О ПроектеАпологетикаНовый ЗаветЛитургияПроповедьГалереиМузыкальная коллекцияКонтакты

Алфавитный указатель:

АБВГ
ДЕЖЗ
ИКЛМ
НОПР
СТУФ
ХЦЧШ
ЩЭЮЯ


Все имена на сайте

Все имена на сайте

АВЕРИНЦЕВ Сергей Сергеевич
АДАМОВИЧ Георгий Викторович
АРАБОВ Юрий Николаевич
АРХАНГЕЛЬСКИЙ Александр Николаевич
АСТАФЬЕВ Виктор Петрович
АХМАТОВА Анна Андреевна
АХМАДУЛИНА Белла Ахатовна
АДЕЛЬГЕЙМ Павел Анатольевич (протоиерей)
АНТОНИЙ [Андрей Борисович Блум] (митрополит)
АЛЕШКОВСКИЙ Петр Маркович
АЛЛЕГРИ Грегорио
АЛЬБИНОНИ Томазо
АЛЬФОНС X Мудрый
АМВРОСИЙ Медиоланский
АФОНИНА Сайда Мунировна
АРОНЗОН Леонид Львович
АМИРЭДЖИБИ Чабуа Ираклиевич
АРТЕМЬЕВ Эдуард Николаевич
АЛДАШИН Михаил Владимирович
АНДЕРСЕН Ларисса Николаевна
АНДЕРСЕН Ханс Кристиан
АЛЛЕНОВА Ольга
АНФИЛОВ Глеб Иосафович
АПУХТИН Алексей Николаевич
АФАНАСЬЕВ Леонид Николаевич
АКСАКОВ Иван Сергеевич
АНУФРИЕВА Наталия Даниловна
АРЦЫБУШЕВ Алексей Петрович
АНСИМОВ Георгий Павлович
АДРИАНА (монахиня) [Наталия Владимировна Малышева]
АЛЬШАНСКАЯ Елена Леонидовна
АРХАНГЕЛЬСКАЯ Анна Валерьевна
АЛЕКСЕЕВ Анатолий Алексеевич
АРКАДЬЕВ Михаил Александрович
АЛЕКСАНДРОВ Кирилл Михайлович
АРБЕНИНА Диана Сергеевна
АРШАКЯН Лев (иерей)
АБЕЛЬ Карл Фридрих
АЛФЁРОВА Ксения Александровна
БАЛЬМОНТ Константин Дмитриевич
БУНИН Иван Алексеевич
БЕХТЕЕВ Сергей Сергеевич
БИТОВ Андрей Георгиевич
БОНДАРЧУК Алёна Сергеевна
БОРОДИН Леонид Иванович
БУЛГАКОВ Михаил Афанасьевич
БУТУСОВ Вячеслав Геннадьевич
БОНХЁФФЕР Дитрих
БЕРЕСТОВ Валентин Дмитриевич
БРУКНЕР Антон
БРАМС Иоганнес
БРУХ Макс
БЕЛОВ Алексей
БЕРДЯЕВ Николай Александрович
БЕРЕЗИН Владимир Александрович
БЕРНАНОС Жорж
БЕРОЕВ Егор Вадимович
БРЭГГ Уильям Генри
БУНДУР Олег Семёнович
БАЛАКИРЕВ Милий Алексеевич
БАХ Иоганн Себастьян
БЕТХОВЕН Людвиг ван
БОРОДИН Александр Порфирьевич
БАТАЛОВ Алексей Владимирович
БЕНЕВИЧ Григорий Исаакович
БИЗЕ Жорж
БРЕГВАДЗЕ Нани Георгиевна
БУЗНИК Михаил Христофорович
БОРИСОВ Александр Ильич (священник)
БЛОХ Карл
БУЛГАКОВ Артем
БЕГЛОВ Алексей Львович
БЕХТЕРЕВА Наталья Петровна
БЕРЯЗЕВ Владимир Алексееич
БУОНИНСЕНЬЯ Дуччо ди
БРОДСКИЙ Иосиф Александрович
БАКУЛИН Мирослав Юрьевич
БАСИНСКИЙ Павел Валерьевич
БУКСТЕХУДЕ Дитрих
БУЛГАКОВ Сергий Николаевич (священник)
БАТИЩЕВА Янина Генриховна
БИБЕР Генрих
