Алексей Геннадьевич
ГУРЦКАЯ Диана Гудаевна
ГАЛЬЦЕВА Рената Александровна
ГОРОДОВА Мария Александровна
ГАЛЬ Юрий Владимирович
ГЛИНКА Михаил Иванович
ГРАДОВА Екатерина Георгиевна
ГАЙДН Йозеф
ГЕНДЕЛЬ Георг Фридрих
ГЕРМАН Расслабленный
ГРИГ Эдвард
ГОРБОВСКИЙ Глеб Яковлевич
ГАЛУППИ Бальдассаре
ГЛЮК Кристоф
ГУРЕЦКИЙ Хенрик Миколай
ГУМАНОВА Ольга
ГЕРМАН Анна
ГРИЛИХЕС Леонид (священник)
ГРААФ Фредерика(Мария) де
ГОРДИН Яков Аркадьевич
ГЛИНКА Елизавета Петровна (Доктор Лиза)
ГУРБОЛИКОВ Владимир Александрович
ГРИЦ Илья Яковлевич
ГРЫМОВ Юрий Вячеславович
ГОРИЧЕВА Татьяна Михайловна
ГВАРДИНИ Романо
ГУБАЙДУЛИНА София Асгатовна
ГОЛЬДШТЕЙН Дмитрий Витальевич
ГОРЮШКИН-СОРОКОПУДОВ Иван Силыч
ГРЕЧКО Георгий Михайлович
ГРИМБЛИТ Татьяна Николаевна
ГОРБАНЕВСКАЯ Наталья Евгеньевна
ГРИБ Андрей Анатольевич
ГОЛОВКОВА Лидия Алексеевна
ГАСЛОВ Игорь Владимирович
ГОДИНЕР Анна Вацлавовна
ГЕРЦЫК Аделаида Казимировна
ГНЕЗДИЛОВ Андрей Владимирович
ГУТНЕР Григорий Борисович
ГАРКАВИ Дмитрий Валентинович
ГОРОДЕЦКАЯ Надежда Даниловна
ГУПАЛО Георгий Михайлович
ГЕ Николай Николаевич
ГАЛИК Либор Серафим (священник)
ГЕЗАЛОВ Александр Самедович
ГЕНИСАРЕТСКИЙ Олег Игоревич
ГЕОРГИЙ [Жорж Ходр] (митрополит)
ГИППЕНРЕЙТЕР Юлия Борисовна
ГРЕБЕНЩИКОВ Борис Борисович
ГРАММАТИКОВ Владимир Александрович
ГУЛЯЕВ Георгий Анатольевич (протоиерей)
ГУМЕРОВА Анна Леонидовна
ГОРОДНИЦКИЙ Александр Моисеевич
ГИОРГОБИАНИ Давид
ГОЛЬЦМАН Ян Янович
ГАНДЛЕВСКИЙ Сергей Маркович
ГЕНИЕВА Екатерина Юрьевна
ГЛУХОВСКИЙ Дмитрий Алексеевич
ГРУНИН Юрий Васильевич
ДЮЖЕВ Дмитрий Петрович
ДОРЕ Гюстав
ДЕМЕНТЬЕВ Андрей Дмитриевич
ДЕСНИЦКИЙ Андрей Сергеевич
ДОВЛАТОВ Сергей Донатович
ДОСТОЕВСКИЙ Фёдор Михайлович
ДРУЦЭ Ион
ДИКИНСОН Эмили
ДЕБЮССИ Клод
ДВОРЖАК Антонин
ДАРГОМЫЖСКИЙ Александр Сергеевич
ДОНН Джон
ДВОРКИН Александр Леонидович
ДУНАЕВ Михаил Михайлович
ДАНИЛОВА Анна Александровна
ДЖОТТО ди Бондоне
ДИОДОРОВ Борис Аркадьевич
ДЬЯЧКОВ Александр Андреевич
ДЖЕССЕН Джианна
ДЖАБРАИЛОВА Мадлен Расмиевна
ДРОЗДОВ Николай Николаевич
ДАНИЛОВ Дмитрий Алексеевич
ДИМИТРИЙ (иеромонах) [Михаил Сергеевич Першин]
ДИККЕНС Чарльз
ДОРОНИНА Татьяна Васильевна
ДЕНИСОВ Эдисон Васильевич
ДАНИЛОВ Анатолий Евгеньевич
ДАНИЛОВА Юлия
ДОРМАН Елена Юрьевна
ДРАГУНСКИЙ Денис Викторович
ДУДЧЕНКО Андрей (протоиерей)
ДЕГЕН Ион Лазаревич
ЕСАУЛОВ Иван Андреевич
ЕМЕЛЬЯНЕНКО Федор Владимирович
ЕЛЬЧАНИНОВ Александр Викторович (священник)
ЕГЕРШТЕТТЕР Франц
ЖИРМУНСКАЯ Тамара Александровна
ЖУКОВСКИЙ Василий Андреевич
ЖИДКОВ Юрий Борисович
ЖУРИНСКАЯ Марина Андреевна
ЖИЛЬСОН Этьен Анри
ЖИЛЛЕ Лев (архимандрит)
ЖИВОВ Виктор Маркович
ЖАДОВСКАЯ Юлия Валериановна
ЖИГУЛИН Анатолий Владимирович
ЖЕЛЯБИН-НЕЖИНСКИЙ Олег
ЖИРАР Рене
ЗАЛОТУХА Валерий Александрович
ЗОЛОТУССКИЙ Игорь Петрович
ЗУБОВ Андрей Борисович
ЗАНУССИ Кшиштоф
ЗВЯГИНЦЕВ Андрей Петрович
ЗАХАРОВ Марк Анатольевич
ЗОРИН Александр Иванович
ЗАХАРЧЕНКО Виктор Гаврилович
ЗЕЛИНСКАЯ Елена Константиновна
ЗАБОЛОЦКИЙ Николай Алексеевич
ЗОЛОТОВ Андрей
ЗОЛОТОВ Андрей Андреевич
ЗАБЕЖИНСКИЙ Илья Аронович
ЗАЙЦЕВ Андрей
ЗОЛОТУХИН Денис Валерьевич (священник)
ЗАЙЦЕВА Татьяна
ЗОЛЛИ Исраэль
ЗЕЛИНСКИЙ Владимир Корнелиевич (протоиерей)
ЗОБИН Григорий Соломонович
ИВАНОВ Вячеслав Иванович
ИСКАНДЕР Фазиль Абдулович
ИВАНОВ Георгий Владимирович
ИЛЬИН Владимир Адольфович
ИГНАТОВА Елена Алексеевна
ИЛАРИОН (митрополит) [Григорий Валериевич Алфеев]
ИАННУАРИЙ (архимандрит) [Дмитрий Яковлевич Ивлев]
ИЛЬЯШЕНКО Александр Сергеевич (священник)
ИЛЬИН Иван Александрович
ИЛЬКАЕВ Радий Иванович
ИВАНОВ Вячеслав Всеволодович
КОНАЧЕВА Светлана Александровна
КАБАКОВ Александр Абрамович
КАБЫШ Инна Александровна
КАРАХАН Лев Маратович
КИБИРОВ Тимур Юрьевич
КИНЧЕВ Константин Евгеньевич
КОЗЛОВ Иван Иванович
КОЛЛИНЗ Френсис Селлерс
КОНЮХОВ Фёдор Филлипович (диакон)
КОПЕРНИК Николай
КУБЛАНОВСКИЙ Юрий Михайлович
КУРБАТОВ Валентин Яковлевич
КУСТУРИЦА Эмир
КУЧЕРСКАЯ Майя Александровна
КУШНЕР Александр Семенович
КАПЛАН Виталий Маркович
КУРАЕВ Андрей Вячеславович (протодиакон)
КОРМУХИНА Ольга Борисовна
КУХИНКЕ Норберт
КУПЧЕНКО Ирина Петровна
КЛОДЕЛЬ Поль
КОЗЛОВ Максим Евгеньевич (священник)
КАЛИННИКОВ Василий Сергеевич
КОРЕЛЛИ Арканджело
КАРОЛЬСФЕЛЬД Юлиус
КИРИЛЛОВА Ксения
КЕКОВА Светлана Васильевна
КОРЖАВИН Наум Моисеевич
КРЮЧКОВ Павел Михайлович
КРУГЛОВ Сергий Геннадьевич (священник)
КРАВЦОВ Константин Павлович (священник)
КНАЙФЕЛЬ Александр Аронович
КИКТЕНКО Вячеслав Вячеславович
КУРЕНТЗИС Теодор
КЫРЛЕЖЕВ Александр Иванович
КОШЕЛЕВ Николай Андреевич
КЮИ Цезарь Антонович
КОРЧАК Януш
КЛОДТ Евгений Георгиевич
КРАСНИКОВА Ольга Михайловна
КОРОЛЕНКО Псой
КЬЕРКЕГОР Серен
КОВАЛЬДЖИ Владимир
КОВАЛЬДЖИ Кирилл Владимирович
КОРИНФСКИЙ Аполлон Аполлонович
КЮХЕЛЬБЕКЕР Вильгельм Карлович
КОЗЛОВСКИЙ Иван Семёнович
КАРПОВ Сергей Павлович
КАМБУРОВА Елена Антоновна
КРАСИЛЬНИКОВ Сергей Александрович
КОПЕЙКИН Кирилл (протоиерей)
КАЛЕДА Кирилл Глебович (протоиерей)
КРАСНОВА Татьяна Викторовна
КРИВОШЕИНА Ксения Игоревна
КОТОВ Андрей Николаевич
КОРНОУХОВ Александр Давыдович
КЛЮКИНА Ольга Петровна
КАССИЯ
КРАВЕЦ Сергей Леонидович
КАЗАРНОВСКАЯ Любовь Юрьевна
КРАВЕЦКИЙ Александр Геннадьевич
КРИВУЛИН Виктор Борисович
КОСТЮКОВ Леонид Владимирович
КЛЕМАН Оливье
КУКИН Михаил Юрьевич
КОНАНОС Андрей (архимандрит)
КИРИЛЛОВ Игорь Леонидович
КАЛЛИСТ [Тимоти Уэр ] (митрополит)
КРИВОШЕИН Никита Игоревич
КИТНИС Тимофей
КИНДИНОВ Евгений Арсеньевич
КЛИМОВ Дмирий (протоиерей)
КОЗЫРЕВ Алексей Павлович
КУПРИЯНОВ Борис Леонидович (протоиерей)
КОКИН Илья Анатольевич (диакон)
КНЯЗЕВ Евгений Владимирович
КРАПИВИН Владислав Петрович
КЕННЕТ Клаус
КОЛОНИЦКИЙ Борис Иванович
ЛИЕПА Илзе
ЛИПКИН Семён Израилевич
ЛЮБОЕВИЧ Дивна
ЛОПАТКИНА Ульяна Вячеславовна
ЛОШИЦ Юрий Михайлович
ЛЕВИТАНСКИЙ Юрий Давыдович
ЛЕРМОНТОВ Михаил Юрьевич
ЛУНГИН Павел Семенович
ЛЬЮИС Клайв Стейплз
ЛУКЬЯНОВА Ирина Владимировна
ЛИСНЯНСКАЯ Инна Львовна
ЛЕГОЙДА Владимир Романович
ЛЮБИМОВ Илья Петрович
ЛОКАТЕЛЛИ Пьетро
ЛЮБАК Анри де
ЛАЛО Эдуар
ЛЕОНОВ Андрей Евгеньевич
ЛОСЕВА Наталья Геннадьевна
ЛИЕПА Андрис Марисович
ЛЯДОВ Анатолий Константинович
ЛАРШЕ Жан-Клод
ЛОСЕВ Алексей Федорович
ЛИСТ Ференц
ЛЮЛЛИ Жан-Батист
ЛЕГА Виктор Петрович
ЛОБАНОВ Валерий Витальевич
ЛЮБИМОВ Борис Николаевич
ЛЕВШЕНКО Борис Трифонович (священник)
ЛОРГУС Андрей Вадимович (священник)
ЛАССО Орландо
ЛЮБИЧ Кьяра
ЛУЧЕНКО Ксения Валерьевна
ЛЮБШИН Станислав Андреевич
ЛЕОНОВ Евгений Павлович
ЛАВЛЕНЦЕВ Игорь Вячеславович
ЛЮДОГОВСКИЙ Феодор (иерей)
ЛЮБИМОВ Григорий Александрович
ЛАВРОВ Владимир Михайлович
ЛЕОНОВИЧ Владимир Николаевич
ЛОПУШАНСКИЙ Константин Сергеевич
ЛИТВИНОВ Александр Михайлович
ЛУЧКО Клара Степановна
ЛАВДАНСКИЙ Александр Александрович
ЛОБЬЕ де Патрик
ЛАШКОВА Вера Иосифовна
ЛИПОВКИНА Татьяна
ЛОРЕНЦЕТТИ Амброджо
ЛОТТИ Антонио
ЛУКИН Павел Владимирович
ЛАШИН Емилиан Владимирович
МАЙКОВ Апполон Николаевич
МАКДОНАЛЬД Джордж
МАКОВЕЦКИЙ Сергей Васильевич
МАКОВСКИЙ Сергей Константинович
МАКСИМОВ Андрей Маркович
МАМОНОВ Пётр Николаевич
МАНДЕЛЬШТАМ Осип Эмильевич
МИНИН Владимир Николаевич
МИРОНОВ Евгений Витальевич
МОТЫЛЬ Владимир Яковлевич
МУРАВЬЕВА Ирина Вадимовна
МИЛЛИКЕН Роберт Эндрюс
МЮРРЕЙ Джозеф Эдвард
МАРКОНИ Гульельмо
МАТОРИН Владимир Анатольевич
МЕДУШЕВСКИЙ Вячеслав Вячеславович
МОРИАК Франсуа
МАРТЫНОВ Владимир Иванович
МЕНДЕЛЬСОН Феликс
МИРОНОВА Мария Андреевна
МАЛЕР Густав
МУСОРГСКИЙ Модест Петрович
МОЦАРТ Вольфганг Амадей
МАНФРЕДИНИ Франческо Онофрио
МИХАЙЛОВА Марина Валентиновна
МЕНЬ Александр (протоиерей)
МИХАЙЛОВ Александр Николаевич
МЕРЗЛИКИН Андрей Ильич
МАССНЕ Жюль
МАРЧЕЛЛО Алессандро
МАКИН Андрей Сергеевич
МАШО Гийом де
МАХНАЧ Владимир Леонидович
МАШЕГОВ Алексей
МЕРКЕЛЬ Ангела
МЕЛАМЕД Игорь Сунерович
МОНТИ Витторио
МИЛЛЕР Лариса Емельяновна
МОЖЕГОВ Владимир
МАКАРСКИЙ Антон Александрович
МАКАРИЙ (иеромонах) [Марк Симонович Маркиш]
МИТРОФАНОВ Георгий Николаевич (священник)
МОЩЕНКО Владимир Николаевич
МОГУТИН Юрий Николаевич
МИНДАДЗЕ Александр Анатольевич
МЕЛЬНИКОВА Анастасия Рюриковна
МИКИТА Андрей Иштванович
МАТВИЕНКО Игорь Игоревич
МЕЖЕНИНА Лариса Николаевна
МАРИЯ (монахиня) [Елизавета Юрьевна Пиленко]
МИРСКИЙ Георгий Ильич
МАЛАХОВА Лилия
МАРКИНА Надежда Константиновна
МОЛЧАНОВ Владимир Кириллович
МАГГЕРИДЖ Малькольм
МЕЛЛО Альберто
МОРОЗОВ Александр Олегович
МАКНОТОН Джон
МЕЕРСОН Ольга
МЕЕРСОН-АКСЕНОВ Михаил Георгиевич (протоиерей)
МИТРОФАНОВА Алла Сергеевна
МЕНЬШОВА Юлия Владимировна
МАЗЫРИН Александр (иерей)
МУРАВЬЁВ Алексей Владимирович
МАЛЬЦЕВА Надежда Елизаровна
МАГИД Сергей Яковлевич
МАРЕ Марен
МИРОНЕНКО Сергей Владимирович
НАРЕКАЦИ Григор
НЕКРАСОВ Николай Алексеевич
НЕПОМНЯЩИЙ Валентин Семенович
НИКОЛАЕВ Юрий Александрович
НИКОЛАЕВА Олеся Александровна
НЬЮТОН Исаак
НИКОЛАЙ [ Никола Велимирович ] (епископ)
НОРШТЕЙН Юрий Борисович
НЕГАТУРОВ Вадим Витальевич
НЕСТЕРЕНКО Евгений Евгеньевич
НОВИКОВ Денис Геннадьевич
НЕЖДАНОВ Владимир Васильевич (священник)
НЕСТЕРЕНКО Василий Игоревич
НЕКТАРИЙ (игумен) [Родион Сергеевич Морозов]
НАДСОН Семён Яковлевич
НИКИТИН Иван Саввич
НИКОЛАЙ [Николай Хаджиниколау] (митрополит)
НАЗАРОВ Александр Владимирович
НИВА Жорж
НИШНИАНИДЗЕ Шота Георгиевич
НИКУЛИН Николай Николаевич
ОКУДЖАВА Булат Шалвович
ОСИПОВ Алексей Ильич
ОРЕХОВ Дмитрий Сергеевич
ОРЛОВА Василина Александровна
ОСТРОУМОВА Ольга Михайловна
ОЦУП Николай Авдеевич
ОГОРОДНИКОВ Александр Иоильевич
ОБОЛДИНА Инга Петровна
ОХАПКИН Олег Александрович
ОРЕХАНОВ Георгий Леонидович (протоиерей)
ПАНТЕЛЕЕВ Леонид
ПАСКАЛЬ Блез
ПАСТЕР Луи
ПАСТЕРНАК Борис Леонидович
ПИРОГОВ Николай Иванович
ПЛАНК Макс
ПЛЕЩЕЕВ Алексей Николаевич
ПОГУДИН Олег Евгеньевич
ПОЛОНСКИЙ Яков Петрович
ПОЛЯКОВА Надежда Михайловна
ПОЛЯНСКАЯ Екатерина Владимировна
ПРОШКИН Александр Анатольевич
ПУШКИН Александр Сергеевич
ПАВЛОВИЧ Надежда Александровна
ПЕГИ Шарль
ПРОКОФЬЕВА Софья Леонидовна
ПЕТРОВА Татьяна Юрьевна
ПЯРТ Арво
ПОЛЕНОВ Василий Дмитриевич
ПЕРГОЛЕЗИ Джованни
ПЁРСЕЛЛ Генри
ПАЛЕСТРИНА Джованни Пьерлуиджи
ПЕТР (игумен) [Валентин Андреевич Мещеринов]
ПУЩАЕВ Юрий Владимирович
ПУЗАКОВ Алексей Александрович
ПАВЛОВ Олег Олегович
ПРОСКУРИНА Светлана Николаевна
ПАНИЧ Светлана Михайловна
ПЕЛИКАН Ярослав
ПОЛИКАНИНА Валентина Петровна
ПЬЕЦУХ Вячеслав Алексеевич
ПЕТРАРКА Франческо
ПУСТОВАЯ Валерия Ефимовна
ПЕВЦОВ Дмитрий Анатольевич
ПАНЮШКИН Валерий Валерьевич
ПОЗДНЯЕВА Кира
ПИВОВАРОВ Юрий Сергеевич
ПОРОШИНА Мария Михайловна
ПЕТРЕНКО Алексей Васильевич
ПАРРАВИЧИНИ Эльвира
ПРЕЛОВСКИЙ Анатолий Васильевич
ПАНТЕЛЕИМОН [Аркадий Викторович Шатов] (епископ)
ПРЕКУП Игорь (священник)
ПЕТРАНОВСКАЯ Людмила Владимировна
ПОДОБЕДОВА Ольга Ильинична
ПОПОВА Ольга Сигизмундовна
ПАРФЕНОВ Филипп (священник)
ПЛОТКИНА Алла Григорьевна
ПАРХОМЕНКО Сергей Борисович
ПАЗЕНКО Егор Станиславович
ПРОХОРОВА Ирина Дмитриевна
ПАГЫН Сергей Анатольевич
РАСПУТИН Валентин Григорьевич
РОМАНОВ Константин Константинович (КР)
РЫБНИКОВ Алексей Львович
РАТУШИНСКАЯ Ирина Борисовна
РОСС Рональд
РАНЦАНЕ Анна
РАЗУМОВСКИЙ Феликс Вельевич
РАХМАНИНОВ Сергей Васильевич
РАВЕЛЬ Морис
РАУШЕНБАХ Борис Викторович
РУБЛЕВ Андрей
РИМСКИЙ-КОРСАКОВ Николай Андреевич
РЕВИЧ Александр Михайлович
РУБЦОВ Николай Михайлович
РАТНЕР Лилия Николаевна
РОСТРОПОВИЧ Мстислав Леопольдович
РОГИНСКИЙ Арсений Борисович
РОЗЕНБЛЮМ Константин Витольд
РЕШЕТОВ Алексей Леонидович
РОГОВЦЕВА Ада Николаевна
РЫЖЕНКО Павел Викторович
РОДНЯНСКАЯ Ирина Бенционовна
РИЛЬКЕ Райнер Мария
РОШЕ Константин Константинович
РАКИТИН Александр Анатольевич
РОМАНЕНКО Татьяна Анатольевна
РЯШЕНЦЕВ Юрий Евгеньевич
РАЗУМОВ Анатолий Яковлевич
РУЛИНСКИЙ Василий Васильевич
СВИРИДОВ Георгий Васильевич
СЕДАКОВА Ольга Александровна
СЛУЦКИЙ Борис Абрамович
СМОКТУНОВСКИЙ Иннокентий Михайлович
СОЛЖЕНИЦЫН Александрович Исаевич
СОЛОВЬЕВ Владимир Сергеевич
СОЛОДОВНИКОВ Александр Александрович
СТЕБЛОВ Евгений Юрьевич
СТУПКА Богдан Сильвестрович
СОКОЛОВ-МИТРИЧ Дмитрий Владимирович
СМОЛЛИ Ричард
СЭЙЕРС Дороти
СМОЛЬЯНИНОВА Евгения Валерьевна
СТЕПАНОВ Юрий Константинович
СИМОНОВ Константин Михайлович
СМОЛЬЯНИНОВ Артур Сергеевич
СЕДОВ Константин Сергеевич
СОПРОВСКИЙ Александр Александрович
СКАРЛАТТИ Алессандро
САРАСКИНА Людмила Ивановна
САМОЙЛОВ Давид Самуилович
САРАСАТЕ Пабло
СТРАДЕЛЛА Алессандро
СУРОВА Людмила Васильевна
СЛУЧЕВСКИЙ Николай Владимирович
СОКОЛОВ Александр Михайлович
СОЛОУХИН Владимир Алексеевич
СТОГОВ Илья Юрьевич
СЕН-САНС Камиль
СОКУРОВ Александр Николаевич
СТРУВЕ Никита Алексеевич
СОЛЖЕНИЦЫН Игнат Александрович
СИКОРСКИЙ Игорь Иванович
СУИНБЕРН Ричард
САВВА (Мажуко) архимандрит
САНАЕВ Павел Владимирович
СИЛЬВЕСТРОВ Валентин Васильевич
СТЕФАНОВИЧ Николай Владимирович
СОНЬКИНА Анна Александровна
СИНЯЕВА Ольга
СОЛОНИЦЫН Алексей Алексеевич
САЛИМОН Владимир Иванович
СВЕТОЗАРСКИЙ Алексей Константинович
СКУРАТ Константин Ефимович
СВЕШНИКОВА Мария Владиславовна
СЕНЬЧУКОВА Мария Сергеевна [ инокиня Евгения ]
СЕЛЕЗНЁВ Михаил Георгиевич
САВЧЕНКО Николай (священник)
СПИВАКОВСКИЙ Павел Евсеевич
САДОВНИКОВА Елена Юрьевна
СЕН-ЖОРЖ Жозеф
СУДАРИКОВ Виктор Андреевич
САММАРТИНИ Джованни Баттиста
САНДЕРС Скип и Гвен
СКВОРЦОВ Ярослав Львович
СТЕПАНОВА Мария Михайловна
САРАБЬЯНОВ Владимир Дмитриевич
СЛАДКОВ Дмитрий Владимирович
СТОРОЖЕВА Вера Михайловна
СИГОВ Константин Борисович
СТЕПУН Фёдор Августович
СЕНДЕРОВ Валерий Анатольевич
СВЕЛИНК Ян
СТЕРЖАКОВ Владимир Александрович
СТРУКОВА Алиса
СУХИХ Игорь Николаевич
ТЮТЧЕВ Фёдор Иванович
ТУРОВЕРОВ Николай Николаевич
ТАРКОВСКИЙ Михаил Александрович
ТЕРАПИАНО Юрий Константинович
ТОНУНЦ Елена Константиновна
ТРАУБЕРГ Наталья Леонидовна
ТАУНС Чарльз
ТОКМАКОВ Лев Алексеевич
ТКАЧЕНКО Александр
ТЕУНИКОВА Юлия Александровна
ТАРТИНИ Джузеппе
ТИССО Джеймс
ТРОШИН Валерий Владимирович
ТАХО-ГОДИ Аза (Наталья) Алибековна
ТАВЕНЕР Джон
ТОЛКИН Джон Рональд Руэл
ТРАНСТРЁМЕР Тумас
ТАРИВЕРДИЕВ Микаэл Леонович
ТЕПЛИЦКИЙ Виктор (протоиерей)
ТРОСТНИКОВА Елена Викторовна
ТОЛСТОЙ Алексей Константинович
ТУРГЕНЕВ Иван Сергеевич
ТЕПЛЯКОВ Виктор Григорьевич
ТИМОФЕЕВ Александр (священник)
ТИРИ Жан-Франсуа
ТАРКОВСКИЙ Арсений Александрович
ТЕЙЛОР Чарльз
ТАРАСОВ Аркадий Евгеньевич
ТЕРСТЕГЕН Герхард
ТАЛАШКО Владимир Дмитриевич
ТУРОВА Варвара
УЖАНКОВ Александр Николаевич
УОЛД Джордж
УМИНСКИЙ Алексей (священник)
УСПЕНСКИЙ Михаил Глебович
УЗЛАНЕР Дмитрий
УГЛОВ Николай Владимирович
УСПЕНСКИЙ Федор Борисович
УЛИЦКАЯ Людмила Евгеньевна
ФУДЕЛЬ Сергей Иосифович
ФЕТ Афанасий Афанасьевич
ФЕДОСЕЕВ Владимир Иванович
ФИЛЛИПС Уильям
ФРА БЕАТО АНДЖЕЛИКО
ФРАНК Семён Людвигович
ФИРСОВ Сергей Львович
ФЕСТЮЖЬЕР Андре-Жан
ФАСТ Геннадий (священник)
ФОРЕСТ Джим
ФЕОДОРИТ (иеродиакон) [Сергей Валентинович Сеньчуков]
ФОФАНОВ Константин Михайлович
ФЕДОТОВ Георгий Петрович
ФРАНКЛ Виктор
ФЛАМ Людмила Сергеевна
ФЛОРОВСКИЙ Георгий Васильевич (протоиерей)
ФОМИН Игорь (протоиерей)
ФИЛАТОВ Леонид Алексеевич
ФЕДЕРМЕССЕР Анна Константиновна
ХОТИНЕНКО Владимир Иванович
ХОМЯКОВ Алексей Степанович
ХОДАСЕВИЧ Владислав Фелицианович
ХАМАТОВА Чулпан Наилевна
ХАБЬЯНОВИЧ-ДЖУРОВИЧ Лиляна
ХУДИЕВ Сергей Львович
ХЕРСОНСКИЙ Борис Григорьевич
ХИЛЬДЕГАРДА Бингенская
ХОРУЖИЙ Сергей Сергеевич
ХЛЕБНИКОВ Олег Никитьевич
ХЕТАГУРОВ Коста Леванович
ХОРИНЯК Алевтина Петровна
ХЛЕВНЮК Олег Витальевич
ХИЛЛМАН Кристофер
ХОПКО Фома Иванович (протопресвитер)
ЦИПКО Александр Сергеевич
ЦВЕТАЕВА Анастасия Ивановна
ЦФАСМАН Михаил Анатольевич
ЦВЕЛИК Алексей Михайлович
ЦЫПИН Владислав Александрович (протоиерей)
ЧАЛИКОВА Галина Владленовна
ЧУРИКОВА Инна Михайловна
ЧЕРЕНКОВ Федор Федорович
ЧЕЙН Эрнст
ЧАЙКОВСКАЯ Елена Анатольевна
ЧЕХОВ Антон Павлович
ЧЕСТЕРТОН Гилберт
ЧЕРНЯК Андрей Иосифович
ЧЕРНИКОВА Татьяна Васильевна
ЧИЧИБАБИН Борис Алексеевич
ЧИСТЯКОВ Георгий Петрович (священник)
ЧЕРКАСОВА Елена Игоревна
ЧАВЧАВАДЗЕ Елена Николаевна
ЧУХОНЦЕВ Олег Григорьевич
ЧАВЧАВАДЗЕ Зураб Михайлович
ЧАПНИН Сергей Валерьевич
ЧАРСКАЯ Лидия Алексеевна
ЧЕРНЫХ Наталия Борисовна
ЧИМАБУЭ Ченни ди Пепо
ЧУКОВСКАЯ Елена Цезаревна
ЧЕЙГИН Петр Николаевич
ШЕМЯКИН Михаил Михайлович
ШЕВЧУК Юрий Юлианович
ШАНГИН Никита Генович
ШИРАЛИ Виктор Гейдарович
ШАВЛОВ Артур
ШЕВАРОВ Дмитрий Геннадьевич
ШУБЕРТ Франц
ШУМАН Роберт
ШМЕМАН Александр Дмитриевич (священник)
ШНИТКЕ Альфред Гарриевич
ШМИТТ Эрик-Эммануэль
ШАТАЛОВА Соня
ШАГИН Дмитрий Владимирович
ШУЛЬЧЕВА-ДЖАРМАН Ольга Александровна
ШТЕЙН Ася Владимировна
ШМЕЛЕВ Иван Сергеевич
ШНОЛЬ Дмитрий Эммануилович
ШАЦКОВ Андрей Владиславович
ШЕСТИНСКИЙ Олег Николаевич
ШВАРЦ Елена Андреевна
ШИК Елизавета Михайловна
ШИЛОВА Ольга
ШПОЛЯНСКИЙ Михаил (протоиерей)
ШМАИНА-ВЕЛИКАНОВА Анна Ильинична
ШВЕД Дмитрий Иванович
ШЛЯХТИН Роман
ШМИДТ Вильям Владимирович
ШТАЙН Эдит
ШОСТАКОВИЧ Дмитрий Дмитриевич
ШМЕЛЁВ Алексей Дмитриевич
ШНУРОВ Константин Сергеевич
ШОРОХОВА Татьяна Сергеевна
ШАУБ Игорь Юрьевич
ЩЕПЕНКО Михаил Григорьевич
ЭЛИОТ Томас Стернз
ЭКЛС Джон
ЭЛГАР Эдуард
ЭЛИТИС Одиссеас
ЭППЛЕ Николай Владимирович
ЭПШТЕЙН Михаил Наумович
ЭГГЕРТ Константин Петрович
ЭЛЬ ГРЕКО
ЭДЕЛЬШТЕЙН Георгий (протоиерей)
ЮРСКИЙ Сергей Юрьевич
ЮРЧИХИН Фёдор Николаевич
ЮДИНА Мария Вениаминовна
ЮРЕВИЧ Андрей (протоиерей)
ЮРЕВИЧ Ольга
ЯМЩИКОВ Савва Васильевич
ЯЗЫКОВА Ирина Константиновна
ЯКОВЛЕВ Антон Юрьевич
ЯМБУРГ Евгений Александрович
ЯННАРАС Христос
ЯРОВ Сергей Викторович