БАРКЛИ Уильям
БЕРХИН Владимир
БОРИСОВ Николай Сергеевич
БУЛЫГИН Павел Петрович
БОРОВИКОВСКИЙ Александр Львович
БЫКОВ Дмитрий Львович
БАЛАЯН Елена Владимировна
БИККУЛОВА Алёна Алексеевна
БЕЛАНОВСКИЙ Юрий Сергеевич
БУРОВ Алексей Владимирович
БАХРЕВСКИЙ Владислав Анатольевич
БАШУТИН Борис Валерьевич
БЕРЕЗОВА Юлия
БАБЕНКО Алёна Олеговна
БУЦКО Юрий Маркович
БОЛДЫШЕВА Ирина Валентиновна
БАК Дмитрий Петрович
БЕЛЛ Роб
БИБИХИН Владимир Вениаминович
БАРТ Карл
БУДЯШЕК Ян
БАЙТОВ Николай Владимирович
БАТОВ Олег Анатольевич (протоиерей)
БЕНИНГ Симон
БАЛТРУШАЙТИС Юргис Казимирович
БЕЛЬСКИЙ Станислав
БЕЛОХВОСТОВА Юлия
БЕЖИН Леонид Евгеньевич
БИРЮКОВА Марина
БОЕВ Пётр Анатольевич (иерей)
БЫКОВ Василь Владимирович
ВАРЛАМОВ Алексей Николаевич
ВАСИЛЬЕВА Екатерина Сергеевна
ВОЛОШИН Максимилиан Александрович
ВЯЗЕМСКИЙ Юрий Павлович
ВАРЛЕЙ Наталья Владимировна
ВИВАЛЬДИ Антонио
ВО Ивлин
ВОРОПАЕВ Владимир Алексеевич
ВИСКОВ Антон Олегович
ВОЗНЕСЕНСКАЯ Юлия Николаевна
ВИШНЕВСКАЯ Галина Павловна
ВИЛЕНСКИЙ Семен Самуилович
ВАСИЛИЙ (епископ) [Владимир Михайлович Родзянко]
ВОЛКОВ Павел Владимирович
ВЕЙЛЬ Симона
ВОДОЛАЗКИН Евгений Германович
ВОЛОДИХИН Дмитрий Михайлович
ВЕЛИЧАНСКИЙ Александр Леонидович
ВОЛЧКОВ Сергей Валерьевич
ВАРСОНОФИЙ (архимандрит) [Павел Иванович Плиханков]
ВЕРТИНСКАЯ Анастасия Александровна
ВДОВИЧЕНКОВ Владимир Владимирович
ВАССА [Ларина] (инокиня)
ВИНОГРАДОВ Леонид
ВАСИН Вячеслав Георгиевич
ВАРАЕВ Максим Владимирович (священник)
ВИТАЛИ Джованни Баттиста
ВУЙЧИЧ Ник
ВОСКРЕСЕНСКИЙ Семен Николаевич
ВЕЛИКАНОВ Павел Иванович (протоиерей)
ВАСИЛЮК Фёдор Ефимович
ВИКТОРИЯ Томас Луис
ВАЙГЕЛЬ Валентин
ВАНЬЕ Жан
ВЛАДИМИРСКИЙ Леонид Викторович
ВЫРЫПАЕВ Иван Александрович
ВОЛФ Мирослав
ГОЛЕНИЩЕВ-КУТУЗОВ Арсений Аркадьевич
ГАЛАКТИОНОВА Вера Григорьевна
ГАЛИЧ Александр Аркадьевич
ГАЛКИН Борис Сергеевич
ГЕЙЗЕНБЕРГ Вернер
ГЕТМАНОВ Роман Николаевич
ГИППИУС Зинаида Николаевна
ГОБЗЕВА Ольга Фроловна [монахиня Ольга]
ГОГОЛЬ Николай Васильевич
ГРАНИН Даниил Александрович
ГУМИЛЁВ Николай Степанович
ГУСЬКОВ Алексей Геннадьевич
ГУРЦКАЯ Диана Гудаевна
ГАЛЬЦЕВА Рената Александровна
ГОРОДОВА Мария Александровна
ГАЛЬ Юрий Владимирович
ГЛИНКА Михаил Иванович
ГРАДОВА Екатерина Георгиевна
ГАЙДН Йозеф
ГЕНДЕЛЬ Георг Фридрих
ГЕРМАН Расслабленный