Рекомендуем

Абсолютная жертва Голгофы "Даже если Нарнии нет..." Вера без привилегий С любимыми не разводитесь Двери ада заперты изнутри Расцерковление Технический христианин Мифы сексуального просвещения Последие Времена Нисхождение во ад Христианство и культура Что делать с духом уныния? Что такое вера? Цена Победы Сироты напоказ Ты не один! Про ад и смерть Основная форма человечности Сложный человек как цель Оправдание веры Истина православия Зачем постился Христос? Жизнь за гробом Моя судьба Родина там, где тебя любят Не подавляйте боли разлуки Дом нетерпимости Сучок в чужом глазу Необразцовая семья Демонская твердыня Русский грех и русское спасение Кто мы? История моего заключения Мученик - означает "свидетель" Почему я перешла в православие Всех ли вывел из ада Христос? Что дало России православное христианство Право на мракобесие Если тебя обидели, бросили, предали В больничной палате Мадонна из метро Болезнь и религия Страна не упырей "Я был болен..." Совесть От виртуального христианства к реальному Картина мира Почему мои дети ходят в Церковь Божья любовь в псалмах Благая Весть Серебро Господа моего Каждый человек незаменим О судьбах человеческих "Вера - дело сердца" Антирелигиозная религия Пятнадцать вопросов атеистов Христианская жизнь как сверхприродная Можно и нужно об этом говорить Логика троичности "Душа разорвана..." Ecce Homo "Я дитя неверия и сомнения..." Мир, полный добра Крестик в пыли Все впереди Пасхальные письма Как жить с диагнозом Слишком поздно О страхе исповедания веры Единство несоединимого Убитая совесть Об антихристовом добре Чему учит смерть? Из истории русского сопротивления Религиозность Пушкина Тем, кто потерял смысл жизни Свет Церкви Рай и ад О Чудесах Книга Иова Светлой памяти Кровь мучеников есть семя Церкви Теология от первого лица Смысл удивления Начало света Как рассказать о вере? Право на красоту Любовь и пустота Осень жизни



Версия для печати

АРЦЫБУШЕВ Алексей Петрович ( род. 1919)

Интервью   |   Проза   |   О Человеке   |   Цитаты
АРЦЫБУШЕВ  Алексей Петрович

Алексей Петрович Арцыбушев  родился в 1919 году в Дивееве в глубоко верующей семье потомственных дворян. Его мать, рано овдовев, приняла тайный постриг. В 1930 году был расстрелян родной брат отца, на иждивении которого находилась семья. Вскоре дом и имущество Арцыбушевых конфисковали, а сами они - мать и двое сыновей - отправились в ссылку в Муром. В 1936 году Алексей переехал в Москву и поступил в художественно-полиграфическое училище. В 1940 году его призвали в армию, но за месяц до начала Великой Отечественной войны комиссовали по состоянию здоровья. В 1944 году он поступил в студию ВЦСПС. В 1946 г. Арцыбушев был арестовал по «церковному делу непоминающих», после ареста священника Владимира Криволуцкого. За 8 месяцев следствия на Лубянке прошел все круги ада, которые он описал в своих воспоминаниях. Решением ОСО был приговорен к 6 годам ИТЛ, с последующей вечной ссылкой за полярный круг. Как было сказано в решении ОСО: «За участие в антисоветском церковном подполье, ставящем своей целью свержение советской власти и восстановление монархии в стране».

 В 1952 году освобожден из лагеря и определен на вечную ссылку в Инту. В 1954 году ссылка была отменена, а в 1956 году Арцыбушев реабилитирован. С 1967 года работал на Комбинате графического искусства, вступил в Союз художников. В 1990-1995 годах занимался реставрацией Троицкого собора возрожденного Дивеевского монастыря.

Автор ряда автобиографических и историко-публицистических произведений. В 2009 году стал почетным академиком Европейской академии естественных наук (Секция культурологии), получив медаль Иоганна Вольфгана фон Гете за текст книги «Милосердия двери» и медаль Леонардо да Винчи за лагерные рисунки, включенные в произведение. В 2010 году Академия удостоила Алексея Петровича Ордена чести за литературное творчество.

О себе:
Моя биография

Я родился в 1919 году в с. Дивеево, у стен Дивеевской обители, рядом с которым прошло мое детство. Дед мой П.М. Арцыбушев был нотариусом Его Величества, и много благодетельствовал Дивеевской обители. Уйдя в отставку, переехал в Дивеево. Две его дочери ушли в монастырь и окончили жизнь одна в схиме, другая в мантии. Второй мой дедушка, Хвостов Александр Алексеевич, был министром юстиции и внутренних дел в правительстве Государя Императора Николая II. Его жена, по смерти мужа, по благословению старца Алексия Зосимовского приняла постриг с именем Митрофания. Её дочь Екатерина, после смерти матери приняла постриг с именем Евдокия. Мать моя, по смерти моего отца, в 1921 году, овдовев в 24 года, приняла тайный постриг в Даниловском монастыре с именем Таисия. На монашество ее благословил старец Алексий Зосимовский, а духовным наставником ее был архимандрит Серафим (Климков), в схиме Даниил. В Дивееве ее духовным отцом был владыка Серафим (Звездинский), у которого я был посошником, когда мне было семь лет.

В 1946 г. я был арестовал по «церковному делу непоминающих», после ареста священника Владимира Криволуцкого. За 8 месяцев следствия на Лубянке я прошел все круги ада, которые я описываю Вам в своем обращении. Решением ОСО я был приговорен к 6 годам ИТЛ, с последующей вечной ссылкой за полярный круг. Приговорен я был, как сказано было в решении ОСО, «За участие в антисоветском церковном подполье, ставящем своей целью свержение советской власти и восстановление монархии в стране». Не правда ли смешно, если бы не было так грустно? Хорошо, что не расстреляли! После реабилитации в 1956 году, я стал членом Союза Художников СССР.

Спустя много, много лет я написал и издал восемь книг о невыдуманных мною, а пережитых событиях: «Милосердия двери», «Сокровенная жизнь души», «Горе имеем сердца», «Саров и Дивеево. Память сердца», «Матушка Евдокия. Самарканд, храм Георгия Победоносца», «Возвращение» и др.


Алексей Петрович АРЦЫБУШЕВ: интервью

Алексей Петрович АРЦЫБУШЕВ (род. 1919) - художник, писатель, узник ГУЛАГа: Видео | Интервью | Проза | О Человеке | Цитаты.

АВАНТЮРИСТ  АРЦЫБУШЕВ
Он молился и падал, любил и дрался, верил и никогда не предавал себя

Потомок благородных дворянских родов, корни которых уходят аж к Рюрику, «крестник» самого преподобного Серафима, любящий сын, хулиган, художник, лагерник, писатель, алтарник, авантюрист… Он молился и падал, любил и дрался, верил и никогда не предавал себя. В свои 95 он не оставил неполезные лагерные привычки, почти мальчишеский задор и чувство юмора. Издательство «Никея» выпускает в свет третье издание книги Алексея Петровича Арцыбушева «Милосердия двери…»

Письмо Патриарху

- Книга «Милосердия двери» - это автобиографическая повесть о начале жизни. История кончается где-то в 70-80-х годах, а мне сейчас 95-й пошел. Писать продолжение я не могу, потому что я ничего не вижу. Не могу ни читать, ни писать. Меня жизнь поставила в такое положение, что я могу только говорить. И это мне дало возможность сделать шесть передач с отцом Дмитрием Смирновым, где я рассказываю о книге, и о своем отношении к разным вопросам, так сказать, вне политики. Я политики не касаюсь, а к разным вопросам церковным, в частности, к канонизации имею отношение. Эту тему мы с ним дружно проработали, потому что он во многом придерживается такого же мнения, как и я.

Когда началась канонизация новомучеников, то Комиссия пошла по ложному пути: она начала рассматривать акты следствия. Я сам десять лет отсидел, пережил следствие, которое длилось восемь месяцев. Терпел избиения и издевательства. И поэтому я обратился к Патриарху прямым письмом, где сказал, что так рассматривать судьбы новомучеников, их святость перед Богом - это кощунство.

Разве можно доверять следственным протоколам?! Я прекрасно знаю, как их делали. Например, меня или кого-то подследственного в шесть часов вертухай увез в камеру, а следователь остается работать, и у него куча бланков допросов. Он задает вопрос табуретке, на которой я сидел: «А что вы скажете об этом?» А табуретка отвечает: «Он антисоветского направления». Следователь задает вопрос табуретке, табуретка отвечает, а он записывает то, что нужно следствию.

Однажды следователь мне признался: «Ты знаешь, мы легко лишаем всех этих расстрельных верующих возможности канонизации очень простым образом». А я говорю: «Каким?» - «Мы их обливаем таким говном, что они веками не отмоются». И эта комиссия наша, при Синоде, копается в этом говне и ищет там жемчужное зерно. Понимаете?

Я об этом говорил и буду говорить.

И меня очень многие поддержали. Я писал еще и в Комиссию по канонизации. Но воз и ныне там.

- Был какой-то ответ?
- Сняли митрополита Ювеналия, но ничего не изменилось. Во главе комиссии поставили другого человека, а тот опять же рассматривает сатанинские документы следствия. Следователю во что бы то ни стало нужно было обвинить и расстрелять человека, ведь было гонение на Церковь. Как можно пользоваться документами, когда человек в течение следствия доводился до невменяемости? Как может стоять вопрос: подписал - не подписал, сказал - не сказал?

Я ничего не боюсь

- Вы говорите, что испытали все эти пытки следственные.

- Да, испытал на себе. Восемь месяцев.

- А была когда-то точка отчаяния, когда было очень страшно?
- Никогда.

- Как?
- У меня просто его нет - страха. Я не родился со страхом, я ничего не боюсь. И в лагере у меня был такой внутренний девиз: чем хуже, тем лучше. Поэтому я всегда ожидал худшего. Настоящее было самым хорошим, но могло ведь быть и хуже. Но оно меня тоже не страшило. Это уже врожденное, очевидно. Меня спрашивают: «А ты почему ничего не боишься?», - а потому что я через все прошел. Пятнадцать раз рядом со мной была смерть - и она проходила мимо, ей Бог не давал.

- Вы ее чувствовали?
- Не просто чувствовал, погибал. Я трижды тонул - меня трижды спасали. Я несколько раз был под током высокого напряжения, и люди выбивали из моей руки проводку. Мимо проходили. Если бы человек не проходил мимо и не выбил бы высоковольтный провод из моей руки, я бы сгорел. Так что тут явная милость Божия, явное действие Его.

Поэтому я и имел право написать Патриарху, потому что я сам проходил «по церковному делу». Уже пять лет комиссия по деканонизации работает, но она идет по совершенно ложным документам.

Вот вам пример. Меня следователь спрашивает: «Ты веришь в Бога?» Я говорю: «Да». Он пишет не «да», а пишет: «Фанатик». А почему? А потому что дальше еще меня должны были обвинить в покушении на Сталина. Значит, я уже должен быть фанатиком не в вере, а фанатиком по следующим статьям, которые мне хотели навязать. Следователь компоновал дела так, как ему было нужно.

Дальше. Тебя уводят. В девять вечера отбой в камере. Ты только задремал, дверь открывается - на допрос. 12 часов допроса. Днем следующего дня ты не имеешь права лечь, ты можешь только ходить и сидеть. И так три недели тебя лишают сна. Какой ты будешь? Ты будешь просто невменяемым. Ты не сможешь прочитать то, что написал следователь, у тебя просто не хватит физических сил. А еще - неизвестные уколы. А еще - неизвестные добавки в пищу. Тебя ломают, ломают твою сопротивляемость.

Господи, дай мыло!

- И все же, что помогало избежать страха, ропота?

- Когда все это началось, мне было 26 лет, и до лагеря я уже прошел довольно суровую школу жизни. Когда меня посадили, то первое, что я сделал, - перекрестился и сказал: «Слава Богу!» До первого допроса меня посадили в какую-то конуру, и я сказал себе: «Да, я здесь, но из-за меня никто не должен сесть». Потому что следователю один человек совершенно не нужен, ему нужна партия, ему нужна организация, ставящая себе целью свержение советской власти. У каких-то вредителей или еще политиканов, наверное, своя формулировка была, но для «церковников» была одна: «Антисоветская церковная подпольная организация, ставящая себе целью свержение советской власти и восстановление монархии в стране». Вот под такую формулировку все арестованное духовенство подводилось.

В 1947-м мне эту же формулировку дали. Почему? Да потому что у меня дед был министром юстиции; потому что второй мой дед был «Нотариус Его Величества». Для меня это было не ново, потому что в 1930 году расстреляли брата моего отца, на которого был записан наш дивеевский дом, а мы считались членами его семьи. Дядя был арестован с конфискацией имущества. И поэтому мы с мамой, Татьяной Александровной Арцыбушевой (урожденной Хвостовой), - в чем мать родила - были выгнаны в ссылку. В Муром. Моя тетка, сестра моего отца, дивеевская монахиня, когда монастырь закрыли, поселилась в Муроме. И когда нам дали ссылку, то мать выбрала Муром, потому что там хоть можно было где-то ноги поставить.

Там я почувствовал на своей шкуре, что такое, когда тебе подают кусок хлеба. Мать нигде не брали на работу, как ссыльную, только на общие работы - разгребать зерно от зерносушилок. А у нее был декомпенсированный порок сердца, и врачи говорили, что она может умереть в одну секунду.

В 1937 году мать посадили. Тогда она была в ссылке в Муроме, но ссылка не распространялась на детей - мы были несовершеннолетние. И меня взял к себе в Москву Николай Сергеевич Романовский, человек, который понимал, в каком положении находится мать. Он сделал это с благословения общего духовного отца - моей матери и его. Случайно встретившись со мной в Киржаче, он понял, что меня необходимо вытаскивать, иначе я погибну. А погибну почему? Да потому что мы все голодали, я воровал, лазил по чужим огородам, копал чужую картошку - находил себе пропитание, мать не могла нас прокормить, мы жили на подаяние.

Я очень хорошо помню, когда моя мама, встав на колени перед иконой, сказала: «Господи, дай мне мыло, мои дети завшивели». И тут кто-то приносит не картошку, не хлеб, а мыло.

Дворянское гнездо

- Тем более, наверное, было трудно, что ваша семья была из дворянского сословия…

- Да, Хвостовы и Арцыбушевы имеют очень глубокие дворянские корни в России. У меня есть семейное древо, где помечено, кто от кого… Например, род моей бабушки, Анастасии Хвостовой - от Рюрика идет. От Рюрика через Ольгу, через Владимира, а потом князь Михаил, который был убит ордынцами, и потом дальше-дальше-дальше… Но важно, что в нашей семье патриархальная культура не превратилась в дворянство, которое живет за счет крепостных крестьян. Семья была церковная.

Например, духовным руководителем всей семьи Хвостовых (моего деда и мамы) был отец Алексий Зосимовский. Все дела семьи - семьи, не государства - все решал он. Мать по его благословению вышла замуж за моего отца. Моя тетка, впоследствии матушка Евдокия, тоже вышла замуж по его благословению. Мать по его благословению приняла монашество в 1924-м, после смерти мужа. Все шло через него.

Поэтому и в Петербурге многие подсмеивались: в субботу все в театр, в салон графини такой то, а Арцыбушевы - в церковь. Тогда над этим смеялись.

Что-то главное

- Но были, что греха таить, и те, кто, действительно, сдавал, предавал… Наверное, глубина корней давала Вашей семье, Вам и маме силу переносить испытания…

- Дело в том, что мой дед, Петр Михайлович Арцыбушев, очень чтил преподобного Серафима и очень много помогал Дивееву. И в 1912 году игуменья Дивеевского монастыря отдала ему землю Мантурова, больше гектара, на которой стоял его домик. Тот самый домик, в котором он жил в нищете, после того, как его исцелил преподобный. Мантуров спросил его: «Господи, а как я должен быть благодарен?» - «Ты должен все отдать Богу». И Мантуров все отдал, а потом жил почти на подаяние, а его жена не понимала действий мужа. Однажды в их доме погасла лампада. Она говорит: «Вот, посмотри, до чего тебя старик довел! У тебя даже масла нет в лампаде!», и вдруг лампадка зажглась - без масла. И тогда она встала на колени и начала просить прощения у Бога и у преподобного Серафима.

Этот домик и земля Мантурова были переданы моему деду. На каких документах, я не знаю - в архивах Дивеевского монастыря, которые сохранились сейчас, об этом ничего не сказано. Но в 1912 году мой дед выстроил на этом участке дом, рубленный «в лапу» на 12 комнат. Он «очехлил», обстроил дом Мантурова. И почуяв, что в России грядет беда, он в 1912 году совсем переехал в Дивеево.

Мой отец женился в 1915 году. Мы с братом родились в Дивеево. Я родился в 1919-м, а отец умер в 1921 году. Мне было два года.

И последние слова моего отца, которые мама записала, по моей просьбе, были такие: «Держи детей ближе к добру и к Церкви». Вот заповедь моего отца. Мы жили рядом с монастырем и жили монастырем, монастырским уставом. У детей было послабление, а взрослые все жили так же, как в монастыре: Великий пост - значит пост, сегодня с маслом, завтра - без… Семья жила законами Церкви.

И это бессознательно отражалось на детях, потому что в молодую душу с трехлетнего возраста, а то и еще раньше, впитывается то, что ее окружает. Если до семи лет ты в человека не вложил веру, понимание, если ты ему все это не объяснил очень добрыми, интересными рассказами, то после семи лет он уже начинает протестовать. Для того чтобы не было «протестантства», нужно начинать говорить с ребенком с самого рождения, потому что тогда детская душа все в себя впитывает. Она потом может что-то забыть, потерять. Потом, бывает, жизнь мнет человека, крутит в разные стороны: да, где-то он согрешил, да, где-то упал, например, пошел по бабам, но потом он опять встает, потому что в нем было заложено что-то главное. И вот это «что-то» его заставляет, с Божией помощью, встать. Он понимает, что он упал, но стремится встать. Видение падения, покаяние возможно только когда ты в веришь, когда ты в Церкви…

Мама

- В книге Вы рассказываете о своей маме, что она не принуждала, не заставляла, а оставляла вам свободу.

- Полную свободу. Она спрашивала в сочельник под Рождество: «Кто из вас хочет сегодня не есть до звезды?» Ну как мы можем маме сказать «нет»? «Да-да, мы хотим». - «Кто с нами хочет не есть до того, как вынесут Плащаницу?» - «Мы хотим». Она не заставляла, а предлагала. Не «мы идем!», а «кто хочет?»

Я помню себя в пять лет… Мама держала руки на наших с братом плечах и читала вечерние молитвы, каждый вечер. И утренние молитвы она с нами читала, полностью, не сокращая. Когда нам исполнилось семь лет, и мы уже исповедовались и причащались как юноши, она читала нам правило перед причастием. Она приучила нас к молитве. Я и сейчас не могу причащаться, не прочитав правила. Читать я не могу, я слепой, у меня есть кассета с записью. Но молитва вошла в саму необходимость жизни.

- Как мама пережила вдовство? Ведь она была совсем-совсем молодой…
- Книжка «Сокровенная жизнь души» посвящена моей матери, ее жизни. И ее сестре - матушке Евдокии. Когда я уходил в армию, я ей сказал: «Мама, понимаешь, у тебя такой порок сердца, что ты можешь умереть в любой момент, а я могу из армии не вернуться. Я ничего о тебе не знаю. Я тебя очень прошу, напиши о себе». И книга начинается с ее записок. Она пишет: «Пишу по просьбе Алеши». Мама рассказывает, как она к монашеству подошла, это очень длинная история. Но главное - она была, во-первых, религиозным человеком. Во-вторых, она жила под управлением отца Алексия Зосимовского. В-третьих, в Дивееве у нас был большой дом, в котором останавливалось духовенство - священники, епископы, монахи, которые приезжали в монастырь. Среди них был архимандрит Серафим (Климков), который стал ее духовным отцом. Он готовил ее к монашеству, он же подводил ее к постригу.

А мотив: мама считала, что она никогда не сможет найти отца для детей. «Мужа я, - говорит, - всегда найду (ей было 25 лет, когда она овдовела), - а вот отца для детей я никогда не найду». После смерти мужа она уехала в Елец, в дом своего отца, Александра Алексеевича Хвостова. Никого из их семьи не расстреляли, потому что дед пользовался уважением, даже у Ленина есть такое выражение, что если бы все министры были, как Хвостов, то не нужно было бы делать революцию. Почему? Потому что мой дед в 1905 году отдал всю свою землю крестьянам. У него было много земли, он был помещиком, но кроме усадьбы и приусадебного участка он все бесплатно отдал крестьянам. И поэтому когда он уже во время революции переехал в Елец, крестьяне возили ему и дрова, и картошку. Они его обожали, потому что этот человек им отдал все. Когда он умер, то крестьяне гроб с его телом несли на руках 20 километров, в главное имение Хвостовых.

Живя в Ельце, мама продолжала такую вдовскую светскую жизнь. Она, конечно, не искала себе женихов, но она увлекалась чтением. Целую ночь запоем могла читать какой-нибудь интересный роман, но после этого мой брат моментально заболевал, у него поднималась очень высокая температура. Мама это заметила и бросила читать, а брат перестал болеть.

Однажды мама увидела сон: Крестопоклонная неделя поста, она с детьми приходит в храм, и посредине храма на аналое лежит крест. И вот, она стоит перед крестом и видит, что рядом с ней стоит ее муж, мой отец. Очень грустный. И она спрашивает: «Петенька, ну что ты такой грустный стоишь? Ты не хочешь, чтобы я вышла замуж?» - он молчит, ничего не отвечает. «Я тебе даю слово, что я не выйду замуж». И подходит к кресту, прикладывается сама, прикладывает нас двоих, и дает перед крестом обет. И этот обет выполнила. Вот так мать.

Это была трудная, но лишь подготовительная эпоха ее жизни. В 1937 году ее посадили по доносу. Ее обвинили в том, что она - немецкая шпионка, а она немецкого языка не знает. Мама окончила фельдшерские курсы и работала фельдшером, и все время - в отделениях с открытой формой туберкулеза, в память моего отца: он умер от милиарного процесса.

Так вот на нее кто-то настучал, что она - шпионка немецкая, что она работала на заводе, который строили немцы. А на самом деле, на этом заводе работала ее золовка, моя тетка, переводчицей. И когда маме предъявили обвинение, она сказала: «Посмотрите на мой послужной список: я вот тут работала, вот здесь работала, когда я могла быть у немцев?» Ей было достаточно сказать, что ее перепутали, и тогда бы посадили не ее, а золовку. Но моя мама сказала: «Лучше я здесь умру, но никто не сядет». А когда меня посадили, я повторил слова своей матери. Ее ни в чем не могли обвинить, ничего не совпадало с показаниями, так же, как у меня ничего не совпадало, но меня все-таки осудили.

А маму Бог миловал. В это время расстреляли Ежова. Тех, кто уже был осужден, не вернули. А тем, кто не успел пройти судебный процесс, кто лежал по камерам на цементных полах и ждал суда, пришел прокурор и сказал: «Кто себя чувствует невиновным, пишите заявление на такой-то адрес». Мама написала, что нет повода для ее ареста. Ее вызвали, привезли в Муром на освобождение. Ее освободили, но потребовали подписать бумагу, что она будет сотрудничать с КГБ. Но она ответила, что сама сидела, потому что на нее наклепали. «Как же я могу, отсидев за это, быть такой же - доносить на кого-то? Вы от меня этого никогда не дождетесь». - «Мы тогда тебя не выпустим».  - «Ну и не выпускайте». - «Мы тогда твоих детей посадим».  - «Ну и сажайте». Она знала, что свыше есть распоряжение об освобождении.

Очевидно, такое отношение «Я не боюсь! Я не буду это делать, потому что я не боюсь вас» - у меня от матери, поэтому я был гораздо сильнее прокурора, своего следователя. Он ничего со мной не мог сделать. Я его не боялся. Я все перечеркивал, зачеркивал. Он мне пальцы зажимает дверью, а я беру табуретку, на которой я сижу, другой рукой и шарахаю его по голове. Нужно было иметь смелость: сидя в КГБ, шарахнуть своего следователя по голове. Да, и я получил по зубам, ну и ладно. Но он по голове получил. Так что я всю эту школу прошел…

«Милосердия двери» кончается реабилитацией. Вот я возвращаюсь из вечной ссылки в Москву.
Хоть ты мне помоги!

- С вечной ссылки я дважды пишу в прокуратуру прошение о реабилитации, уже при Хрущеве - отказ, отказ, отказ. Когда снимается ссылка, я возвращаюсь в Москву, но я не реабилитирован. Меня в Москве никто не может прописать, и я не могу нигде работать. Мне нужно жить за 100 километров от Москвы. Я прописался в Александрове, а жена Варя с дочкой Мариной - у своих родителей. Я живу в Москве, но я не работаю. А если в Александрове устроиться работать, мне туда надо семью перетаскивать. И тут мне одноделец, которого в прокуратуре выделили из общего дела (что он делал там, я не знаю - 20 человек было посажено, он доказал, что он не при чем, его одного реабилитировали), меня встретил и сказал: «Ты знаешь, иди к Самсонову, заместителю прокурора. Запишись к нему, он хороший мужик». Я записался.

Я прихожу к нему, у него мое дело. Он достает, листает: «Вы не подлежите реабилитации, потому что вы подготавливали покушение на членов правительства». Я говорю: «Это обвинительный документ, по которому меня арестовали. На следствии те, кто на меня показывал по этой статье, отказались от показаний, потому что была очная ставка». Он начинает смотреть дело и говорит: «Здесь нет документов об очной ставке» (Следователь тогда проиграл очную ставку. Я потом расскажу, как).

«А тут, - говорит, - нет материалов очной ставки». Я говорю: «Нет - потому что они проиграли. Вы посмотрите решение особого совещания, там даже этой статьи нет „Покушение“. Что вы смотрите обвинительное заключение, по которому меня арестовали. Мало ли почему, могли арестовать любого человека, написать, что он… Но это надо было доказать, а они ничего не доказали».

Он как будто это не слушал. Он говорит: «Очная ставка была, документа об очной ставке нет. Они на очной ставке отказались от своих показаний против вас?» - «Да». - «Где эти люди?»

Один, Николай Сергеевич Романовский, который меня взял 16-летним мальчишкой из Мурома в Москву. Его сперва посадили, а потом он и меня подцепил. Это неважно, я ему благодарен. И другой - Иван Алексеевич. Они показали, что я, будучи на даче на Лосиноостровской у Ивана Алексеевича, сказал, что всех коммунистов надо вешать. Что его за язык тянуло? Мало ли, кто что сказал.

Я потом Николаю Сергеевичу сказал: «Коленька, что вы языки-то распустили? Ведь я сказал между вами, а вы - на все КГБ». Я ни про кого ничего не сказал, из-за меня никого не посадили. Ну, неважно. Очная ставка.

Иван Алексеевич: «Да, Алексей Петрович у меня на Лосиноостровской высказал такое желание: всех коммунистов повесить». Вот откуда идет «покушение на Сталина». Тогда я очень быстро вскочил со своей табуретки, подошел к нему и дал ему с размаха в ухо. Удар был довольно сильный. И я сказал: «Что ты роешь себе яму? Какое же ты имеешь право, сволочь, рыть яму другому? Имей в виду, если я тебя встречу в лагере, где угодно, я тебя убью на нарах».

- Ничего себе!
- Так было сказано. Меня, конечно, схватили, посадили на табуретку, потому что никто такого не ожидал. Я говорю: «О чем я говорил?» И тут вышел совершенный экспромт. У Ивана Алексеевича жена - архитектор (архитекторы - очень хорошие акварелисты), и однажды она мне показывала как художник свои акварели: из папки вынимала, и я смотрел. «Когда же будут предавать вас, не заботьтесь, как или что сказать…» Тут я говорю: «О чем тогда шел разговор? Твоя жена показывала мне свои гравюры. Я сказал, что их надо вешать на стены, а не держать в папке… Вот что вешать-то! А если вы хотите повесить кого-нибудь другого, то это ваше дело. Но я-то не хотел, я хотел вешать картины». И они тут же отказались от своих показаний, сказали, что они были взяты с них под давлением.

Но Самсонов говорит: «Пока вы не найдете мне этих людей, которые мне дадут показания о том, что была очная ставка и что они отказались, вопрос о реабилитации стоять не может».

Варя в Москве, Марина в Москве, я в Александрове в чулане прописан, потому что это дешево, но живу, в общем то, в Москве, и нигде не мог работать. Я должен кормить семью. И вот я в таком состоянии еду в Александров. Где искать Романовского, я знаю. А второй не показывался абсолютно нигде на протяжении десяти лет. Может, он умер. Была полная безнадежность. Еду, проезжаю Троице-Сергиеву Лавру. И меня какая-то сила вытаскивает в дверь: «Выходи, выходи!» Я подчиняюсь какому-то внутреннему зову. Я понимаю, куда я должен идти. Я вышел из электрички, пошел Троицкий собор, там поют акафист, молебен около раки преподобного Сергия. И я подошел к раке - не поклонился, не поцеловал, ничего, я просто крикнул сердцем преподобному Сергию: «Хоть ты мне помоги!» Я крикнул это в отчаянии, и крикнул нагло.

Отец Иоанн Кронштадтский говорит, что у Бога надо иногда требовать, не просить, а требовать. А здесь я не только потребовал, но закричал. Потом поставил свечку, приложился. Батюшка дежурный почему-то открыл окошечко, дал мне приложиться к мощам. Я сел на поезд, приезжаю в Александров, и вижу: Коленька, Николай Сергеевич. Я подхожу: «Ах, это ты?» Я еще не успел сказать, что да как, а он: «А ты знаешь, кого я сейчас встретил?» Я говорю: «Нет, не знаю». - «Ивана Алексеевича. Вот его адрес». - «Ты мне скажи - когда?» - «Ну, часа полтора тому назад». Это как раз, когда я крикнул преподобному «ты мне помоги». Александров - такой город, что можно годами жить и ни с кем не встретиться, а тут лоб в лоб встретились два необходимых человека. И главное, был адрес, ведь они могли встретиться и разойтись, а тут - адрес.

Я моментально к нему пошел, продиктовал то, что нужно написать для прокурора. То же самое сделал Николай Сергеевич. На следующее утро я был у Самсонова. Положил ему на стол бумаги. Он говорит: «Так быстро?» Я говорю: «Так вышло». Он нажал кнопку, вошел какой-то прокурор, он сказал: «Дело Криволуцкого вне очереди - на реабилитацию». На этом кончается моя книжка «Милосердия двери…»

И врата ада не одолеют ее

- Вы сказали, что проходили по делу отца Владимира Криволуцкого, связанного с катакомбной церковью. Как Церковь переживала разделение на «поминающих» и «непоминающих»?

- Это же не было расколом. В 30-х годах Патриарх Тихон обязан назначить местоблюстителя на случай своей смерти. Святитель Тихон, понимая, в каком положении находится Церковь, назначил троих - митрополита Казанского Кирилла (Смирнова), митрополита Ярославского Агафангела (Преображенского) и митрополита Крутицкого Петра (Полянского). Владыки Агафангел и Кирилл моментально сгинули. Остался митрополит Петр, который разгребал в Москве все церковные дела, и вместе с ним владыка Серафим (Звездинский), потому что он был епископом Дмитровским и викарием Московским. Тогда НКВД потребовало, чтобы убрали Звездинского, отправили его в ссылку. Остался митрополит Петр. Но и его очень быстро арестовали. Церковь осталась без всякого управления.

Очень долго власти думали, что делать? Управлять Церковью такому, как Патриарх Тихон, опасно, потому что Тихон их проклял, правда, проклятие потом снял. И они поставили человека, выполняющего их требования, а не требования Церкви к ним. Нашли Сергия, он был при Тихоне митрополитом Финляндским, фамилия его Страгородский. Была версия, что его под пистолетом заставили воззвание от имени Церкви подписать.

А воззвание было такое: Церковь и страна едины, ваша радость - наша радость. Что, мол, государство и Церковь не сопротивляются друг другу, а сотрудничают и тому подобное. Во-первых, он не имел права при живом местоблюстителе выступать от имени Церкви, это уже нарушение устава. Он не имел на это права, потому что, хоть Петр был в ссылке, но он был местоблюстителем, и от его имени никто не имел права выступать от имени Церкви. А Сергий, когда выступил, то, конечно, большинство духовного духовенства, я буду говорить о духовном духовенстве, которые жили по духу, по вере и по закону Православной церкви, его не поддержало.

Для них это было нарушение всех канонов Церкви. Поэтому они отошли и назвали себя «непоминающими». Церковь разделилась на «сергианцев» и «непоминающих». Непоминающие не запрещали ходить в церковь, не лишали никого таинства причастия. Можешь причащаться, можешь ходить, это твое дело. А сами они — я их назвал потаенная церковь, сами они ушли в глубокое подполье. В книге «Святые среди нас» я об этом рассказываю.

- А архимандрит Иоанн (Крестьянкин) говорил в проповеди о том, что митрополит Сергий взошел на Голгофу, взял на себя крест, пошел на умаление, унижение ради спасения Церкви…
- А что он спас?

- Может быть, он не мог поступить по-другому?
- Очевидно, да. Я не осуждаю его. Будем говорить о результатах. При нем как взрывали церкви, так и взрывали. В Муроме за одну ночь взорвали двадцать церквей. При нем взорвали храм Христа Спасителя. При нем как расстреливали в 37-м году, так и дальше расстреливали духовенство, и не только «потаенщиков», но и «сергианцев» расстреливали. Советской властью была поставлена задача уничтожить Православие в России.

- Владыка Сергий не мог это изменить. Он мог саму Церковь, как некую структуру, как некую общность попытаться сохранить…
- Церковь как структура была потом в рабстве все 75 лет. Во-первых, церкви перестали существовать как самостоятельные единицы. Все церкви перешли в ведение государства. Верующие снимали в аренду церковь у государства и за аренду платили денежки очень большие. Дальше - все иконы, написанные мастерами, были с клеймами «государственная собственность». Они стояли сзади, я из алтаря видел эти иконы, когда алтарником работал. Даже евхаристические чаши - все это было государственное, и Церковь пользовалась ими в аренду. Поэтому это было рабство.

Как-то на исповеди у отца Александра я спросил его… Потом, конечно, я понял, что тогда я задал глупый и провокационный вопрос: «Нужно бороться с советской властью или нет?» Он мне ответил эмоционально: «Да, конечно!» Но такой вопрос нельзя было задавать. Особенно священнику, который, как премудрый пескарь, «живет - дрожит, и умирает - дрожит». У него ведь была куча детей. Он меня исповедует, кладет епитрахиль на голову, потом встает передо мной вот так и говорит: «Алексей Петрович, ради Бога, пожалейте меня, у меня дети». - «Батюшка, что вы думаете, что я стукарь? Я же 15 лет отсидел». Вот под каким страхом жил священник в Церкви нашей православной.

Что было бы, если бы митрополит Сергий не подписал ту бумагу? Я думаю, что Православная церковь, может быть, вся ушла в подполье, но, во всяком случае, ее не одолели бы. Я никого не обвиняю. Мне на 90-летие тарелку поставили, можно слушать радио хоть со всего мира, как-то слушал православное радио, про митрополита Сергия рассказ. Говорят, какой он был добрый, какой он был хороший, ну просто хоть сейчас канонизируй. Вдруг диктор говорит, что патриарх Сергий снял с кафедры митрополита Серафима (Чичагова) Петербургского, Ленинградского. Когда узнал, что его хотят арестовать, он убрал его на покой. Я когда это услышал, сразу сказал: это предательство. Это вторая кафедра в России, это не какой-нибудь попик, которого взяли из далекой церкви и расстреляли…

И моя мама, и через нее я принадлежали к потаенной Церкви, антисергианской. Но никто никому не запрещал ходить в другие храмы. В храмы не ходили только «иосифляне», последователи митрополита Иосифа Петербургского, он лишил всех таинства, сказав, что у «сергиан» нет таинства евхаристического. Потом он и сам покаялся в том, что ошибся. Никто ничего не запрещал, поэтому раскола не было - ходи туда, ходи сюда. Но другое дело, что одни не хотели ходить в некоторые храмы, потому что больше понимали.

Потом, люди в подполье уходили со своими духовными отцами. Отец Серафим Даниловский ушел, и большое количество его духовных детей ушло в подполье. Как они ушли? Они покупали домики где-то в Киржаче, на окраине, поближе к лесу. Киржач, Верея, Тучково - города стоят друг от друга в 20-30 километрах, там все и селились. Батюшка никогда больше трех дней в одном доме не жил. Он своим духовным чадам говорил: «Приезжайте туда то, в такой-то день… Я буду там».

Он все время переезжал, поэтому его не смогли поймать. Многих перестреляли, а он остался жив. За его голову КГБ давало 25 тысяч, а поймать не смогли. Он оказался в Верее, когда ее заняли немцы. И он ушел на Украину, поскольку он сам был западный украинец. Зная, что его ожидает, если придет советская власть, он ушел при немцах к себе на родину, и там служил. Когда немцы сказали: «Иди дальше, мы уходим, советские войска наступают на Львов». Он сказал: «Я русский священник и никуда не пойду». Его моментально арестовали и дали ему десять лет, с формулировкой «измена родине».