ГРИГ Эдвард
ГОРБОВСКИЙ Глеб Яковлевич
ГАЛУППИ Бальдассаре
ГЛЮК Кристоф
ГУРЕЦКИЙ Хенрик Миколай
ГУМАНОВА Ольга
ГЕРМАН Анна
ГРИЛИХЕС Леонид (священник)
ГРААФ Фредерика(Мария) де
ГОРДИН Яков Аркадьевич
ГЛИНКА Елизавета Петровна (Доктор Лиза)
ГУРБОЛИКОВ Владимир Александрович
ГРИЦ Илья Яковлевич
ГРЫМОВ Юрий Вячеславович
ГОРИЧЕВА Татьяна Михайловна
ГВАРДИНИ Романо
ГУБАЙДУЛИНА София Асгатовна
ГОЛЬДШТЕЙН Дмитрий Витальевич
ГОРЮШКИН-СОРОКОПУДОВ Иван Силыч
ГРЕЧКО Георгий Михайлович
ГРИМБЛИТ Татьяна Николаевна
ГОРБАНЕВСКАЯ Наталья Евгеньевна
ГРИБ Андрей Анатольевич
ГОЛОВКОВА Лидия Алексеевна
ГАСЛОВ Игорь Владимирович
ГОДИНЕР Анна Вацлавовна
ГЕРЦЫК Аделаида Казимировна
ГНЕЗДИЛОВ Андрей Владимирович
ГУТНЕР Григорий Борисович
ГАРКАВИ Дмитрий Валентинович
ГОРОДЕЦКАЯ Надежда Даниловна
ГУПАЛО Георгий Михайлович
ГЕ Николай Николаевич
ГАЛИК Либор Серафим (священник)
ГЕЗАЛОВ Александр Самедович
ГЕНИСАРЕТСКИЙ Олег Игоревич
ГЕОРГИЙ [Жорж Ходр] (митрополит)
ГИППЕНРЕЙТЕР Юлия Борисовна
ГРЕБЕНЩИКОВ Борис Борисович
ГРАММАТИКОВ Владимир Александрович
ГУЛЯЕВ Георгий Анатольевич (протоиерей)
ГУМЕРОВА Анна Леонидовна
ГОРОДНИЦКИЙ Александр Моисеевич
ГИОРГОБИАНИ Давид
ГОЛЬЦМАН Ян Янович
ГАНДЛЕВСКИЙ Сергей Маркович
ГЕНИЕВА Екатерина Юрьевна
ГЛУХОВСКИЙ Дмитрий Алексеевич
ГРУНИН Юрий Васильевич
ДЮЖЕВ Дмитрий Петрович
ДОРЕ Гюстав
ДЕМЕНТЬЕВ Андрей Дмитриевич
ДЕСНИЦКИЙ Андрей Сергеевич
ДОВЛАТОВ Сергей Донатович
ДОСТОЕВСКИЙ Фёдор Михайлович
ДРУЦЭ Ион
ДИКИНСОН Эмили
ДЕБЮССИ Клод
ДВОРЖАК Антонин
ДАРГОМЫЖСКИЙ Александр Сергеевич
ДОНН Джон
ДВОРКИН Александр Леонидович
ДУНАЕВ Михаил Михайлович
ДАНИЛОВА Анна Александровна
ДЖОТТО ди Бондоне
ДИОДОРОВ Борис Аркадьевич
ДЬЯЧКОВ Александр Андреевич
ДЖЕССЕН Джианна
ДЖАБРАИЛОВА Мадлен Расмиевна
ДРОЗДОВ Николай Николаевич
ДАНИЛОВ Дмитрий Алексеевич
ДИМИТРИЙ (иеромонах) [Михаил Сергеевич Першин]
ДИККЕНС Чарльз
ДОРОНИНА Татьяна Васильевна
ДЕНИСОВ Эдисон Васильевич
ДАНИЛОВ Анатолий Евгеньевич
ДАНИЛОВА Юлия
ДОРМАН Елена Юрьевна
ДРАГУНСКИЙ Денис Викторович
ДУДЧЕНКО Андрей (протоиерей)
ДЕГЕН Ион Лазаревич
ЕСАУЛОВ Иван Андреевич
ЕМЕЛЬЯНЕНКО Федор Владимирович
ЕЛЬЧАНИНОВ Александр Викторович (священник)
ЕГЕРШТЕТТЕР Франц
ЖИРМУНСКАЯ Тамара Александровна
ЖУКОВСКИЙ Василий Андреевич
ЖИДКОВ Юрий Борисович