- И теперь, как изменник, он не может признаться исповедником.
- Его подали на канонизацию и отказали как изменнику родины. В моем обращении к Патриарху я и на это обратил внимание, что он из Вереи ушел во Львов. Он не ушел куда-то с немцами, он ушел к себе на родину, а оказывается, что он изменник, потому что он в Киеве, в оккупации, с каким-то киевским митрополитом служил, а тот провозгласил «Многая лета» Гитлеру, а отец Владимир стоял с крестом на амвоне. Это измена родине? Не он возглашал, а он присутствовал. А что он должен был - бросить крест?

Когда преподобный Серафим строил Дивеево, то Саровское начальство его хотело изгнать из Сарова: из-за того, что он строил женский монастырь, обвинили его в каких-то прелюбодейских мыслях. Старца Амвросия Оптинского тоже во многом обвиняли. В церкви бывает очень много таких случаев, когда руками разводишь. Тут ведь тоже люди…

- Вы - человек бесстрашный, вы даже на следствии ничего не боялись. Ради чего можно верующему человеку пойти на какой-то компромисс?
- На компромисс? Отказаться от веры - это тоже может быть компромисс, сказать: «Я ни во что не верю». Это может компромиссом считаться? Он спасает себя и свою жену, идет на компромисс и говорит: «Я ни во что не верю». От этого зависит его судьба дальнейшая. Это компромисс? Это отречение от Бога. Компромисса между совестью и Богом не должно быть вообще никакого.

Мне кажется, должно быть только одно - покаяние внутреннее, постоянное покаяние за пройденную жизнь.

…но я - художник

- А если вернуться в эти годы, когда вы начинали писать, что вас толкнуло к написанию книги?

- Во время тюрьмы и ссылки, как художник, я десять лет не имел в руках ни кисти, ни карандаша. После реабилитации мне нужно было начинать все снова. Потому что если пианист не играет ежедневно, то он теряет виртуозность. Если художник не имеет ни кисти, ни карандаша, а десять лет лопатой шурует, то он художником остается, но теряет технику. И мне нужно было восстановить себя как художника. Не идти же мне кочегаром, не идти же мне электриком, у меня профессий была масса, но я - художник.

И когда я начал этим заниматься, то увидел, что вообще ничего не смогу: кисти, краски, холст, подрамники стоили дорого. У меня не было денег для того, чтобы писать. А нужно было писать, писать, писать, потом проводить выставки обязательно, для того чтобы стать членом союза художников.

И тут я перешел на линогравюру, на эстамп, на то, на что не надо было тратить большие деньги. Но на обучение ушло девять лет. Я зарабатывал, где-то мне помогали. Добрые люди везде. Я видел бесконечное количество милости к человеку, который находится в тяжелом положении, причем, от совершенно незнакомых людей - не от родственников.

Сначала цветной гравюрой занимался, изучил технику, печать. Я по 14 часов в день работал, для того чтобы все это изучить.

Потом пришел, поговорил с художественным руководителем графического комбината, я все рассказал: где я сидел, как сидел, почему. Сказал, что я - живописец, но не могу живописью заниматься, потому что у меня нет денег. И он тут же вынес мне договор. «Идите, получите аванс по договору». Я получил 300 рублей и моментально улетел на Иссык-Куль, и там начал работать. Я привез оттуда, наверное, около 40 работ. Показал начальнику, он говорит: «Первый раз вижу человека, который не пропил, а поехал работать». А мне нужен был материал, надо было с чего-то начинать.

- В лагере вы рисовали? Получалось там возможность находить?
- Лагерные рисунки опубликованы в книге «Милосердия двери…». Только портреты, только лица, потому что зону нельзя рисовать было. Я в письмах через вольнонаемных я посылал их Варе.

Вот была такая напряженная работа. Вдруг откуда-то пришло такое состояние, что я все делаю в последний раз: что я сегодня последний день живу, последний раз делаю эту гравюру, последний раз ухожу из дома - все в последний раз. И это гнетущее состояние меня довело до того, что я ходил с запиской, где было написано мое имя и телефон. И потом я сам, по собственному желанию, лег в психиатричку, потому что понимал, что мне нужно что-то делать. Я - единственный кормилец семьи. В психиатричке я нашел доктора, который занимался диэнцефальным синдромом. Он меня взял на себя и, энцефалограммой пробуя на мне разные лекарства, меня вывел из этого состояния.

В то время, когда я ходил с запиской, однажды зашел к своему приятелю, с которым я вместе сидел. Он говорит: «Все с запиской ходишь?» - «Да, а что, Иван, делать?» Он говорит: «Да дело в том, что мы боимся смерти, потому что мы к ней не готовы». Если человек готов к смерти, он ее не боится». И вдруг эта пуля попала в лоб. А Обыденская церковь, храм Илии Пророка Обыденного, рядом был. Я там бывал у иконы «Нечаянная радость». Отец Александр Егоров, ныне покойный, каждый понедельник читал там на распев народа, на дивеевский распев, акафист преподобному Серафиму. Как я услышал его, словно вновь попал в Дивеево. И я стал по понедельникам ходить на эти акафисты.

Отец Александр меня приметил. И потом как-то подходит и говорит: «Знаете, Алексей Петрович, я увидел, что вы - церковный человек. Нам так нужны алтарники, помогайте нам в алтаре». И я 38 лет проработал в алтаре.

Как-то в разговоре с отцом Александром я рассказал некоторые эпизоды своей лагерной и не лагерной жизни. Он говорит: «Так это надо же записать!» Я говорю: «А кому это нужно?» - «Нам с вами не нужно, но пройдет время, когда это будет необходимо». Я говорю: «Батюшка, я все забыл». - «Вспомните». Потом он встал к престолу. Начиналась всенощная, а я встал около аналоя, слева. Он обернулся ко мне, положил руку мне на голову и держал ее так долго, что у меня мурашки по спине заходили. Он так держит-держит. Потом истово перекрестил и сказал: «Пишите, вы все вспомните».

Через какое-то время у меня возникла необходимость писать. Не сразу. То есть я услышал эти слова, но необходимости они во мне не разбудили, а потом само по себе родилось. И я написал шесть повестей. Писал беспрерывно, писал без всяких черновиков - прямо на машинке. И она помогала так четко строить фразы. Когда ты пишешь черновик, то ты размазываешься, он тебя растягивает, все время поправляешь что то: ах вот это, ах вот это. А когда ты на машинке печатаешь, то это очень мобилизует - и тебя, и машинку. Вот так я начал с его благословения.
Невыдуманные истории

- Книга начинается с таких чудесных, детских, наполненных светом воспоминаний. А вторая часть книги - такая жесткая лагерная правда, но и там свет…
- И в лагере были добрые люди. Почему я назвал свою книгу «Милосердия двери…»? Во-первых, в душе русского человека милосердие жило и живет, больше и сильней, чем в любой нации. Я Европу хорошо знаю. Но русский человек очень милосердный, очень сострадательный, очень соучастный к чужому горю. «Господи, у меня дети завшивели - дай мне мыло!» - вот отсюда я начинал понимать, где милосердие человеческое, где милосердие Божие. А потом я уже в своей жизни, на себе испытывал его. И поэтому, когда я начал писать, то мне совершенно было ясно, что мне нужно говорить о милосердии, которое прошло через меня, о людском милосердии и Божием милосердии. Вся книга построена на невыдуманных рассказах. Самое главное, что тут нет ничего преувеличенного…

Вот, была такая Маргарита Анатольевна, у нее сына посадили, еще совсем мальчишку - он что-то про Сталина брякнул. Вся жизнь этой женщины заключалась в том, чтобы как-то помогать ему, ездить на свидания. Его освободили за полтора или два месяца до войны. С первым призывом он пошел на фронт. Опять ожидание. Письма, письма, письма, потом - писем нет. А потом извещение: «Ваш сын погиб при боях при станице такой-то». Единственный сын. Она решила, как только поезда пойдут в том направлении, ехать и искать могилу сына. Взяла отпуск. Собирается уезжать.

Я, провожаю ее на поезд, думаю: «Что бы мне ей дать?». Единственное, что уцелело после 10-летней сидки, вот эта иконочка моего отца - преподобный Серафим. Он ее всегда брал с собой, когда-то куда ездил. Она написана на доске из Дальней Пустыньки дивеевскими иконописцами. Этой иконочке больше 100 лет. И вот она единственная уцелела. Мой глаз упал на эту иконочку. И я взял ее с собой: «Маргарита Анатольевна, вот вам преподобный Серафим, - я говорю, - он вам поможет. Возьмите с собой». И я ей дал.

Она приезжает в станицу, а там пожарище. После пожара люди роются в своих хатах, стараются соорудить какое-то жилье из того, что не сгорело. Когда Маргарита начала объяснять, для чего она приехала, над ней стали смеяться, что она приехала искать ветра в поле. Кругом курганы, курганы, курганы… «Мертвых в могилы бульдозерами сталкивали… В каком кургане ты хочешь его найти?» - люди удивлялись. Она остановилась у какой-то тетки. Тетка сочувственно, конечно, ее поддерживала, успокаивала. А потом мать говорит: «Мне нужно уезжать сегодня вечером. Последний раз обойду. Вот пойду по этой улице».

А что обходить? Кого спрашивать? И вдруг: «Я, - говорит, - вспомнила, что ты мне дал преподобного Серафима. Как же я забыла? И я начала орать ему. Просто иду и кричу: «Помоги! Помоги! Преподобный Серафим, помоги!». И она уже не видит, куда она идет, она не видит, кто перед ней. Она кричит. Когда человек в отчаянии, бывает, перестает видеть вокруг себя.

И вдруг она натыкается на женщину, она открывает глаза и видит перед собой лицо женщины, ее майку, шею, а на шее - крестик ее сына, которым она благословила перед его уходом. Она только это увидела, еще ничего не поняв, сразу за цепочку схватилась и говорит: «Откуда она у вас?» А женщина отвечает: «Так это же солдатика, который у меня в хате умер, я, - говорит, - в огороде его похоронила. Пойдем». И вот - холмик, могилка. Крестик она вернула. Вот, пожалуйста, преподобный Серафим.

В это поверит тот человек, который хочет верить, а тот, который не хочет верить - это откинет. Так что моя книга написана для человека, у которого есть в сердце зародыш веры. Книга написана самой жизнью, человеком, который сам прошел через милосердие и через Божью и человеческую помощь. Книгу издавали небольшими тиражами - 5 тысяч самое большее. Но ее всегда быстро раскупали!

- А следующие Ваши книги чему Вы посвятили?
- Во-первых, книга об отце Владимире Смирнове. Совершенно необычайный был батюшка, рядом с которым я пробыл 18 лет. Так и называется книга «18 лет рядом». Он обладал очень сильной молитвой, и силу молитвы я на себе не раз испытывал. Я был рядом, потому что он всем помогал. К нему шли люди с такими просьбами, которые он сам выполнить не мог. И выполнял эти поручения я. Там нужно было кого-то похоронить, кого-то устроить в старческий дом, кому-то что-то… Я занимался одновременно гравюрами и вот этими делами. Невозможно было обойтись в моей жизни без отца Владимира.

Потом идет книжка «Дивеево и Саров - память сердца». Работая пять лет по реставрации иконостаса в Дивеевском соборе, еще до пришествия туда мощей, я записывал рассказы некой схимонахини Маргариты. Мы с Зоей, с архитектором, приходили с видеокамерой, и она рассказывала о себе. И в основном - о жизни не в монастыре, а больше об изгнании: как их гнали, как их гнобили, как их уничтожали. Вот это все она рассказывала, и получилась книга.

Все три книги читаются легко. В них я не искал каких-то особенных выразительных средств. Вот Солженицын, он же очень трудно читается, потому что он слова подыскивает какие-то такие, свойственные ему, очевидно.

Только трус пойдет стучать

- Вы сказали, что и в лагерной жизни встречались добрые люди, встречалось вот это милосердие…

- Всякие были. Дело в том, что лагерь - это сгусток злобы, и, в основном, даже не тех, кто сидит, а тех, кто охраняет. Считали, что мы помилованы только благодаря доброте Советской власти. А дальше, в случае чего, мы все будем уничтожены. И эта атмосфера, конечно, угнетала. Еще была разнонародность. Сидело много западных украинцев, как раз в то время присоединили к Союзу Западную Украину, много эстонцев, латышей, литовцев - вот основной контингент. Среди них и не было такого, чтобы люди убивали друг друга. Там были и блатные, и убийцы, и все кто угодно, но там была сама атмосфера напряженная…

Ну, вот расскажу: мне оставалось месяца три до освобождения. А я в лагере работал фельдшером, жил в бараке БОТП, то есть, обсуживающего персонала, там было полегче немножко. И тут мне сказали, что на меня стучат. Ну мы, конечно, всех стукачей знали. Я понимал, что на меня стучит Пинчук, я вот тут сплю - на третьих нарах, а он внизу. А что значит стучать? Он на меня настучит, а мне следователь, то есть представитель КГБ, может навязать второй срок за что-то лагерное. Например, за лагерную антисоветскую агитацию, ну мало ли, можно все что угодно придумать. И очень многие при освобождении сразу же расписывались во втором сроке. И вот я не знал, что мне делать.

И вот поверка. Тогда в ряд все бараки выстраивались, приходили вертухаи и так, пальчиком, считали заключенных. А им бараки нужно все обойти и дождаться, пока сойдутся все их подсчеты, а они и считать не умеют… Иногда часами стоишь, пока не дадут отбоя. Вот я стою, и Пинчук - через два человека. Я думаю: «Я сейчас тебе покажу». Я вышел из строя, подошел к нему и крикнул: «Пинчук, я знаю, что ты на меня стучишь. Имей в виду, если меня не освободят, то я тебя зарежу на твоих нарах». И встал на свое место.

Мои приятели, которые рядом со мной стояли, сказали: «Ты заработал себе новый срок». Я говорю: «Нет, я очень хорошо знаю их психологию, они невероятные трусы. Только трусливой человек пойдет стучать, только шкурник». А потом мне рассказывают, что Пинчук бегал по всем стукачами и просил, чтобы на меня не стучали, потому что я могу подумать на него. Ну, да, я рисковал. Это был колоссальный риск для меня лично. Потому что он мог пойти, сказать, что я ему угрожал, причем перед всем строем. Но я это сказал, не побоялся. Ну да, я авантюрист…

Дом счастья

- …Были разные чудеса. Вот, когда я вышел из лагеря, в ссылку попал в Инту, Варя приехала. Мы жили на водокачке, где по нам бегали крысы огромные. Я работал сторожем за 300 рублей. Очень скоро Варя сказала, что она в положении, и я сказал: «Уезжай в Москву». Ведь Инта в Заполярье, кромешная ночь три месяца. Я начал строить дом в декабре месяце, в марте беременная Варя приехала в дом, в котором уже топилась печка. Как я в темноте строил этот дом? Ни досок, ничего не было. То есть, я по рублю покупал на базе ящики, растарабанивал их. Они были обшиты фанерой, для мануфактуры, я разбивал их на щиты. Тут же и гвозди нужны, и то, и то…

А я в депо работал, недалеко от шахтной линии. Сижу я в своей яме строительной и вдруг: «Ду-ду-ду-ду!» Везут лес на шахту, подпорный. И зная, что здесь строятся, скидывают бревна. И они как свечки, как свечки, как свечки с вагона сыплются. Паровоз идет и все скидывает, скидывает, скидывает, скидывает и дудит, дудит: «Сходи, сходи, убирай». И я один все это перетаскал. Один. У меня не было никаких помощников.

А потом кто-то прислонил к стене строящегося дома плиту для печки. Кого благодарить? Неизвестно. Кто-то - задвижку, кто-то - печную дверку. И кому спасибо сказать? Никто с подарком записки не оставляет…

Потом я перешел работать машинистом паровой котельной. Хасан, татарин, мне помог - вместе со мной за один день выложил печку. Ни копейки не взял. Потому что он сам прошел через многое. Несчастье рождает милосердие. И русский народ богат этим. Душа русского народа богата милосердием. Почему? Потому что его история, всей России, очень тяжелая.

300 лет ордынского ига, столько же - крепостного права. Поэтому, русское милосердие, сострадательность, соучастие в беде очень действенное. Я бывал потом много раз заграницей, там такого нет. Там тебя пожалеют, но скажут: «А, выкарабкивайся сам», - никто к тебе не придет. Плиту не принесет, никто печку не сложит. Понимаете, там совершенно другой народ. Причиной тому все-таки сама жизнь России, то есть ее история, а может - просто такая православная душа… А сейчас потихонечку это уходит, у кого-то еще остается, но эгоизм побеждает.

Преподобный Серафим

- Скажите, а как Вам кажется, почему Господь пропустил России такие беды, почему попустил революцию?

- Об этом очень хорошо говорит преподобный Серафим в своих пророчествах. Мне их дал когда-то отец Валериан Кречетов. Отца Валериана я знал, когда еще он не был батюшкой, а был обыденским прихожанином и духовным сыном отца Владимира Смирнова. А был тогда такой отец Сергий Орлов, в тайном постриге Серафим. И вот отец Валериан нашел в архиве отца Сергия Орлова записанные пророчества преподобного Серафима, найденные у Мотовилова на чердаке, скомпонованные его женой. И отец Валериан мне дал оттиск.

Начинается пророчество так: «Мне Богом положено жить долго, но за бесчестие архиерейское, дошедшее до уровня Юлиана отступника, бесчестие архиерейское Русской Православной Церкви, мне Бог сокращает жизнь». А дальше он говорит, что ждет Россию за бесчестие: потоки крови, ангелы не успевают уносить миллионы погибших, закрытие монастырей, разграбление монастырей и церквей и тому подобное… Все то, что пережила Россия в революцию, и в процессе 75-летнего рабства коммунизма.

Для меня преподобный Серафим - это мое детство. Для меня преподобный Серафим - это крестный отец. Когда мама была беременная мной, то незадолго до моего рождения все молились преподобному Серафиму. А он там живет в каждом доме, в каждой душе. Там такая земля! Четвертый удел Матери Божией, это клубок какой-то благодати. И тогда мама увидела во сне преподобного Серафима, который ей сказал: «Ребенка, который у тебя родится, назовешь именем святого, который будет на 9-й день». И я рождаюсь 10 октября, а на 9-ый день - святители Петр, Алексей, Иона, Филипп и Ермоген…

Он опять дал свободу. Но решили: Петром был мой отец, Петром был мой дед, Петр - мой старший брат. Филипп, Иона - это все какие-то монашеские имена. Сейчас бы с удовольствием так назвали, сегодня у нас ужасно любят имена, которые, так сказать, редко встречаются. Например, у моей внучки родилась девочка, и она ее назвала Таисией. А моя мама в монашестве Таисия. Но внучка не в память о маме (она и моих книг-то не читала), а назвала дочку Таисия.

А возвращаясь к моему имени, решили, что Алексеев Хвостовых вроде очень много, и все они - в честь митрополита Алексия. Так и назвали Алексеем. Так что я Преподобного Серафима считаю своим крестным, и у меня с ним какие-то свои отношения. Ты понимаешь, у нас в доме он жил. Это было Дивеево серафимовских времен, и в нас, в детей, это все входило.

Нас не отдавали в школу. У нас была Анна Григорьевна, которая учила нас закорючки ставить, потом писать, потом читать. Она изучала с нами славянский язык. Она читала нам Евангелие с объяснениями. Да, нас оберегали. Так что иногда дом для нас был тюрьмой. К нам не допускали никаких товарищей, ребят приглашали в дом только на елку раз в год. Елка: хоровод, какие-то девочки, какие-то мальчики - обыкновенно сыновья священников, - потанцевали раз-два, и все. Мы с братом опять целый год одни. Конечно, мы надоедали дали друг другу очень сильно.

Но что бы ни случилось - все спрашивали у преподобного Серафима. Как быть? Что делать? Бабушка потеряла очки, она спрашивает у преподобного Серафима: «Где мои очки?». - «А, вот мои очки! Батюшка, нашлись!». Кроме того, в нашем доме никогда не было ханжества, никогда не было фарисейства. И это вошло в меня, стало частью моей жизни. И поэтому мои книги написаны без уклона в ту сторону. И может быть, поэтому они легко читаются, что они написаны сердцем.

Любовь

- Вы, обсуждая разные вопросы, вы все время возвращаетесь в детство. А скажите, вы такую долгую жизнь прошли, когда вы были особенно счастливы? В детстве?

- Особенно счастлив? Четыре года в ссылке. В своем собственном доме, в который примчалась ко мне, бросив Москву, Варя. С ней у нас любовь завязалась до ареста.

- Расскажите, как вы встретились.
- Дело в том, что я очень любил мать. И всегда мнение моей матери для меня было выше всего. Всегда я приходил к ней спрашивать: «Как быть?». Она мне отвечала: «Твоя, Алеша, жизнь. Решай сам. Ты должен быть самостоятельным. Но я бы на твоем месте, может быть, поступила вот так». Она не навязывала ничего, не навязывала своих решений. И поэтому у меня была какая-то свобода в отношениях с ней. То есть, я с ней разговаривал совершенно не как с матерью, которая может меня наказать, а как с человеком, который мне может помочь. Как с другом.

И вот, когда меня Николай Сергеевич забрал в Москву, я хотел поступить в театральный. А мама говорит: «Да, это, конечно, очень хорошо. Быть гениальным актером, я думаю, - очень нужно и интересно. А быть провинциальной клячей? Подумай, способен ли ты на высшее, или всю жизнь будешь клячей?» Больше она ничего не сказала. Ни да, ни нет. «Подумай сам». И когда я начал думать, я осознал, что я - провинциальная кляча, что я никогда не стану гениальным артистом. И поэтому я поступил в художественное училище и стал художником.

- Но художественное призвание у вас было? Почему именно художником?
- Я рисовал. Я рисовал, меня тянуло. Моя тетка, родная сестра моего отца, была иконописицей Дивеевского монастыря. Так что у меня это где-то заложено генетически. А потом…

Однажды, когда я был маленьким, был у нас в доме владыка Серафим (Звездинский), и он как бы совершил надо мной ритуал монашеского пострига. А то, что он был прозорливый, по запискам мамы видно. Что это было за предсказание? Мама его понимала прямо. Она имела на это право: то, что говорил владыка Серафим ей о ее жизни, совершалось как по писаному, будто он видел всю ее жизнь от начала до конца. И поэтому она считала, так сказать, его вот эти действия пророчеством. Но мне было всего семь лет, я не давал никаких обетов, это было только действие, а не истинное пострижение. Он мне сказал что-то на ухо. Она меня спросила: «А что он тебе сказал?» Говорю: «Я не расслышал». Может, он назвал мне какое-то имя, но я не знаю, я не расслышал. Мама придавала этому очень большое значение.

И когда, уже незадолго до смерти, она лежала в клинике, я почти каждый день бывал у нее, и она часто меня настраивала на монашество. А мне 22 года. Причем во мне черногорская кровь, очень бурная. У меня в предках - император Черногорский Петр. Какое между нами родство, я не знаю, но я себя считаю принцем. Ну так, смеясь. Так вот, я матери отвечаю: «Монашество - это не для меня. Ты понимаешь, зачем еще один грех добавлять. Я не выдержу тех обетов, которые нужно давать. Но я дам, а потом сорвусь. Я не такой человек, чтобы я мог пойти на воздержание от общение с женским полом, безбрачие».

И мама поняла меня. Она перестала на эту тему говорить. Она поняла и сказала: «Если ты хочешь жениться, то я бы посоветовала тебе жениться на девушке Тоне, мать которой была духовной дочерью отца Серафима Даниловского и была тайной схимонахиней». Мама очень боялась, что найду какую-нибудь атеистку, и поэтому ее материнское сердце искало какую-то вот такую, духовную линию. Но мама умерла.

Проходит год. Мне так надоела моя вольная жизнь, что я сделал предложение этой Тоне. Предложение очень оригинальное. Я ей сказал: «Я тебя не люблю, но мне тебя в жены советовала моя мама, интуиции которой я очень доверяю. А дальше от женщины очень много зависит, она может сделать так, чтобы ее любили или чтобы ее не любили. И поэтому карты в твоих руках». Я сказал правду.

- Несмотря на то, что была дочерью тайной монахини и воспитывалась в духовной среде. Были такие годы, когда все перепуталось…

- И я женился. И за то, что меня дома венчал отец Владимир Криволуцкий, а он относился к катакомбной церкви, не поминающей митрополита Сергия, меня потом и посадили.

И еще поэтому я стал художником - я убежал от нее в студию. И целыми днями в студии работал, с утра до вечера, и рос как художник. То есть, первая жена из меня сделала художника. Она меня обещала или отравить, или посадить. Скоро по церковному делу посадили Николая Сергеевича, а потом прицепили и меня.

А с Варей мы вместе в студии учились, и полюбили друг друга. Но когда доходило до вопроса, что любовь должна чем-то кончаться, отвечал, что я не могу завязывать второго узла, не развязав первый…

Национальность: заместитель главврача

- После неудачной очной ставки, конечно, от меня отобрали моего следователя. Пришел новый. Но на этом дело было закончено. Потому что уже дальше ехать было некуда… И вот есть такое действие, 223 пункт: приносят тебе все дело, мне двадцать папок притащили в маленькую комнату, и ты можешь читать хоть десять дней, изучать документы. Так я этому новому следователю сказал: «Уберите эту рухлядь. Я ее читать не буду. Это все туфта от начала до конца. Вы сами это понимаете. Ничего мне не надо. Не хочу знакомиться даже». Он подошел ко мне, протянул мне руку и сказал: «К сожалению, вам дан срок. Но если вы будете в лагере вести себя так, как вели на следствии, вы останетесь живы».

Следователь на Лубянке понял, как я сопротивлялся, как я не давал им полной воли. Он это понял, что я сопротивлялся, и пожелал мне счастья в лагере. То есть, в лагере, во-первых, я не должен был быть стукачом. Ясно, что в лагере гибнут не с голоду…

И вот этот Лев Копелев, если я не ошибаюсь, еще мне рассказал, что в лагере не надо идти ни какие продовольственные точки, ни на какие командные точки, рано или поздно это - колун на голове. Самое лучше - это санчасть. Там врачи, и даже ты сам сможешь стольким людям помочь и столько людей спасти, это самая благородная вещь в мире. А мама моя была фельдшером, потом, когда она болела, я ей делал уколы - в вену и в мышцу. Я мог прочитать любой рецепт.

И вот, наш этап привели в самый страшный штрафной лагерь, на известковый карьер, вышло начальство с таким загривками и в дубленках, а мы все босые. Нас спросили: «Кто тут медработники?» Я сделал шаг вперед. Он спросил: «Кто?» Отвечаю: «Фельдшер». - «В санчасть». И с тех пор я шесть лет в санчасти работал. Долго я работал ночным фельдшером без врача. Я врача будил только тогда, когда сам то-то не мог. На ходу учился, что делать, если вывих, если что еще. Это была колоссальная практика. Моя мама в честь памяти мужа, моего отца, работала в отделении туберкулеза в открытой форме. Она рассказывала, что туберкулезники с открытой формой умирают очень трудно: сердце работает, а легкие нет, и человек задыхается, агония идет очень тяжело. Я, говорила, таких умирающих крещу, тогда агония уменьшается, и человек спокойно отходит.

Было дело, я попал в одну зону, и не попал в санчасть, потому что там сплошь литовцы. Литовцы врачи, литовцы фельдшера, литовцы больные - все литовцы. Я одного русского, который случайно попался врачом, прошу: «Слушай, Иван, скажи, пожалуйста, что есть литовец-фельдшер». - «Как же я скажу? Ты же Арцыбушев?» Так и скажи: «Арцыбушкявичус Алексус Пятра из Каунаса». Он возьми и скажи, что есть литовец-фельдшер. Литовец бежит в барак, меня находит, кричит: «Там Пацаевичус, там Мяскявичус…» Я говорю: «Что вы говорите? Где главврач?» Взяли меня в санчасть. Если главврач литовец, все литовцы, если еврей - все евреи.

И вот, приходит еврей Наум, инспектор, и говорит главврачу: «Ты всех литовцев убрал. Одного Арцыбушкявичуса оставил. И переместил в самую лучшую санчасть для выздоравливающих. Делать нечего. Инспектор мне говорит: «Где ты?» Я говорю: «В «открытой форме». - «Да, ты что, с ума сошел? Что тебе, жить надоело, что ли?» - «Принимай барак выздоравливающих».

А скоро все-таки узнали, кто я. Главврач доказывает, что я - литовец, а инспектор говорит, что я - самый настоящий жид. Вызывают меня. Инспектор обращается ко мне и говорит: «Леха, кто ты по национальности?» Я ему говорю: «Заместитель главврача».

Письма

- Да, авантюрист… Благодаря работе в госпитале Вы смогли пройти лагеря и дождались Варю, она приехала к вам туда в ссылку, и вы сказали, что это были самые лучшие четыре года жизни.

- Да. Но сначала Варя пропала. Полтора года нет ни писем, ничего. Я пишу, а ответа нет. Я пишу, а ответа нет. А я двигаюсь этапами, у меня адреса меняются, поэтому мне нужно все время дать знать, где я. А ответа нет. Мне осталось неделю, нет, месяц до конца срока. Я в стационаре работаю, приходит письмо на мое имя: «Варя замужем, прошу прекратить все ваши домогательства, она ваших писем не получает и получать не будет. Александра Ипполитовна», - ее мать.

Я понял, что все мои письма шли в сортир, полтора года ее убеждали, что я погиб. Она отказывалась от всяких замужеств, от всяких предложений, но ей упорно говорили: «Нет писем, нет писем. Кого ждешь, кого ждешь?» А здесь попался какой-то удобный молодой человек, присватали, и деваться некуда. Она этому молодому человеку сказала, что она его не любит, а любит человека, который сидит. Жив он или не жив - она не знает, но она любит только его, больше она никого не сможет полюбить, потому что она однолюб.

Я выхожу в ссылку, там мне дали какую-то комнату, потом переезжаю жить на водокачку, и встречаю блатного воришку, которому я чем-то в санчасти помог. Я говорю: «Ты освобождаешься, ты едешь куда?» Он: «В Краснодар. На юг». - «Через Курский едешь?» - «Да». Я говорю: «Недалеко от Курского вокзала дом, вот так вход, так подъезд, пятый этаж, квартира 85. И вот фотография. Я напишу тебе записку. Позвонишь, если откроет девушка с фотографии, записку передашь. Если тебе откроет тебе другое лицо, скажешь „извините, я не туда попал“». В записке я написал: «Дорогая моя, любимая Варя, я все знаю о тебе, меня это абсолютно не убеждает. Всякое может быть. Как я тебя любил, так и люблю». И моментально начались телеграммы, переписка через «до востребования».

Потом я уговорил директора интинского ресторана украсить стены картинами. Написал ему несколько больших картин: «Три богатыря», «Медведи в лесу», «Дети, бегущие от грозы» - в общем, то, что больше всего любят. Эти все картины я ему написал, получил 500 рублей и моментально отослал Варе на дорогу. А она складывала вещи потихонечку у своей подруги. А потом написала записку своей маме, что она уехала ко мне и не вернется, и от мужа уходит.

Я ее встречаю… Она на таких каблучках, а тут сугробы по пояс, я прямо в валенки всунул и принес на водокачку. Там еще со мной жил Гулян такой, с которым мы вместе работали сторожами ночь через ночь. Сначала я занавесками перегородился, а потом понял, что мне нужно строить дом.

- Да, вы рассказали, как вы его чудным образом построили в приполярной ночи. А потом она вернулась, приехала беременная.
- Она в марте вернулась беременная. Через четыре месяца рожать уехала в Москву. Но в марте уже печка топилась…

Дело в том, что я всегда играл с судьбой. Работая сторожем в конторе, я гляжу, на подъездных путях стоят вагончики под этапы: нары, нары, нары в два этажа. Пол, потолок и электрический звонок. Я взял лом и все это раскурочил до единой доски. А там за ночь заметает так, что была дорога, а потом этой дороги нет. Я никуда не оттаскивал, я кидал просто на землю вокруг, и за ночь все заметало, заметало, заметало снегом.

Утром приезжает начальство в папахах, а вагоны раскурочены. Вызывает начальника депо. Начальник депо - еврей, а и меня все считали за еврея. Он ко мне очень хорошо относился. Его вызвали - все раскурочено. Пришли с собаками. Говорят: «Где сторож?» Он говорит: «Сторож есть, но он в конторе, в сторожке, он за подъездные пути не отвечает. Если бы вы мне позвонили и предупредили, что вы ставите такие вагоны, я мог бы его обязать охранять. А поскольку вы мне не сообщили и сами не поставили охрану, то причем здесь мой сторож? Он в конторе сидит и сторожит только контору».

Все-таки они потребовали меня. Наум меня выводит в ворота и говорит издалека: «Вот сторож, но он сторожит только там. Иди в контору». Он понял, что если собаки меня унюхают, то мне каторга. А потом, когда уже все кончилось, ко мне приходит говорит: «Это ты раскурочил?» - «Конечно». - «Ну, я так и знал». - «А где, - говорит, - они?» Я говорю: «Да, они по ним ходили». Все замело. Вот такая история…

Так построил я дом. Я Варю освободил от всех тяжелых работ, делал все, чтобы облегчить ей жизнь. Любовь, которая была между нами, не пропала за шесть лет. Когда она прилетела, пришла ко мне, я тут же пошел на почту и дал телеграмму ее матери: «Не беспокойтесь, Варя у меня. Адрес такой то, такой-то» - все.

- С Варей вы венчались?
- Отец Владимир нас венчал, но много позже. Ну, конечно, к нам в дом в ссылке много друзей, приходило, потому что у нас пахло Москвой.

Я человек веселый

- Здесь неподалеку есть церковь, куда я хожу, так там отец Павел на исповеди спросил: «Скажите, у вас бывает сокрушение? Сердце сокрушенное?» Я говорю: «Да, нет, батюшка, никогда не бывает. Я человек веселый». А он сказал: «А я у меня бывает». А потом я задумался, что ведь сокрушение - это и есть постоянная исповедь перед Богом. То есть сердце стоит перед Богом на исповеди и сокрушается в своей жизни сегодняшней. Потому что, ты понимаешь, внутри нас сидит две силы - добро и зло. Конечно, можно словом оскорбить человека, можно жестом, можно взглядом. Так что, если ты говоришь, что ты прожил безгрешно, потому что ты никого не облаял, никого не убивал, ты все равно внутренне мысленно грешишь иногда.

Я сижу один, целыми днями один. Дочь моя мне принесет поесть, а потом я целый день один. Когда я прихожу на исповедь, я не знаю, в чем мне каяться. Потому что нет активных грехов… Я говорю: «Батюшка, активных грехов нет, но мысли, которые в меня входят, я их не могу запомнить, их нужно тогда записывать или что». Они пришли, я их выгнал. Это очень сложно. Тут должно быть внутреннее ощущение сокрушения не за сегодняшний день, а за прошлое. А мне 90 с лишним лет, так что есть, о чем сокрушаться.

- Сейчас слышны голоса, что после падения советской власти, наступил разгул, что свобода, которая пришла, принесла много зла в общество, в жизнь. Что стоит, может быть, пересмотреть недавнее прошлое, когда все было по закону, когда был в стране порядок?
- Да, под дулом автомата - тут уж надо добавить. Сталинское время прошло через меня целиком. Там все было на страхе. Все старые кинофильмы - они все-такие милые, нигде не увидишь движений, которые могли бы натолкнуть на какие-нибудь мысли. Сталин жестко держал в руках Россию, но под автоматом. Ведь Россия была наполнена стукачами, ты везде боялся сказать что-нибудь.

Молитесь за врагов ваших

- Но ведь эти стукачи родились же еще при царской России, они были воспитаны еще тем обществом…

- Больше скажу. Был такой Александр Самарин, прокурор Святейшего Синода. Он был большим другом моего деда, Александра Алексеевича Хвостова, министра юстиции. Они руководили разными департаментами, но они дружили просто потому, что они были близки друг другу по сердцу.

Во время оккупации в Верею, где оказалась моя мама, попадает Илюша Самарин. Александр Самарин женился на «девушке с персиками», на Вере Мамонтовой. Она родила двоих детей, Илюшу и Лизу, но скоро умерла.

Так вот Илюша Самарин, сын из такой семьи, оказался таким стукачом. Он меня провоцировал, вы не можете себе представить, как он старался меня посадить. Если я не сделаю то, что он с меня требует, он мне угрожал, что буду убит или я, или моя мама, которая тогда лежала в больнице и выздоравливала.

Моя мама была в больнице. Я обычно в воскресенье не бывал у нее, ездил за город к любимой девушке, а тут мама меня попросила не уезжать, а прийти к ней. Я что-то купил, с утра еду к маме, а мне нянюшка не дает халата. Я кричу: «Нянюшка?» Она так жмется, говорит: «Ваша мама скончалась». Я: «Как?» Без халата пошел в палату, меня там все знали, и мне рассказали, что утром пришла сестра, сделала ей какой-то укол, после которого она повернулась на другой бок и вроде заснула, через какое-то время приходит другая сестра, а мама уже мертвая. Хотя тогда ее уже на выздоровление выписывали.

А еще была угроза… Я жил в мансарде, куда вела винтовая лестница. Когда я собирался хоронить маму, к определенному часу должен был быть в морге, я одевался, вдруг открывается дверь, появляется Илюша Самарин: «Соболезную». Если бы ты знала, какой я дал ему апперкот! Он свалился по этой винтовой лестнице. Я понял, что смерть матери - это его дело…

- Вы смогли его простить?
- Я за него молюсь каждый день.

- Как это можно - молиться за тех, кто сделал тебе такое зло?
- Об этом Евангелие.

- Да, Христос сказал, но в сердце-то справиться как? По сердцу-то хочется врезать.
- А молюсь, как за родного. Потому что, когда ты начинаешь молиться за человека, он тебе становится не врагом. Молитва все перемещает.

- То есть, если даже ты сразу простить не можешь?
- Да. Но если ты начинаешь, молишься за этого человека, у тебя все проходит, у тебя уже нет вражды. У тебя только: «Господи, прости его, Господи не вмени его греха ко мне». Понимаешь? Он может быть грешен в сорока местах, но я прошу, чтобы Господь не вменил его греха, совершенного по отношению ко мне. Я его прощаю. Дальше я не знаю, дело Божие. А я прошу Бога не вменить его греха ко мне, по отношению ко мне.

У меня были очень трудные отношения с митрополитом Николаем (Кутеповым), когда я работал по реставрации дивеевского иконостаса. Он все время требовал, чтобы я стоял по струнке, как батюшки. Если священник не будет говорить с ним так, как нужно, то он его сошлет в деревню. А меня-то некуда ссылать, поэтому я с ним разговаривал человеческим языком: «Зачем вы суетесь в дело, которого Вы не знаете? Это мое дело, это я взял ответственность, вы тут ничего не понимаете, и не надо вам сюда соваться». Я открыто говорил: «Я веду эту работу». У меня были с ним очень тяжелые отношения. Но когда я начал за него молиться, наступило просветление, у меня все прошло, а оно долго сидело. Часто бывает неприязнь к какому-то человеку даже и на пустом месте, может быть. Но, как только начинаешь за него молиться, она уходит. Так что, «молитесь за врагов ваших!».

Исповедь

- Почему ты должен рассказать грех такому же человеку, как и ты? Это стыдно, потому что он - такой же человек, как и ты. Всякие грехи есть. То, что ты где-то там украл яблоко, - это еще не грех. А когда ты живешь не по закону Божьему, бывают особенно стыдные грехи. Как отец Владимир мне сказал, и у женщины, и у мужчины есть два органа, через которые очень легко бес входит в сердце. Да, через них грех входит в сердце, и его оттуда очень трудно выгнать, потому что он там начинает работать.

Когда ты просто исповедуешься дома, на молитве, то ты исповедуешься перед Богом, Который тебя слышит, но ты Его не видишь. А на исповеди ты говоришь человеку о том позорном грехе, о котором тебе вообще не хочется говорить. Хочется, чтобы вообще никто не знал о твоей плотской жизни. Но на исповеди ты выдавливаешь из себя, ты заставляешь себя сказать перед священником, и тебе ужасно стыдно перед ним за то, что ты такой. Это тебя останавливает от продолжения греха, потому что невозможно повторять одному и тому же батюшке один и тот же грех. Значит, в тебе нет никакой борьбы. Ты просто перечисляешь грехи, ты не каешься в них. Каяться - значит, изменять себя. Каяться - значит, перестать грешить. Вот почему необходима исповедь.

Я все время говорю: исповедоваться нужно у одного и того же батюшки, не меняя никого. Вот я исповедуюсь у одного и того же батюшки, и вдруг я согрешил, и согрешил довольно ужасно, можно сказать, что я опять упал. И иду к другому батюшке, который меня мало знает, на исповедь, я говорю: «Я то-то и то-то». Это недопустимо, это грех не прощённый, ты сам себя успокаиваешь, что отпущено.

Поэтому, если у меня есть духовник, то я должен говорить ему все, как бы мне это было ни неприятно, ни тяжело и ни стыдно. Потому что всегда есть какой-то человеческий контакт между батюшкой и исповедником. У меня всегда он есть, всегда. Священник для меня не просто личность, которая подходит с епитрахилью. У меня всегда есть какое-то внутреннее соединение с его душой.

Марина, дочь моя, как-то захотела причаститься. Пришла, молодой батюшка. Исповедуется. А он говорит, что грехи я ваши отпущу, а к Чаше не допущу. К Чаше нужно подходить белой розой, а не грязной. Когда человек подходит к Чаше, священник говорит: «Из них первый есмь аз, самый грешный». А молодые батюшки иногда отталкивают от Церкви. Марина больше не ходит в церковь, слышать не может.

Как-то одна сектантка ко мне пришла, с ребенком. Села, начала меня агитировать в какую-то секту. И начинает читать «Апостола». Я ей говорю: «Ты одну строчку берешь, а ты читай сначала и до конца, потому что дальше идет объяснение. А вы упираетесь в одну строчку или в какой-то один текст, и на нем строите. Это пустострой». Она мне говорит: «Я ходила в церковь, пришла к батюшке на исповедь, а он мне сказал: „С твоими грехами не к Чаше, а в ад“. Я, - говорит, - ушла из церкви, пошла в секту, потому что там людей любят». В секте все построено на взаимности, на взаимной любви. Понимаешь, они очень тесно связаны между собой по своему исповедованию.

Молитва

- Вы рассказывали о тяжелых временах, просто у вас глаз такой, что вам многое кажется светлым. Везде, где Вы были, находили и радость, и юмор, и людей хороших. Но, в принципе, стоит ли ждать от этой земной жизни чего-то хорошего?

- Ничего.

- И удивляться тому, что происходит, не надо?
- Да, а чего? Чему удивляться? Дай Бог, чтобы хуже не было. А хорошего мало. Я уже все пережил, у меня впереди гроб через год, через два. Задумываться над такими вопросами мне не нужно, они не мои.

Я тебе расскажу еще одну историю. Матушка Серафима (Булгакова), которая меня знала с трехлетнего возраста, когда была в Москве, приходила ко мне, и мы с ней разговаривали. Она была подругой моей матери. Так вот однажды она мне рассказала о чудотворном каноне Божией Матери.

Она сидела в лагере, ей было 27 лет. Тогда мужчины и женщины были все в одной зоне. И она страшно влюбилась, влюбилась так, что ничего с собой поделать не могла. Тогда она не была монахиней, а только рясофорной послушницей, но она понимала, что связь эта невозможна, но любовь тянула ее с такой силой, что она говорила: «Я была на краю гибели. И начала читать канон Матери Божией. Я знаю, что сейчас я прочитаю канон и пойду к нему в барак, я хочу его видеть». Еще никаких связей не было, но желания были, они росли где-то внутри.

Вот она прочитала канон Божией Матери и пошла к нему в барак. «Я понимала, что я читаю канон Матери Божией, прошу Ее помочь, спасти меня, а сама иду. Прихожу, спрашиваю такого то, а мне говорят: «А его на этап взяли». Понимаешь, как Матерь Божия устроила: убрала человека, предмет страсти убрала. Она понимала, что у Сони не хватит сил, что она слаба, потому что плоть сильнее, Она убрала того человека.

В моей жизни я знаю, сколько раз Бог убирал с моей дороги людей, для того чтобы я не грешил.

Отец Владимир меня научил: когда ты выходишь из дома, то никогда не иди пустым, а всегда молись. Читаю «Помилуй меня, Боже», наизусть выучил канон Матери Божией. И тогда вся мразь, которая рядом с тобой идет, вся вот эта аура страшная, она тебя не касается, ты идешь каким-то своим коридором. Как начал молиться, так легко стало по жизни ходить. Только я перешагну дверь своей квартиры, я тут же начинаю молиться.

Потом я уже переехал сюда, под Голицыно, я уже езжу в ближайшую церковь на автобусе. Отец Владимир, настоятель храма, меня моментально взял в алтарь, мы очень были близки внутренне, духовно. Он прочитал все мои книги, и он же первый издал за свой счет «Милосердия двери…». Он заплатил деньги, небольшой тираж выпустил и все книги мне отдал. Я их продал и обратно ему деньги вернул.

Так вот, как-то в первый день Великого поста я иду на Покаянный канон - это нужно пройти Можайское шоссе, перейти на ту сторону, сесть на автобус, доехать до Голицыно и там пойти пешком. Иду, читаю канон Божией Матери. Я знаю, сколько минут он читается, иду определенным шагом, чтобы к автобусной остановке канон был закончен. Я подхожу к Можайскому шоссе, смотрю - машина идет, но далеко, я думаю, что совершенно спокойно могу перейти на ту сторону. Перехожу. Посмотрел в обратку, и там машин нет, пошел по обочине.

Вдруг - совершенно неожиданно невероятный удар в спину. Меня подбрасывает на капот машины, я двумя локтями выбиваю ветровое стекло. Какой удар должен быть, чтобы локтями выбить ветровое стекло! И по инерции сваливаюсь под машину. Причем, она на ходу, отказали тормоза. Моя голова почти под колесом. Но как-то машина остановилась… Шофер вылезает из машины, он убежден, что я мертв. Подходит ко мне, спрашивает: «Жив?» Я говорю: «Да». «Тогда давай, я тебя подниму». Я говорю: «Нет, подожди, мне надо понять, что ты мне сломал».

Самое главное - позвоночник, удар в спину. Я начинаю на асфальте шевелиться тихонько: кажется, позвоночник цел, руки - не сломаны, ноги - не сломаны. Я говорю: «Слушай, ты ничего мне не сломал, поднимай». Он открыл дверку машины и так, чтобы у меня ноги были спущены, посадил меня. Потом пришло ГАИ, «неотложка». Врачи сказали, что я родился в рубашке, что у меня нигде даже ссадины нет. На машине ГАИ меня отвезли домой, а дома я уже тихонько ходил с двумя палками. У меня ноги были синие от пояса и до ногтей - такой удар был, такое было внутреннее кровоизлияние. Но ничего не сломано, царапины нет.

По улице шла Катя, соседка. Я говорю ей: «Скажи отцу Владимиру, что я попал под машину». Как кончил отец Владимир службу, ко мне приехал с женой Аллой. «Я еле дослужил, - говорит. - Какая тебе помощь нужна?» Все-таки не все батюшки приезжают спрашивать, какая помощь нужна. Я говорю: «Батюшка, у меня все цело, мне ничего не надо, только две палки». Слава Богу!

Обыкновенно снов у меня масса, но я никогда их не запоминаю. Вдруг через какое-то время - может, через неделю, может, через две, не помню - я ночью просыпаюсь на словах, которые я отчетливо слышу. Я слышу, но не могу понять, чей это голос, очень спокойный. Голос мне говорит: «Готовься к смерти». Этот голос я услышал, положил в сердце. Прихожу в церковь в очередной раз, рассказываю отцу Владимиру, говорю: вот такая вещь, что мне делать? Он говорит: «Алексей Петрович, вы причащаетесь раз в месяц. Причащайтесь каждую неделю по воскресеньям». Это было пятнадцать лет тому назад. Так пятнадцать лет я готовлюсь к смерти. Кто меня спас тогда?

Я знаю, я абсолютно уверен, что машину остановил не водитель. Машину остановила другая сила. Ведь я читал канон Матери Божией. Я всегда Ее благодарил за то, что Она много раз спасала меня от лютой смерти. И сейчас считаю, это было Ее спасение для того, чтобы я подготовился к смерти. Потому что тогда я не готов был, может, и сейчас не готов, не знаю…

- Может быть, ради того, чтобы еще что-то передать людям? Что самое главное для человека?
- Евангелие. Если человек верующий, он должен читать Евангелие. И все, как нужно жить, там все сказано, искать нечего, нужно просто жить по Евангелию: любить ближнего, не делать зла, прощать, молиться за обидевших тебя. А дальше - церковь, а дальше - таинства. Без этого нет жизни.

Беседовала Алиса Струкова;  Фото: Роман Наумов; личный архив А.П. Арцыбушева
Источник: ПРАВОСЛАВИЕ И МИР  Ежедневное интернет-СМИ 



«ВСЯ МОЯ ЖИЗНЬ - СПЛОШНОЕ ЧУДО БОЖЬЕ!»

Внук Министра Юстиции и министра внутренних дел Российской Империи Александра Алексеевича Хвостова и нотариуса Его Величества Петра Михайловича Арцыбушева, сын тайной монахини - в миру матушки Таисии, племянник дивеевских монахинь, посошник священномученика епископа Серафима (Звездинского), свидетель расцвета, уничтожения и нового возрождения Серафимо-Дивеевского монастыря - только эти факты биографии А. П. Арцыбушева могут вызвать немалый интерес к нему.

Однако Алексей Петрович и сам - уникальный и интереснейший человек: художник, скульптор, график, автор нескольких удивительных книг, одна из которых - «Милосердия двери» - и подвигла меня на поездку в подмосковное Голицыно, где мы и общались с человеком-легендой несколько часов подряд в летней беседке с иконами в углу...


Постоянно ощущаю связь с преподобным


- Алексей Петрович, давайте вернемся в ваше дивеевское детство, которое вы подробно описываете в своей книге, рассказывая про связь вашей семьи с батюшкой Серафимом...
- А я и сейчас постоянно чувствую свою связь с преподобным. И, целуя перед сном икону батюшки, подаренную мне еще моей мамой, я прошу его о самых насущных своих нуждах: «Помоги мне видеть, чтобы читать молитвы и Евангелие, помоги ходить, чтобы мог посещать храм Божий и причащаться Святых Христовых Тайн». И вот в свои 93 года я еженедельно участвую в Божественной Литургии и в Таинстве Евхаристии. И вижу белый свет и вас вот сейчас, хотя еще 70 лет назад мне поставлен официальный диагноз, свидетельствующей о полной слепоте обоих глаз...

- К вопросу о ваших чудесных, в прямом смысле слова, глазах мы еще вернемся, а сейчас расскажите, пожалуйста, вкратце о том, как ваша столичная дворянская семья оказалась в маленьком Дивеево.
- Благодаря моим дедушке с бабушкой. Арцыбушевы хоть и принадлежали к высшему петербургскому обществу, но были в нем «белыми воронами». Они были столь набожны, что над ними подтрунивали: «Все на бал, а Арцыбушевы в церковь». Так вот, дед по отцовской линии, Петр Михайлович Арцыбушев, посетив несколько раз Саров и Дивеево, пожертвовал в 1912 году большую сумму на обитель, и ему были переданы в пользование земля и домик, принадлежавшие ранее Михаилу Васильевичу Мантурову, которого преподобный исцелил от смертельной болезни. После этого Михаил Васильевич стяжал добровольную нищету, переселился в Дивеево и помогал возводить дивеевскую обитель в соответствии с указаниями самого батюшки Серафима...

К мантуровскому домику дедушка, свернувший свое дело в столице, пристроил двенадцать комнат и со всей семьей покинул Петербург. Мы жили в трехстах метрах от монастыря и видели в окна все его соборы. Там и родился я и два моих брата, один из которых - Петр - умер в младенчестве и похоронен внутри Канавки Божьей Матери. Там же через несколько лет были похоронены еще два Петра - мои отец и дед.

А моя мама, Татьяна Александровна Арцыбушева, урожденная Хвостова, осталась вдовой в двадцать четыре года с двумя младенцами на руках - мной и старшим братом Серафимом. Папа скончался от скоротечной чахотки в 1921 году. Его последними словами был наказ моей матери: «Держи детей ближе к Церкви и добру».

Я - сын тайной монахини

После смерти отца мама приняла тайный постриг с именем Таисия. О том, что мама монахиня, я узнал, уже будучи взрослым, из маминых воспоминаний («Записки монахини Таисии»). Я изложил эти записки в своей первой книге «Сокровенная жизнь души», которая войдет в большой сборник моих работ под общим заголовком «Монашество в миру». Книгу эту печатают сейчас в издательстве Даниловского монастыря.

Старец Даниловского монастыря Серафим (Климков), в схиме Даниил, долго сомневался перед тем, как постричь в монахини 25-летнюю женщину, воспитанную в блестящих великосветских кругах. Мама настаивала, и тогда старец взял Писание, открыл его наугад, прочел в нем что-то и после этого уже не сомневался в своем решении.

После смерти отца мы жили на иждивении его брата, дяди Миши, директора рыбных промыслов Волги и Каспия. Постоянно он жил в Астрахани и раз в год приезжал в отпуск в Дивеево. В 1930 году, после процесса о «вредительстве» в мясной и рыбной промышленности, дядю расстреляли. И весь наш патриархальный дом рухнул. Все наше имущество, вплоть до детских вещей, было отнято, а мы были вышвырнуты из Дивеева в ссылку в город Муром, где уже жили две мои тетушки-монахини. В Муром вместе с игуменьей Александрой, спасающей главную святыню обители - икону Божией Матери «Умиление», переселились и многие дивеевские сестры.

И вот там, среди муромской шпаны, мы с братом оказались «белыми воронами» - нас нещадно лупили, дразнили, и, чтобы там выжить, мне пришлось «переквалифицироваться». В итоге довольно быстро я сам превратился в уличную шпану. «Правда жизни», тщательно скрываемая от нас в Дивееве, захлестнула меня. Мать работала сутками, мы же, голодные, лазали по чужим садам и огородам. Курить я начал в 13 лет. Однажды, не имея денег на папиросы, я украл у мамы с ее иконочки Тихвинской Божией Матери серебряную ризу, продал ее, а деньги прокурил. На вопрос мамы, кто это сделал, тут же сознался. Мама сказала: «Слушай мои слова и запомни их на всю жизнь. Ты не умрешь до тех пор, пока не сделаешь ризу Матери Божией...» Пятнадцать раз смерть вплотную подходила ко мне: я тонул, умирал от дизентерии, попадал под машину, - и всякий раз отходила...

«Мальчишка не совсем пропавший...»

- Что же помогло вам остановиться тогда в своем падении?

- Прежде всего молитвы матушки моей, конечно, и покровительство преподобного Серафима. Ведь незадолго до моего рождения он приходил к моей маме во сне и дал наказ: назвать меня именем, которое будет в святцах на девятый день после моего рождения. И в то утро, 10 октября 1919 года, когда мама спокойно, с улыбкой на устах произвела меня на свет, все сразу уткнулись в святцы - какое имя там на 9-й день? А там Петр, Иона, Филипп, Гермоген и, наконец, Алексей. Конечно же, Алексей! И хоть преподобный Серафим и здесь дал нам свободу выбора, сомнений не было - Алексеем звали его любимого брата, этим именем меня батюшка и благословил в эту жизнь.

С детства у меня осталась уверенность, что преподобный Серафим постоянно присутствовал в нашем доме. К нему обращались в любых случаях - пропали у бабушки очки, не может объягниться коза: «Преподобный Серафим, помоги!» В период гонений на Церковь Дивеево еще оставалось последним оплотом Православия, и в нашем доме принимали паломников, нищих и странников, часто останавливалось духовенство. Многие из них были потом расстреляны...

Хорошо помню владыку Серафима Звездинского, еще в молодости прозванного Среброустом за свои дивные проповеди. Когда мне исполнилось семь лет, он облачил меня в стихарь, и я стал его посошником. Ему я исповедовал свои первые грехи.

- Все это, включая забавные истории вашего служения в Дивеево, вы подробно излагаете в своей книге. А как все же вам из Мурома удалось оказаться в Москве?
- В 1935 году по маминому поручению я поехал в Киржач к ее духовному отцу Серафиму (Климкову), где познакомился с Николаем Сергеевичем Романовским, также духовным сыном о. Серафима. Мы проговорили с ним всю ночь, и утром он сказал о. Серафиму: «Я бы хотел взять его в Москву. Мальчишка не совсем пропавший...» Видимо, пять лет моей хулиганской жизни не смогли затмить костяк, заложенный в детстве. Коленька, как я всю жизнь потом называл его, пригласил меня в Москву, дал мне кров, хлеб и образование. С этого момента моя жизнь резко переменилась.

Коленька тоже был в тайном постриге, жил со своей матерью, и вместе с ними за платяным шкафом поселился я. В прошлом блестящий пианист, после травмы Николай Романовский стал учить языки и к моменту нашего знакомства владел двадцатью иностранными языками. Его роль в моей жизни огромна. Он, как опытный кузнец, ковал из меня человека.

Мое чудесное зрение

Приехав в Москву, я поступил в 1936 году в художественно-полиграфическое училище. А потом меня призвали в армию. Полковая служба 6 месяцев, и я - сержант, а вскоре - старшина. Вдруг на медосмотре меня притормозил глазной врач. Долго шарил фонариком по моему глазному дну, капал атропин, призывал на помощь другого врача. И все удивлялся, как я умудрился в армию попасть. После длительного обследования в военном госпитале меня комиссовали с неизлечимым диагнозом: пигментная дегенерация сетчатки обоих глаз, что означает по сути полную слепоту.

- А вы видели при этом?
- И не просто видел. Тончайшие литографии рисовал, графикой владел. Да что там. Когда в лагерях я самовольно назвался фельдшером, чтобы спастись близ медсанбата, я со временем мастерски внутривенные уколы делал... И сейчас еще молотком и топором неплохо управляюсь, хотя зрение последние два года подсело, и я уже не могу читать и писать — буквы расплываются.

- Как же вы сами оцениваете столь явное чудо со зрением, которого вы объективно давно уже «не имеете»?
- Как еще один промысел Божий и заступничество батюшки Серафима. Ведь я был комиссован в 1941 году, ровно за месяц до войны. Брат мой Серафим сгинул, увы, где-то в ленинградских окопах, а я вот почему-то живу до сих пор.

В годы войны я работал электромонтером на Метрострое, а 1944-м поступил в студию ВЦСПС, там же училась Варя, с которой мы полюбили друг друга.

В 1946 году меня арестовали по делу, связанному с подпольным батюшкой о. Владимиром Криволуцким. Я попал на Лубянку, где меня обвинили в участие в деятельности подпольной церкви и даже в подготовке покушения на самого Сталина. На Лубянке мне не давали неделями спать — требовали назвать имена членов, якобы, подпольной организации, обвиняемой в подготовке теракта против Сталина. Я сказал себе: «Из-за меня сюда никто не должен попасть». На допросах я вел себя крайне нагло, смело и уверенно и ни одного обвинительного протокола на себя не подписал, ни одного имени не назвал.

И в лагере нужно уметь выживать...

- И все-таки вас осудили...

- Да, на 6 лет ИТЛ по решению Особого Совещания при МГБ. Отбывал срок я в лагерях Коми АССР: Воркуте, Абези, Инте. Туда, в Инту, и приехала ко мне моя Варя, там родилась дочь Маришка, которая живет со мной по сию пору.

- В своей книге вы подробно рассказываете об ужасах следствия и своей лагерной жизни. Выжить там - самое главное чудо, которое, вероятно, вы пережили в своей жизни. Еще большее чудо - не озлобиться среди этих жутких страданий, не очерстветь сердцем, сохранить веру и душу. Как вам это удавалось?
- Сейчас мне кажется, что лагеря и ссылка были спасением для моей души. Все свои мытарства я принимал как заслуженные, как наказание за свои грехи. Поражало, как страдали за свою веру безвинные люди, как стойко сносили они все лишения с благодарностью за свои мучения, за возможность умереть за Христа. В тот период со мной происходило столько чудес и так часто меня касалась милость Божия, что никаких книг не хватит, чтобы все описать, хотя основных событий лагерной жизни я в своей книге касаюсь, конечно же. Сейчас я без всякой ненависти вспоминаю тех вертухаев и множество разных «гражданинов начальников», от которых зависела моя судьба, жизнь, смерть. Зло и ненависть, правящие тогда свой кровавый пир, гасились в душе моей могучей силой самого маленького добра, встречающегося даже там, в пожизненной ссылке на Крайнем Севере.

- Как же вы вернулись опять в столицу, Алексей Петрович?
- О Москве поначалу не было и речи, хотя жена моя коренная москвичка и имела в столице квартиру. После окончания срока заключения в 1952 мне объявили приговор: вечная ссылка в Инте Коми АССР, где я получил вид на жительство и оформился на работу в Дом культуры на ставку дворника, хотя реально работал художником. Совместно с другим ссыльным Кириллом Ройтером мы работали там над гипсовыми памятниками И. И. Мечникову, Н. И. Пирогову, И. П. Павлову, И. М. Сеченову, И. В. Сталину. А за роспись стен ресторана в Инте мне удалось получить денег и построить «всем миром» из ящиков и картона собственный дом, где собирались постоянно многие ссыльные, называя наше скромное жилище московским домом за уют и гостеприимство нашей семьи.

Вырвались мы оттуда чудом в 1956 году, но жить в Москве не имели права - сколько я ни писал в прокуратуру, мне отказывали в реабилитации, потому что я обвинялся в подготовке покушения на Сталина. После очередного посещения прокуратуры, потеряв всякую надежду, я ехал на электричке в Александров, где мы были прописаны. Подъезжая к Загорску, я вдруг почувствовал, что должен сойти: какая-то сила выпихивала меня из вагона. Я пошел к мощам преподобного Сергия, крича в своем сердце: «Хоть ты мне помоги!» Приложился и совершенно успокоился. В тот же день в Александрове Коленька Романовский, который тоже там жил, встретился с человеком, подтвердившим потерянные материалы очной ставки, благодаря чему обвинения в терроре с нас были сняты. Мы были реабилитированы!

Обрел спасение в храме пророка Илии

Я пошел работать на полиграфический комбинат, стал членом Союза художников. Но потом заболел какой-то странной болезнью: каждый день как будто умирал. Это состояние лишало сил, приводило в отчаяние. Я рассказал об этом Сонечке Булгаковой, впоследствии монахине Серафиме, подруге моей матери. Она спрашивает:
- Алеша, а ты носишь крестик?
- Нет, не ношу.
- А причащался давно?
- Очень.
- Ну вот, а хочешь быть здоровым...

После этого я пошел в храм пророка Илии в Обыденском переулке. Я знал, что там мое спасение. Я встал на колени перед иконой Божией Матери «Нечаянная Радость», как и грешник, изображенный на ней, и сердцем крикнул: «Помоги!» И в моей жизни наступил перелом. Это было в 1963 году. Я начал ходить в Обыденский. Там каждый понедельник читался акафист преподобному Серафиму - Дивеево снова очутилось рядом. Акафист читал о. Александр, который впоследствии ввел меня в алтарь. В этом храме я встретил удивительного священника о. Владимира Смирнова - на восемнадцать лет, до своей кончины, он стал моим духовным отцом... Я выздоровел, призрак смерти отошел от меня.

В 60-е годы, в разгар хрущевского гонения на Церковь, было не так много духовно мужественных пастырей. Отец Владимир ничего не боялся. Он тайно крестил, венчал, причащал. Церковь в те годы была в рабстве. Сейчас, когда она стала свободной, мы часто не знаем, что делать. Сейчас делается какой-то упор на внешнее. А где же любовь?

И снова – Дивеево

- А как вы вновь оказались в Дивеево спустя много лет?

- Однажды, уже после смерти о. Владимира, я очутился в доме о. Виктора Шаповальникова. У него хранилась та самая чудотворная икона Божией Матери «Умиление», перед которой скончался прп. Серафим. Я стал со слезами умиления молиться перед ней, и Матерь Божия снова открыла передо мной «милосердия двери». Она дала мне возможность вернуться в Дивеево, чтобы там послужить Ей.

А было это так. В марте 1990 года я получил письмо от Сони Булгаковой - монахини Серафимы: «Проснись, что спишь? Нам отдали Троицкий собор. Ты художник, ты должен помочь реставрировать прежний иконостас. Неужели у тебя хватит духу отказаться?.. Подруга твоей матери монахиня Серафима». Я понял, что это мать меня зовет в Дивеево.

Я проснулся и поехал. Митрополит Нижегородский и Арзамасский Николай благословил меня на эту работу, но денег не дал и даже не пообещал. А деньги там требовались огромные, даже по самым скромным оценкам и запросам реставраторов и художников, которых мне чудом, опять-таки, удалось найти в Москве.

И мне пришлось выкручиваться, привлекать своих зарубежных родственников, которым удалось эмигрировать после Октябрьской революции. Для сбора пожертвований моя троюродная сестра Наталья Хвостова основала в Париже благотворительный Фонд помощи, я писал статьи в газете «Русская мысль», передав информацию о наших нуждах на радио «Свобода» в Америке, писал Солженицыну и другим известным русским эмигрантам. На собранные средства и велись работы по восстановлению прежнего иконостаса Троицкого собора, киотов для икон батюшки Серафима и Божьей Матери в Дивееве и сени над ракой преподобного.

Как я выполнил материнский наказ

- Известно, что сам Патриарх Алексей благословил вас в ситуации с главной Дивеевской святыней...

- Да, произошло это, когда икону Божией Матери «Умиление» о. Виктор Шаповальников передал Патриарху Алексию. И я написал Святейшему прошение, попросил благословения на создание ризы на эту икону, подобной той, в которой образ был сфотографирован в книге «Летопись Серафимо-Дивеевского монастыря». Патриарх ответил: «Бог благословит это святое дело». Риза была сделана, я передал ее Патриарху, и мы вместе надели ее на икону. Так я выполнил наказ моей матери спустя 60 лет.

- А как вы стали писателем?
- В середине 80-х годов о. Александр Егоров из храма пророка Илии благословил меня писать обо всем, что я вспомню. Я сначала отказывался, оправдываясь тем, что я не писатель, а художник, а он говорит: «Пишите. Это нужно тем, кто будет после нас жить!» Я начал писать, и так легко все пошло, так ярко стали проявляться события прошлого, что я даже усилий особых не прикладывал вроде...

- И очень интересно, даже увлекательно получилось. Но вы же писали, когда еще вряд ли был шанс такую книгу издать?
- А я все равно писал и не особо переживал, что рукопись пролежала в столе 14 лет. Потом я решился дать ее прочесть своему духовнику - о. Владимиру. Он прочел и за свой счет издал 300 экземпляров. Они мгновенно разошлись, и тогда нашелся спонсор, который издал книгу тиражом уже в 5000 экземпляров. Но и их уже нет. Может, вы найдете теперь издателя? Ведь не случайно мы с вами встретились.

- Вы не верите в случайность встреч?
- Нет ничего случайного в мире. И, оглядываясь на свою жизнь, я вижу, что вся она - сплошное чудо Божие, милость Божия, несмотря на тяжкие времена и тяжкие падения. Во всех превратностях моей жизни милосердия двери всегда открывались предо мною, то ли за чьи-то молитвы, то ли по заступничеству перед Божьей Матерью за меня, грешного, преподобного Серафима, которого я всю жизнь чту как своего небесного покровителя.

- Я слышала, что в этом году с вами сделал серию телепередач известный протоиерей?
- Да, зимой этого года мы беседовали в этом доме с отцом Димитрием, нас снимали, а потом показывали по каналу «Спас». Все эти передачи хранятся на сайте под названием «Диалог под часами. Алексей Петрович Арцыбушев и протоиерей Димитрий Смирнов» в трех частях. Первая часть называется «Потомок Рюриковичей», вторая — «Хождение по мукам», а третья - «Дела церковные». Записи эти можно смотреть и тиражировать.

- Что сейчас является главной вашей заботой, Алексей Петрович?
- Самая большая моя боль сегодня - это принцип канонизации новомучеников и исповедников российских. Я считаю, что принимать решение о канонизации на основании следственных дел нельзя, потому что они лжесвидетельствуют о жизни пострадавших за веру. К арестованным применялись настолько жестокие и изнуряющие методы допросов, что, доведенные до отчаяния и лишенные сил, они могли подписывать какие угодно протоколы, на основании которых и были затем сфабрикованы против них дела. Об этом мне известно не понаслышке. Я написал письмо Патриарху Кириллу, утверждая в нем, что канонизировать новомучеников по протоколам следствия - это значит искать врагов, поступать как инквизиция. Письмо это не дошло до Святейшего. И только после его публикации в Интернете два года спустя Патриарх собрал у себя комиссию по канонизации и зачитал при всех это письмо. Многие члены комиссии согласились с ним, к руководству пришли другие люди, и сейчас есть надежда на пересмотр принципов канонизации и выявления тех безвинных мучеников, вся жизнь которых была явственным примером жизни по вере. Жизненный опыт привел меня к осознанию главной своей задачи - сохранить память о тех людях, которых Господь дал мне в Учителя в истинном смысле этого слова. Наверное, поэтому Господь и дает мне силы, несмотря на преклонный возраст, чтобы я мог встречаться с людьми, писать и издавать свои книги.

- Спасибо за интересную беседу, Алексей Петрович.

Автор: Светлана ТРОИЦКАЯ, Фотографии автора
Источник: Газета «ВЕЧНЫЙ ЗОВ»  .


Алексей Петрович АРЦЫБУШЕВ: проза

Алексей Петрович АРЦЫБУШЕВ (род. 1919) - художник, писатель, узник ГУЛАГа: Видео | Интервью | Проза | О Человеке | Цитаты.

СОУЧАСТИЕ В ПРАВЕ (Отрывок из книги)
«Государство есть соучастие в праве» Цицерон, «Трактат о республике».

ПРОЛОГ
- Магнитофон прескверный. Раз, два, три, четыре пять... Раз, два, три, четыре, пять... Давай попробуем. Говори что-нибудь.
- Давай. Это ты, Филимовыч? Алло, алло. Да. Да, я, Маврикиевна. Привет. Как ты там живешь? А я ведь в реанимации, и так, знаешь, по тебе истосковалась. Мне тут трубки всунули во все места, понимаешь? Нет, ты понимаешь? Я все грезила тобой. Да, когда трубки...
- Хулиган. Как ни странно, получается. Ты готов?
- Одну минутку, закурю.
- Приступим с Богом. Я включаю, Начинай...

... Итак, до моего освобождения оставалось несколько дней. Я считал уже не только дни, но и часы. Однако совсем расслабиться — боялся. Сколько я знал и видел людей, которые, как я, считали часы, и вдруг, в последние минуты срока, их вызывают не на освобождение, нет — им дают расписаться в новом сроке, без суда и следствия. Приходит бумажка: такому-то еще столько-то! Распишись!

Я не верил до тех пор, пока не пришел вертухай и не сказал:
- С вещами на вахту!
Это значит - на свободу! Я услышал это 16 мая 1952 года.

Странные чувства обуревают при этих долгожданных словах. Все внутри ликует: свобода! Я иду на свободу! Сейчас я оставлю навсегда этот лагерь и этих людей! Лагеря не жалко, а людей - очень. Расставаться с ними трудно. С ними сроднили общее горе и общие жизнь и смерть. И остающимся здесь - тяжко. У многих сроки, которым не видно конца - огромные. И моя радость подчеркивает и усиливает их безнадежность. Я много раз пережил ее, провожая тех, кому сказали: на вахту с вещами!.. И сам не чаял дождаться счастливого момента. Не чаял дожить до него.

Глаза тех, кто меня провожал, смотрели мне вслед, и взгляд их навек запечатлелся в моей душе. И когда я уже полной грудью вдохнул свободного воздуха, глаза эти продолжали смотреть глубоко во мне и жгли там тоской и болью.

Последний раз прохожу через вахту. В руках у сопровождающего солдата этапный формуляр: «Особые приметы: глаза серые большие, нос прямой крупный, губы толстые мясистые, уши прижаты, лоб низкий, волосы русые в рыжину, вьющиеся. Накормлен по котлу. Одет по сезону». И по диагонали красным карандашом: «Скользк на ногу!» Значит: смотри, конвой! Этот тип способен удрать!

А вот и удрал! Стою я на вахте - и нет формуляра! И шмона нет! И на прощание не заставляют приседать голышом. Свобода!

Вместе с другими освобожденными взбираюсь в грузовик. Машина трогается. Прощай, лагерь! Век бы тебя не знать!

... В Инте грузовик остановился у серого бревенчатого здания с вывеской: «Комендатура». Мы вошли в дом, бросили пожитки в угол и сели. Солдат ушел, забрав наши документы. Открылось окошечко, будто касса в кино. Из окошечка выкликают по фамилиям. Пришел и мой черед; Фамилия? Имя? Отчество? Статья? Срок? Год рождения? «Распишись!» Читаю лист: «Арцыбушев Алексей Петрович решением таким-то приговаривается к пожизненной (вечной) ссылке. Место ссылки - поселок Инта Коми АССР. Побег из ссылки карается 20 годами каторжных работ»

Расписываюсь. Дают синенький листок вместо паспорта. Вид на жительство с указанием, что я вечно ссыльный. Печать круглая. Подпись коменданта. Следующий!        

Вызывают в другую комнату. Тип в погонах - отдел кадров. Здесь трудоустраивают. Куда! На шахту№
Говорю:  
- Я художник. Очень прошу дать возможность устроиться на работу самому.    
Погоны неожиданно соглашаются
- Хорошо. Идите в дом культуры. Если возьмут, приходите, я дам направление.  
Схватил я свой чемодан и давай Бог ноги из комендатуры.
Вот он, дом с колоннами и с огромным портретом на фасаде отца родного, усы по метру! Лучистые, полные доброты и тепла глаза. В них - ум и гениальность. В них - мысли о каждом из нас и обо всем человечестве в целом. А на красном кумаче большими буквами: «Жить стало лучше, товарищи, жить стало веселее!». Под лучами этих вот глаз ходят миллионы людей в бушлатах с номерами на спине за тройными рядами колючей проволоки. А тот, кто не выжил под этим взглядом, не отшагал того, что по доброте душевной отвесил ему отец с биркой на большом пальце гниют где-то в тундре.

Директора Дома культуры не оказалось на месте, вместо него я говорил с его замом, женщиной. Она выслушала меня и сказала:

- Художник нам очень нужен, но нет такой штатной единицы. Есть место дворника, хотите? Будете числиться дворником, а работать художником. Ну... иногда подметете мостовую перед зданием.

Выбирая между шахтой и дворником я выбрал последнего с перспективой менять иногда метлу на кисть и обратно. Я написал заявление и стал дворником (жить стало лучше, товарищи, жить стало веселее!). Вышел из здания с колоннами и думаю: где голову преклонить на ночь? Где растянуться усталым телом? Встретил на улице старого лагерного парикмахера Попхадзе, такого же ссыльного, как я.

- Пошли ко мне, - предложил Попхадзе. - Найду тебе место.
- Спасибо. А где ты живешь?
Он рассказал, как найти в Шанхае его землянку, куда я и обещал прийти к вечеру.
А тут навстречу идет Фридрих Коек, эстонец.
- Привет, Лешка! Вышел?
- Вышел, вышел! А где тут можно пожрать? Пойдем, выпьем за свободу!

И мы пошли в интинский ресторан. Как, однако, за эти годы отвык я от нормального стола, тарелок, ложек. Все было ново! Заказали мы обед и водку. Налили себе в стаканы, не в уборной, а за столом, не напрягаясь, не боясь.

Я сказал:
- За тех, кто там.        

Мы выпили за оставшихся в зоне. За силу нашего сцепления в житейском море, за силу, без которой не победишь себя и гибель.
…….                      

... Великий князь интинский, полковник Халилов, лежал в больнице. И надоело ему смотреть из окна на пустую тундру, и он приказал поставить перед больницей скульптурные памятники Мечникову, Пирогову, Павлову, Сеченову и, конечно, великому Coco.. Не могли даже эти гиганты жить самостоятельно, без корифея всех времен и народов.

По Инте стали рыскать в поисках скульпторов, которые могли бы выполнить этот заказ, напали на меня, и я сразу согласился, потому что работа обещала быть интересной., Я подключил к этому делу недавно вышедшего на свободу Кирилла Ройтера. Нам с ним привезли несколько машин cиней глины, и мы начали создавать перечисленных мудрецов.

Когда мы подошли к стадии отливки фигур в гипсе, глаз КГБ уже не мог не присутствовать. Дело в том, что пустоты в отливках мы заполняли всякой ерундой, чтобы облегчить работу и не заливать слишком много гипса. Заталкивали туда пустые консервные банки, вшивые рубашки и так далее. А КГБ беспокоилось, чтобы не вложили туда какую-нибудь прокламацию или документы о нашем житье-бытье. Потому однажды нас посетил полковник КГБ Инта-уголь некто Жол-тиков с холеной ищейкой на поводу и начал нас прощупывать, кто мы и откуда, пытаясь залезть в наши лагерные души. А мы обрадовались возможности покурить и потрепаться. Полковник сказал вежливо:

-  Я, наверное, оторвал вас от работы.
Я сказал:
- Что вы, что вы, полковник, мы так рады.
Он посмотрел на меня уничтожающе:
- Знаем мы вашу радость.
И попал в точку.

Сделанные нами фигуры были установлены перед больницей на постаментах, а великий Coco лежал барельефом на клумбе, это было очень импозантно. Устанавливали мы все это ночью, когда КГБ спит, потому их брат не присутствовал, и мы с Кириллом с большим удовольствием обоссали сталинский барельеф. Это была наша маленькая личная месть.                                     

Заплатили нам очень мало, потому что не знали, по какой статье оплачивать такую работу. И получили мы как печники, сложившие печку. А работали несколько месяцев. Зато начальник жилотдела Инты Купленик, подрядивший нас на эту, работу, получил, от полковника Халилова благодарность. Впрочем, такой порядок в этих краях бы естествен и не вызывал удивления.                               

В Инте был ресторан, а в ресторане голые Стены. Директором был некто Кронштейн, и, я убедил его украсить стены моими работами. А вкусы у чекистов примерно одни: подай им «Аленушку», «Трех богатырей» Васнецова, шишкинских «Медведей в лесу» и перовских «Детей, бегущих от грозы». Я и предложил, согласно вкусам, все эти сюжеты. Кронштейн потёр руки и сказал:                 
- Валяй.                                    

- Пятьсот рублей за штуку.
- Шестьсот. Мне тоже деньги нужны.
За несколько ночей картины были готовы. Кронштейн стал смотреть их на просвет.
- Дырки! - закричал он возмущенно.- Их же шпаклевать надо!

Но деньги выдал, и я послал их Варе. Получив перевод, она купила билет до Инты. По ее телеграмме получив пропуск на вокзал, я ждал поезда, в котором ехала ко мне моя Варя. Снег был уже глубокий, и я держал под мышкой валенки для нее. Пришел поезд. Варюшка спрыгнула ко мне с подножки, я подхватил ее, скинул с нее туфельки и засунул ее ноги в валенки. И привез я Варю на водокачку, где мы жили с моим напарником Гулямом и где ждал нас праздничный ужин и бутылка водки. Свою кровать я занавесил какой-то тряпицей, а Гулям отправился сторожить депо. Так началась моя семейная жизнь. Моя новая жизнь в ссылке.

Варю страшно любили и звали декабристкой. Множество друзей посещало нашу водокачку, и наша веселость и радушие, занавеска и крысы способствовали быстрому зачатию. И тогда я стал задумываться о том, что надо строить дом.

Кругом расстилалась тундра - мхи, травы, болото. Возле депо расположилось несколько домиков, метрах в 200 была водокачка, и рядом с нею небольшой сосняк. Зимой он стоял в снегу и инее. Вот там-то, в «садах Черномора», как я прозвал это место, я и решил строить нам с Варей дом. Ночами не раз прикидывал - из чего? Тундра, значит, ни леса ни досок. Не было, конечно, и гвоздей. А главное - не было денег. И пришла мне в голову мысль строить из ящиков. На интинских складах этих ящиков были целые горы. Пошел я по складам подбирать ящики одного размера. Ящик стоил один рубль, мне могло понадобиться не менее 300 ящиков, но они давали и доски, и фанеру, и гвозди: я выбирал ящики из-под трикотажа а они изнутри обиты фанерой. Я продал костюм, кое-что, еще и купил ящики. Начал драть и прямить гвозди, Потихоньку площадку расчистил от снега, стал в мерзлоте ямки долбить кайлом. Под звездами и под луной, в сполыхах северного сияния строил я свой дом. И добро людское, объединявшее и поддерживавшее нас, обездоленных, сейчас же стало "оказывать себя: Видят люди: человек строится. Значит, надо помочь. Идет на шахту эшелон с крепёжным  лесом,  а  пути  совсем  рядом.  Слышу: ту-ту-ту-у-у - гудит паровоз. И с вагонов, как сиги, скатываются в снег бревна. Машу рукой: спасибо, брат!.. В деповской кузнице мне ковали скобы. Денег упаси Бог, чтобы взять.

- Что ты, какие деньги. Тащи скорей, пока не увидали, кому не надо.

Я на дежурстве в депо. Варя сидит одна, стучит кочергой по полу, гоняя крыс, и поет цыганские песни. С шумом распахивается дверь, и в клубах пара появляется совершенно незнакомая фигура.
 
- Кто тут строится? Принимай бревна.

Варя выбежала: стоит вагон, и с него сбрасывают кругляки. Кто такие? Кому сказать спасибо?

Связал я венец, на стульях из старых шпал поставил стойки. А верхний венец и стропила помогали мне ставить плотник Глебов, дед Максим, да парень молодой. Деньги.

- После отдашь. Когда построишь. А не отдашь не беда. Все так просто, без хитрости, без фальши. Добро на севере было особое: оно светилось. Я только счет в уме держал, кому и сколько должен. С миру по нитке - голому рубашка. Я помнил, что все эти ниточки - от сердца, не от избытка поданные.

Сделал мне Глебов рамы я окна, дверь .из досок сколотил. Теперь кончаю один. Руки мерзнут, гвозди прилипают к коже, с кровью их отдираю. Вот и стены, одна, другая. Скорее надо, скорее закрыться от пурги и ветра. Утром, когда прихожу, дома вроде и нет, так его заметает. Беру лопату, разгребаю снег и снова: тук-тук. Стучит топор. Щит к щиту растет стена. Сперва снаружи, потом изнутри. Между щитами шлак насыпаю. А шлаку много. Ребята из котельной прислали целую платформу.

В марте я уже крышу крыл и печку ставил. Сижу на крыше, стучу молотком, а из депо идет по путям знакомый машинист и кричит:

- Лешка! Слышишь, Лешка!..
- Что-о? - кричу.
- Сталин сдох! - раздается с путей. - Слезай на... с крыши!
- А черт с ним! - кричу в ответ. - Мне строить надо!..

Был тогда в поселке траурный митинг, музыка похоронная лилась изо всех мест, заключенные прятали глаза, чтобы не увидели их выражения вольные, а у тех были рожи скорбные. И скорбь эта усилилась после XX съезда.

Начальником депо в то время был еврей Наумчик. Он думал, что я тоже Абрамыч. А я не стал его разубеждать. Он был хороший малый, троцкист. Говорил мне:

- Что ты Арцыбушев - может быть. Что Алексей - куда ни шло. Но что ты Петрович - не поверю.

Вылез я как-то ночью в пургу на улицу - зги не видно. Сквозь мчащиеся вихри замечаю: два пульмана паровозик на путях поставил, свистнул и исчез во мгле. Я к вагонам и обомлел: Господи! Вагоны под этап, нары в два этажа. Доски! Пил и потолок моего дома. Доски! Я в депо за ломиком. Через час этапные вагончики были раскурочены, а доски в сугробах захоронены. Пурга за ночь намела на них снега метра на два.

Сделав это доброе дело, я заснул сном усталого праведника на столе начальника депо.

Просыпаюсь от пинка в спину. Открываю глаза -Наумчик.
- Спишь? - говорит.
- Да, - отвечаю. - А что?
- Идем и увидишь.

Выходим из депо, а там уже стоит куча дюжих чекистов, плечи в погонах по косой сажени. Собаки на своре на задние лапы встают и в вагончики заглядывают. Мат густой вместе с паром из начальственных уст валит. Ну, думаю, сейчас меня собачками затравят. Прикидываю в уме, какой, приблизительно срок намотают за мою ночную деятельность. Но иду спокойно, с кротким удивлением.

Наумчик к полковнику:
- Вот сторож. Но он сторожит в помещении. Подъездные пути стеречь он не обязан.

Ах, Наумчик, спасибо тебе! А тот продолжает:
- Надо было поставить меня в известность, что эти вагоны здесь оставят. Тогда бы я обязал сторожа за ними смотреть.

А я на собак поглядываю и от них сторонюсь, чтобы они чего не унюхали.

Полковник смотрит в задумчивости то на меня, то на Наума. И крыть, кроме как матушкой, нечем. Покрыл он ею нас обоих, и доски, и вагоны. А тут и паровозик: цок, цок. Подцепил вагончики и погнал их снова в ДОК (деревообделочный комбинат). Снова нары стелить. Этап ведь надо отправлять. План ведь.

Собаки, давясь от лая, потащили своих поводырей. Полковник, матерясь, удалился. Остались мы с Наумом. Стоим и молча думаем. Отдыхаем. Такую бурю пронесло.

- Это ты раскурочил? - спросил, наконец, Наум.
- Ага.
- Я так и думал. А где доски?
- Да мы на них стоим.

В конце марта задымила труба моего дома. И начались внутренние работы. Домик вышел на славу. Одолел я его! Одолел - миром. Все необходимое я сделал своими руками, с выдумкой, с юмором, с изюминкой, как с изюминкой была наша с Варей жизнь.

Но висели на мне кое-какие долги, и приходилось думать, как с этими долгами расплатиться. Однажды ночью мне пришла в голову счастливая мысль. Дождавшись утра, я взял имевшиеся в наличии деньги и пошел в поселок. По пути встретил Соломошу горбатенького, с которым познакомился в лагере.
- Соломоша, пойдем со мной в аптеку.
- Зачем?

Я протянул ему деньги:
- Купишь мне сотню презервативов.
- Так много?

Я уверенно говорю:
- Да.

Пришли в аптеку. Соломоша продавщице:
- Дайте мне сотню презервативов.

Та воззрилась на него с удивлением.
- Я в командировку еду, - пояснил он.

Тут подошел я:
- И мне дайте сотню. Раз он столько взял. Мы вместе едем.

Получив две сотни презервативов, я пришел домой и начал соображать, чем их можно выкрасить. Попробовал разные краски и нашел. И стали у меня получаться шарики, зеленые, красные, синие. Я вырезал из картошки печаточку в виде звездочки и бронзой по надутому шару ставил эти завлекательные звездочки.

Была весна, выдался ясный теплый день. В такие дни все улицы Инты переполнены народом. Чекисты и чекистские дамы фланируют, наслаждаясь весенней погодой: Блестят сапоги и отожравшиеся рожи.

А я отправился в дом спорта, мой безрукий приятель позволил мне открыть биллиардную и в ней я начал надувать выкрашенные презервативы, превращая их в шарики. Надув 20-30 штук, я выходил на улицу и моментально их распродавал. Не хватало рук отрывать нитки. Продавал я их по пять рублей. Когда я уходил с пустой палкой в биллиардную, чтобы надуть очередную партию, покупатели с пятью рублями в руках ждали меня на улице. Торговля шла невероятно бойко.

Когда я распродал одну из последних партий, ко мне подошел милиционер:
- Почем торгуешь?
- По пять рублей, с тебя дороже.
- Ты откуда приехал?

Я сказал:
- Беда в том, что я не могу уехать.
- Это не порядок - детскими сосками торговать. Забирай свое барахло и идем.
Пришли мы в отделение.
- Развязывай.

Я еще в дороге обдумал, как мне поступить. По команде «Развязывай!» зажег спичку и поднес ее к связке. Пух! Пух! Громко лопнули шарики.

Милиционер недоуменно на меня посмотрел:
- Ты что делаешь? Я же сказал: развязывай и уходи.
Пронесло.
- Это маленький фейерверк в вашу честь.

Когда я вышел на улицу, дело уже близилось к вечеру. Улицы были полны теми же напыщенными рожами, а вот с шариками произошла некая метаморфоза: все они потихоньку спускали воздух, и каждый ребенок нес теперь очень большой, красный, синий или зеленый лашадиный член, на котором блистали звездочки. Я подумал: так вам, гады, и нужно.

B тот вечер мы устроили прекрасный сабантуй. Я рассчитался с долгами и нам еще хватило попьянствовать, пропивая презервативы.

Варя не имела права работать в Инте, потому что не выписалась из Москвы. Марина была искусственница, и на 300 рублей зарплаты деповского сторожа прожить не представлялось возможным. Молока в Инте не было, так что Марина росла на отварах и овсяной каше. Тут освободилось место машиниста парокотельной и Наумчик сказал мне: «Подавай заявление».

Я написал заявление начальнику транспортного отдела, описав свои материальные трудности. А начальник - старый чекист Певзнер.

- Мне некогда читать твои заявления! - заорал он. - Скажи сам и покороче. Я сказал короче.
- Никуда я тебя не переведу. Не хочешь работать сторожем, я передам тебя в отдел кадров.
- Что же мне, под паровоз бросаться?
- Это твое дело.
Я сказал:
- Ну так, мать твою, мое заявление будет у Хрущева.

Хлопнул дверью так, что все вожди на стенах подпрыгнули, пришел домой и написал письмо Хрущеву: «Уважаемый Никита Сергеевич! Посылаю Вам заявление, которое я подал на имя начальника транспортного отдела тов. Певзнера. Тов. Певзнер не потрудился мое заявление прочитать. Между тем, будучи вечным поселенцем, я не лишен гражданских прав, хочу нормально трудиться и иметь возможность обеспечивать свою семью. Прошу Вашего немедленного вмешательства».

Прошло некоторое время, и Наумчик говорит:
- Слушай, ты никуда не писал?             

Я говорю:
- А что?
- Какая-то возня происходит, меня вызывали, о тебе спрашивали.

И вот ко мне в дом приходит комиссия.
- Хотим посмотреть, как вы живете.
- Смотрите.
- А у вас тепло.
- Угля хватает. Зато посмотрите, что я ем и чем моя девочка питается.
- А это кто у вас?
- Товарищ освободился. Идти ему пока некуда.
- Так вы квартиранта держите?
- Мы со своих не берем. Помогаем друг другу и все.

А потом вызывает меня секретарь парторганизации депо. Вижу, лежит перед ним мое письмо Хрущеву, конверт из ЦК.
- Вы писали?
- Я.

На письме резолюция: «Направляем письмо тов. Арцыбушева. Просим разобраться и ответить по существу дела».

Инта дает такой ответ: «Арцыбушев, негодяй и мерзавец, был осужден по статье такой-то. Живет в собственном доме, при строительстве которого транспортное управление всячески ему помогало. Держит жильца, с которого взимает плату. Материальное положение семьи Арцыбушева тяжелое. Но в настоящее время тов. Арцыбушев учится на курсах машинистов парокотельной и после их окончания будет соответствующим образом трудоустроен».

Я говорю:
- Вашу галиматью подписывать не буду. Где накладные, что мне помогали? Где доказательства, что мне платят за квартиру? И ни на каких курсах я не учусь. То, что вы прочитали, есть обсирание и ложь. Будьте здоровы.

И ушел. А без моей подписи послать в Москву ответ невозможно. Крутились эти деятели крутились, и написали другое заключение: «Тов. Арцыбушев живет в доме, который построил на собственные средства, материальное положение семьи тяжелое при окладе сторожа котельной в 300 рублей, единственном доходе».

Проходит месяц, два - никакого ответа. Иду к секретарю парторганизации.
- Сколько можно ждать?
- А вы еще не трудоустроены? - удивляется он. Берет трубку и звонит в отдел кадров.

- Немедленно! Машинистом парокотельной. 1200, с завтрашнего дня.
На прощание подает мне руку:
- Если у вас возникнут затруднения, не обращайтесь в ЦК, а приходите прямо ко мне. Мы здесь на то и существуем, чтобы защищать интересы рабочего класса.

Я говорю:
- Я всю жизнь это понимал. Только так на вас и смотрел.

И стал я машинистом парокотельной.

На два года позже меня, в 1954 году, освободился Коленька и попал в ссылку в Печоры. Я из Инты стал хлопотать о его переводе к нам. Он был инвалид, гипертоник, и я добился своего. Оформил его документы, съездил за ним а Печоры и стали мы жить вместе: Варюшка, Маринка, Коленька и я. Летом я для Коленьки пристроил к дому еще одну комнату. Коленька в свое время кончил консерваторию и владел 20-ю иностранными языками. Он начал давать частные уроки и прилично зарабатывал.

А тут потянулись, поползли слухи, волною катятся. Есть, мол, указание - ссылку отменить. Да местное начальство держит его в тайне, чтобы массовое бегство не началось: шахтам нужна рабсила.

Известный съезд уже прошел, людей освобождали пачками, однако, край ссыльных никто не трогал, потому что считалось, что мы на воле. Были и нам послабления: в комендатуре мы уже не отмечались и ходили куда угодно.

Думал я думал и решился: продал дом, заколотил в ящик самое необходимое и переселился в дом к моему приятелю Гарику. Валяемся мы там на полу, как на вокзале, а слухи ходят уже во всю. Но в комендатуре - ни гу-гу, на вопросы о ссылке комендант отвечает невнятно. Ломаю я голову: как выцарапать у коменданта мой паспорт. У ссыльных ведь на было паспортов, а была справка, что такой-то находится в ссылке там-то. А без паспорта - не уедешь. И вот как я поступил: получил на работе полный расчет и купил на вокзале три билета до Москвы. Прихожу домой и говорю Коленьке:

- Вставай, идем.
- Куда? - спрашивает он.

- В комендатуру. Я с них паспорта выжимать буду. А ты молчи, язык на плечо вывали и слюни пускай. Если что спросят - мычи.

И вот мы у коменданта. Я - решительно:

- Я завтра с семьей уезжаю в Москву.- Показываю билеты.-Если вы мне сейчас паспорта не выдадите, пришлите мне его в Москву по такому-то адресу.

Комендант опешил:
- Как это так?
- А как слышите. У вас давно есть указание нам паспорта выдавать. Ссылка с нас снята. Видите, человек в параличе, - на Коленьку указываю, - ему здешний климат вреден. Он может тут у вас скончаться. Комендант:

- Ну и х... с ним.
Я как заору:
- Это с тобой х...! Сталинские времена кончились, слышишь? Давай паспорта или я без них уеду.
- Ладно, не ори. Показывай справку.

И выписал он нам с Коленькой два паспорта, ему и мне. Тогда еще ихнего брата можно было взять за горло, они еще пугливыми были после смерти гениального Coco.

На следующий день утром мы уже сидели в поезде Воркута-Москва. Стоял апрель. Минуло десять лет с тех пор, как я перестал быть свободным. И вырвал мою долгожданную свободу чуть ли не силой. Поезд мчит меня на юг. Вот и тундра кончилась. Печора, Кожва, Ухта, Княжпогост остались позади. А я сплю на полке под стук колес и думаю: не умер, и даже не искалечен!.. Хорошо, хорошо.

В Котласе проснулся и вдруг слышу: грачи кричат! Я с такой радостью закричал: «Грачи, грачи!» Десять лет я их не слышал! Они же в Заполярье не долетают...

Арцыбушев А. П. Соучастие в праве : (Отрывок из книги) / послесл. Т. В. Тигонен // Уроки гнева и любви : Сб. воспоминаний о годах репрессий (20-е - 80-е гг.). Вып. 4 / сост. и ред. Т. В. Тигонен. - СПб., 1993. -  С. 236-264.

Источник:  www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/?t=page&num=12168 .


О Человеке: Татьяна Васильева, Ирина Елисеева о А.П. Арцыбушеве

Алексей Петрович АРЦЫБУШЕВ (род. 1919) - художник, писатель, узник ГУЛАГа: Видео | Интервью | Проза | О Человеке | Цитаты.

Как говорит о себе Алексей Петрович, он простой человек, а вся его жизнь состоит из удивительных событий, произошедших по милости Божьей, по ходатайству Божьей Матери и прп. Серафима Саровского, который был как будто членом их семьи. Встреча с Алексеем Петровичем открывает человека другой, досоветской эпохи, поэтому во время общения с ним, ощущается, насколько велик тот духовный и культурный разрыв, который отделяет нас от людей, живших в начале XX в.

Закваску веры Алексей Петрович получил в Дивеевском монастыре, «у стен» которого он родился в 1919 году. Его дед Петр Михайлович Арцыбушев был нотариусом Его Величества, и много благодетельствовал Дивеевской обители. Уйдя в отставку, купил дом в селе Дивеево, некогда принадлежавший Михаилу Васильевичу Мантурову. Второй дедушка Хвостов Александр Алексеевич, был министром юстиции и внутренних дел в правительстве Государя Императора Николая II. Обе семьи, по линии отца и матери, отличались благочестием, отсутствием светскости и даже слыли из-за этого в дворянской среде «белыми воронами». Про деда и бабку Арцыбушевых, когда они еще жили в Петербурге, говорили: «Все на бал, а Арцыбушевы в церковь».

Отец Арцыбушева умер, когда мальчику было три года. Овдовев в 24 года и оставшись с двумя детьми, его мама приняла тайный постриг в Даниловском монастыре с именем Таисия. На монашество ее благословил старец Алексий Зосимовский, а духовным наставником ее был архимандрит Серафим (Климков), в схиме Даниил. В Дивееве ее духовным отцом был владыка Серафим (Звездинский), у которого семилетний Алеша был посошником. Благодаря монахине Таисии до нас дошли проповеди владыки Серафима о Божественной Литургии, сказанные им в ссылке в Дивеево, а также записки об о. Серафиме (Климкове), ссыльном архимандрите Даниловского монастыря. Алексей Петрович свидетельствует, что это были духовно прозорливые люди. В те времена о. Серафим говорил, что скоро в монастырях ничего не будет, кроме работы.

Таисия (Арцыбушева) стала монахиней в миру, решив отдать свою жизнь целиком служению Христу. Ее церковная жизнь проходила в кругу «непоминающих», в «потаенной», как ее называет Алексей Петрович, церкви. Ее составляли священники и их паства, которые не приняли декларацию митр. Сергия (Страгородского) 1927 года и ушли в подполье, совершая богослужение в частных домах в самой простой обстановке. По свидетельству Алексея Петровича, «потаенщики» или «тихвинцы» (по имени патриарха Тихона) не учиняли раскола, и не препятствовали никому из верующих ходить в храмы к священникам, принявшим декларацию и признавших митр. Сергия местоблюстителем патриаршего престола. Про «непоминающих» священников и епископов Алексей Петрович говорит: «Это было самое духовное духовенство». Хотя священники и жили под угрозой получить пулю в лоб, а их паства - попасть в лагеря, они не боясь ни смерти, ни лишений, ежедневно совершали богослужения.

Материнская любовь монахини Таисии, мудрость в вопросах воспитания и подвиг веры заложили в Алексее Петровиче тот стержень, благодаря которому ему самому удалось пройти лагеря и после многих искушений и падений снова вернуться к Богу и в Церковь. Он перенял у мамы принцип: пусть я лучше умру, но никто не сядет из-за меня, - и исполнил его. Кроме того, у матери Арцыбушев научился азам медицины, и, работая по дерзновению в лагере фельдшером, помогал тяжело больным и умирающим в условиях отсутствия даже простейших лекарств.

Алексей Петрович давно живет в уединении, в своем доме под Можайском, и до сих пор, несмотря на 92-летний возраст, сильно ослабленный слух, плохое зрение, больные ноги ежевоскресно служит алтарником в местном храме. К нему на беседы приезжают московские священники, с его мнением в церкви считаются. А сам он говорит, что сейчас в нем живет его мать, умершая при неясных обстоятельствах в 47 лет. По его рассказам, она была человеком, который, работая в туберкулезном диспансере с риском заразиться самому, открыто молился за умирающих, облегчая их страдания, покупал и продавал дома, переезжая с места на место, спасая «потаенного» батюшку от ареста, выбегая из горящего дома, хватал не «шмотки», а иконы. Для Алексея Петровича, да и для нас это опыт крестоношения. «Вера - это постоянная борьба с самим собой», - говорит Алексей Петрович, сетуя на то, что церковная жизнь сейчас зачастую приобретает лишь внешние формы, заботясь больше о вопросах, с какой стороны кусать просфорку.

Сейчас самая большая боль и забота Алексея Петровича - это принцип канонизации новомучеников и исповедников российских. Недавно он опубликовал в Интернете письмо к патриарху Кириллу, в котором написал, что принимать решение о канонизации на основании следственных дел нельзя, потому что они лжесвидетельствуют о жизни пострадавших за веру. «Канонизировать новомучеников по протоколам следствия - это значит искать врагов, поступать как инквизиция», — со свойственной ему прямотой утверждает Арцыбушев. К арестованным применялись настолько жестокие и изнуряющие методы допросов, что доведенные до отчаяния и лишенные сил, они могли подписывать какие угодно протоколы, вкладываемые затем в сфабрикованные против них дела. О том, что такое допросы, Арцыбушев знает не понаслышке. В 1946 году его арестовали как входящего в круг знакомых «подпольного» священника о. Владимира Криволуцкого и осудили на шесть лет лагерей.

Алексей Петрович говорит, что чем дольше он живет, тем более явственным становится для него опыт жизни по вере, свидетелем которого он был в детстве. Он видит своей задачей сохранить память о тех людях, которых Господь дал ему в учителя, поэтому делает усилия, несмотря на преклонный возраст, чтобы встречаться с людьми, писать и издавать книги.

Из письма Святейшему Патриарху Алексея Петровича Арцыбушева, художника, 1919 г.р.


Как у меня, так и у многих людей прошедших через жернова сталинских репрессий, некоторые методы работы Комиссии по канонизации новомучеников при Священном Синоде Русской Православной Церкви вызывают недоумение и несогласие. С нашей точки зрения абсолютно недопустимо принимать решения о прославлении исповедников прошедших допросы ОГПУ-НКВД-МГБ на основании протоколов допросов и следственных дел. Это недопустимо для принятия решений о святости новомучеников. По архивным материалам следствия достоинство или не достоинство поведения того или иного подсудимого невозможно установить, и вот почему:

С момента ареста и на протяжении всех месяцев следствия, человека доводили до состояния невменяемости всевозможными методами. После 12-часовых ночных допросов в течение 3-4 недель, без права спать днем, человек мог быть духовно и психологически сломлен. Нужно иметь в виду и те физические пытки, которые применялись к тем, кто не желал подписывать протоколы: карцеры с холодной водой по колено, отбивали почки, топтали сапогами, выбивали зубы, подмешивали в баланду транквилизаторы, лишавшие человека энергии сопротивления. Неудивительно ли, что при этом человек часто подписывал протоколы допроса, не читая. А следователям это давало возможность фальсифицировать все показания подследственного по своему усмотрению.

Главной задачей карательных органов тех времен было состряпать дело на ни в чем не повинного человека и лишить его не только жизни, но и собственного достоинства. В особенности это практиковалось в отношении священнослужителей. В протоколах допросов священнослужителей, а также мирян и монашествующих, могут быть «отречения от Бога и от сана», называния имен и «свидетельство против них» и другие угодные следователям «признания», которых не было. Я знаю, как это делалось. Со мною всё это пытались проделать, но я был молод и сумел не подписать лжи. Я один из свидетелей этих преступлений против человечности, против достоинства и чести личности, и я свидетельствую: протоколы допросов НЕ МОГУТ БЫТЬ ПРИНЯТЫ ЦЕРКОВЬЮ КАК ДОСТОВЕРНЫЙ ДОКУМЕНТ! Материалам следствия нельзя верить!

Я понимаю, что следственные дела необходимо изучать, и принимать «их к сведению», но на их основании нельзя принимать решений о достоинстве или не достоинстве подвижников и исповедников быть причисленными к лику новомучеников.

Мне представляется, что члены синодальной комиссии не могут забывать о применявшихся тогда, в годы гонений, пытках и фальсификациях, когда рассматривают дела тех исповедников, которые прошли через следственные органы НКВД. Если члены КОМИССИИ прошли бы через эти «круги ада», то они бы себя канонизировали безоговорочно и прижизненно. А пока, комиссия не допустила бы в рай: разбойника «благоразумного», изучив его «разбойное досье»; мученика Вонифатия, который до мученической кончины жил блудно. Не было бы у нас 40 мучеников, а было бы - только 39, потому что одного струсившего заменил конвоир, ведший их на мучение. Конвоир-мучитель стал сороковым мучеником. Таких примеров можно найти много среди мучеников времен гонений на христианство. Человек, отдавший свою жизнь за веру во Христа, своей кровью «искупает» грехи всей жизни. Признавая это, Церковь на могилах их служила Литургию. Так почему же сейчас комиссия по канонизации, рассматривая архивы дьявольской власти, лживые от начала до конца, доверяет им?

К примеру: архиепископ Серафим (Звездинский) - достоин, а архиепископ Арсений (Жадановский) - не достоин, «плохо вел себя на следствии»; архиепископ Федор (Поздеевский), «Даниловский», как мы его называли, расстрелянный как и все, НЕ достоин, по архивным материалам КГБ. Священники Михаил Шик, Сергий Сидоров и иеромонах Андрей (Эльбсон) лежат в бутовских рвах вместе со священником Петром Петриковым. Но - сщмч. Петр Петриков - достоин, а оо. Михаил, Сергий и Андрей - нет. Это, по мнению комиссии, а любви Божьей также? Выходит, Владыка, что мы предлагаем Богу святых, а не Он нам?!

Схиархимандрит Даниил (Климков), был представлен на канонизацию и отвергнут комиссией со странной, сталинских времен, формулировкой «не достоин, как изменник родины». Невольно спрашиваешь себя - комиссия при Синоде, или... ?

В 1941 году из Вереи, оккупированной немцами, о. Даниил Климков ушел к себе на родину в г. Львов, где служил в православном храме. При отступлении немцев, он не ушел на запад, а как русский священник, остался, и был тут же арестован и приговорён к 10 годам «за измену родине». А где сама измена? И Верея и Львов были городами СССР. Нет измены, так почему же её нашла комиссия? По архивным формулировкам КГБ сталинских времен, уничтоживших миллионы ни в чем не повинных людей, а также «бесчисленное» количество русского духовенства?!

Ваше Святейшество, я поднимаю перед Вами не вопросы частного плана, а вопросы жизни Церкви, Которой, к нашей радости, Вы есть Первоиерарх. Вопрос этот, видимо, можно сформулировать так: каковы методы и практика рассмотрения дел исповедников Русской Православной Церкви.

С глубоким уважением, Алексей Арцыбушев

Авторы: Татьяна Васильева, Ирина Елисеева
Фото Кирилла Мозгова
Источник:  predanie.org .  


Алексей Петрович АРЦЫБУШЕВ: цитаты

Алексей Петрович АРЦЫБУШЕВ (род. 1919) - художник, писатель, узник ГУЛАГа: Видео | Интервью | Проза | О Человеке | Цитаты.

***
Оглядываясь на свою жизнь, я вижу, что вся она - сплошное чудо Божие, милость Божия, несмотря на тяжкие времена и тяжкие падения. Во всех превратностях моей жизни милосердия двери за чьи-то молитвы открывались предо мною…

***
«Человек верующий знает, куда и к Кому он уходит. Он идет на освобождение».

***
«У каждого человека - своя судьба, свое место и время рождения. У каждого человека - свой жизненный путь, который он должен пройти в этом мире. У одних он очень короткий, у других - длинный. Но у каждого человека, пришедшего в сей мир, есть свое назначение, свой предопределенный Богом путь, от которого как бы он ни старался уклониться, но пройти его должен. Это особенно становится ясно, когда, прожив большую жизнь, оглядываешься на пройденный путь и видишь его как бы с птичьего полета, охватывая целиком, без остатка. И тогда увидишь Божественную руку, что вела тебя и ведет через все испытания жизни»


 Карта сайта

Анонсы




Персоны

АВЕРИНЦЕВ АРАБОВ АРХАНГЕЛЬСКИЙ АСТАФЬЕВ АХМАТОВА АХМАДУЛИНА АДЕЛЬГЕЙМ АЛЛЕГРИ АЛЬБИНОНИ АЛЬФОНС АЛЛЕНОВА АКСАКОВ АРЦЫБУШЕВ АДРИАНА БУНИН БЕХТЕЕВ БИТОВ БОНДАРЧУК БОРОДИН БУЛГАКОВ БУТУСОВ БЕРЕСТОВ БРУКНЕР БРАМС БРУХ БЕЛОВ БЕРДЯЕВ БЕРНАНОС БЕРОЕВ БРЭГГ БУНДУР БАХ БЕТХОВЕН БОРОДИН БАТАЛОВ БИЗЕ БРЕГВАДЗЕ БУЗНИК БЛОХ БЕХТЕРЕВА БУОНИНСЕНЬЯ БРОДСКИЙ БАСИНСКИЙ БАТИЩЕВА БАРКЛИ БОРИСОВ БУЛЫГИН БОРОВИКОВСКИЙ БЫКОВ БУРОВ БАК ВАРЛАМОВ ВАСИЛЬЕВА ВОЛОШИН ВЯЗЕМСКИЙ ВАРЛЕЙ ВИВАЛЬДИ ВО ВОЗНЕСЕНСКАЯ ВИШНЕВСКАЯ ВОДОЛАЗКИН ВОЛОДИХИН ВЕРТИНСКАЯ ВУЙЧИЧ ГАЛИЧ ГЕЙЗЕНБЕРГ ГЕТМАНОВ ГИППИУС ГОГОЛЬ ГРАНИН ГУМИЛЁВ ГУСЬКОВ ГАЛЬЦЕВА ГОРОДОВА ГЛИНКА ГРАДОВА ГАЙДН ГРИГ ГУРЕЦКИЙ ГЕРМАН ГРИЛИХЕС ГОРДИН ГРЫМОВ ГУБАЙДУЛИНА ГОЛЬДШТЕЙН ГРЕЧКО ГОРБАНЕВСКАЯ ГОДИНЕР ГРЕБЕНЩИКОВ ДЮЖЕВ ДЕМЕНТЬЕВ ДЕСНИЦКИЙ ДОВЛАТОВ ДОСТОЕВСКИЙ ДРУЦЭ ДЕБЮССИ ДВОРЖАК ДОНН ДУНАЕВ ДАНИЛОВА ДЖОТТО ДЖЕССЕН ЖУКОВСКИЙ ЖИДКОВ ЖУРИНСКАЯ ЖИЛЛЕ ЖИВОВ ЗАЛОТУХА ЗОЛОТУССКИЙ ЗУБОВ ЗАНУССИ ЗВЯГИНЦЕВ ЗОЛОТОВ ИСКАНДЕР ИЛЬИН КАБАКОВ КИБИРОВ КИНЧЕВ КОЛЛИНЗ КОНЮХОВ КОПЕРНИК КУБЛАНОВСКИЙ КУРБАТОВ КУЧЕРСКАЯ КУШНЕР КАПЛАН КОРМУХИНА КУПЧЕНКО КОРЕЛЛИ КИРИЛЛОВА КОРЖАВИН КОРЧАК КОРОЛЕНКО КЬЕРКЕГОР КРАСНОВА ЛИПКИН ЛОПАТКИНА ЛЕВИТАНСКИЙ ЛУНГИН ЛЬЮИС ЛЕГОЙДА ЛИЕПА ЛЯДОВ ЛОСЕВ ЛИСТ ЛЕОНОВ МАЙКОВ МАКДОНАЛЬД МАКОВЕЦКИЙ МАКСИМОВ МАМОНОВ МАНДЕЛЬШТАМ МИРОНОВ МОТЫЛЬ МУРАВЬЕВА МОРИАК МАРТЫНОВ МЕНДЕЛЬСОН МАЛЕР МУСОРГСКИЙ МОЦАРТ МИХАЙЛОВ МЕРЗЛИКИН МАССНЕ МАХНАЧ МЕЛАМЕД МИЛЛЕР МОЖЕГОВ МАКАРСКИЙ МАРИЯ НАРЕКАЦИ НЕКРАСОВ НЕПОМНЯЩИЙ НИКОЛАЕВА НАДСОН НИКИТИН НИВА ОКУДЖАВА ОСИПОВ ОРЕХОВ ОСТРОУМОВА ОБОЛДИНА ОХАПКИН ПАНТЕЛЕЕВ ПАСКАЛЬ ПАСТЕР ПАСТЕРНАК ПИРОГОВ ПЛАНК ПОГУДИН ПОЛОНСКИЙ ПРОШКИН ПАВЛОВИЧ ПЕГИ ПЯРТ ПОЛЕНОВ ПЕРГОЛЕЗИ ПЁРСЕЛЛ ПАЛЕСТРИНА ПУЩАЕВ ПАВЛОВ ПЕТРАРКА ПЕВЦОВ ПАНЮШКИН ПЕТРЕНКО РАСПУТИН РЫБНИКОВ РАТУШИНСКАЯ РАЗУМОВСКИЙ РАХМАНИНОВ РАВЕЛЬ РАУШЕНБАХ РУБЛЕВ РЕВИЧ РУБЦОВ РАТНЕР РОСТРОПОВИЧ РОДНЯНСКАЯ СВИРИДОВ СЕДАКОВА СЛУЦКИЙ СОЛЖЕНИЦЫН СОЛОВЬЕВ СТЕБЛОВ СТУПКА СКАРЛАТТИ САРАСКИНА САРАСАТЕ СОЛОУХИН СТОГОВ СОКУРОВ СТРУВЕ СИКОРСКИЙ СУИНБЕРН САНАЕВ СИЛЬВЕСТРОВ СОНЬКИНА СИНЯЕВА СТЕПУН ТЮТЧЕВ ТУРОВЕРОВ ТАРКОВСКИЙ ТЕРАПИАНО ТРАУБЕРГ ТКАЧЕНКО ТИССО ТАВЕНЕР ТОЛКИН ТОЛСТОЙ ТУРГЕНЕВ ТАРКОВСКИЙ УЖАНКОВ УМИНСКИЙ ФУДЕЛЬ ФЕТ ФЕДОСЕЕВ ФИЛЛИПС ФРА ФИРСОВ ФАСТ ФЕДОТОВ ХОТИНЕНКО ХОМЯКОВ ХАМАТОВА ХУДИЕВ ХЕРСОНСКИЙ ХОРУЖИЙ ЦВЕТАЕВА ЦФАСМАН ЧАЛИКОВА ЧУРИКОВА ЧЕЙН ЧЕХОВ ЧЕСТЕРТОН ЧЕРНЯК ЧАВЧАВАДЗЕ ЧУХОНЦЕВ ЧАПНИН ЧАРСКАЯ ШЕВЧУК ШУБЕРТ ШУМАН ШМЕМАН ШНИТКЕ ШМИТТ ШМЕЛЕВ ШНОЛЬ ШПОЛЯНСКИЙ ШТАЙН ЭЛГАР ЭПШТЕЙН ЮРСКИЙ ЮДИНА ЯМЩИКОВ