ЖУРИНСКАЯ Марина Андреевна
ЖИЛЬСОН Этьен Анри
ЖИЛЛЕ Лев (архимандрит)
ЖИВОВ Виктор Маркович
ЖАДОВСКАЯ Юлия Валериановна
ЖИГУЛИН Анатолий Владимирович
ЖЕЛЯБИН-НЕЖИНСКИЙ Олег
ЖИРАР Рене
ЗАЛОТУХА Валерий Александрович
ЗОЛОТУССКИЙ Игорь Петрович
ЗУБОВ Андрей Борисович
ЗАНУССИ Кшиштоф
ЗВЯГИНЦЕВ Андрей Петрович
ЗАХАРОВ Марк Анатольевич
ЗОРИН Александр Иванович
ЗАХАРЧЕНКО Виктор Гаврилович
ЗЕЛИНСКАЯ Елена Константиновна
ЗАБОЛОЦКИЙ Николай Алексеевич
ЗОЛОТОВ Андрей
ЗОЛОТОВ Андрей Андреевич
ЗАБЕЖИНСКИЙ Илья Аронович
ЗАЙЦЕВ Андрей
ЗОЛОТУХИН Денис Валерьевич (священник)
ЗАЙЦЕВА Татьяна
ЗОЛЛИ Исраэль
ЗЕЛИНСКИЙ Владимир Корнелиевич (протоиерей)
ЗОБИН Григорий Соломонович
ИВАНОВ Вячеслав Иванович
ИСКАНДЕР Фазиль Абдулович
ИВАНОВ Георгий Владимирович
ИЛЬИН Владимир Адольфович
ИГНАТОВА Елена Алексеевна
ИЛАРИОН (митрополит) [Григорий Валериевич Алфеев]
ИАННУАРИЙ (архимандрит) [Дмитрий Яковлевич Ивлев]
ИЛЬЯШЕНКО Александр Сергеевич (священник)
ИЛЬИН Иван Александрович
ИЛЬКАЕВ Радий Иванович
ИВАНОВ Вячеслав Всеволодович
КОНАЧЕВА Светлана Александровна
КАБАКОВ Александр Абрамович
КАБЫШ Инна Александровна
КАРАХАН Лев Маратович
КИБИРОВ Тимур Юрьевич
КИНЧЕВ Константин Евгеньевич
КОЗЛОВ Иван Иванович
КОЛЛИНЗ Френсис Селлерс
КОНЮХОВ Фёдор Филлипович (диакон)
КОПЕРНИК Николай
КУБЛАНОВСКИЙ Юрий Михайлович
КУРБАТОВ Валентин Яковлевич
КУСТУРИЦА Эмир
КУЧЕРСКАЯ Майя Александровна
КУШНЕР Александр Семенович
КАПЛАН Виталий Маркович
КУРАЕВ Андрей Вячеславович (протодиакон)
КОРМУХИНА Ольга Борисовна
КУХИНКЕ Норберт
КУПЧЕНКО Ирина Петровна
КЛОДЕЛЬ Поль
КОЗЛОВ Максим Евгеньевич (священник)
КАЛИННИКОВ Василий Сергеевич
КОРЕЛЛИ Арканджело
КАРОЛЬСФЕЛЬД Юлиус
КИРИЛЛОВА Ксения
КЕКОВА Светлана Васильевна
КОРЖАВИН Наум Моисеевич
КРЮЧКОВ Павел Михайлович
КРУГЛОВ Сергий Геннадьевич (священник)
КРАВЦОВ Константин Павлович (священник)
КНАЙФЕЛЬ Александр Аронович
КИКТЕНКО Вячеслав Вячеславович
КУРЕНТЗИС Теодор
КЫРЛЕЖЕВ Александр Иванович
КОШЕЛЕВ Николай Андреевич
КЮИ Цезарь Антонович
КОРЧАК Януш
КЛОДТ Евгений Георгиевич
КРАСНИКОВА Ольга Михайловна
КОРОЛЕНКО Псой
КЬЕРКЕГОР Серен
КОВАЛЬДЖИ Владимир
КОВАЛЬДЖИ Кирилл Владимирович
КОРИНФСКИЙ Аполлон Аполлонович
КЮХЕЛЬБЕКЕР Вильгельм Карлович
КОЗЛОВСКИЙ Иван Семёнович
КАРПОВ Сергей Павлович
КАМБУРОВА Елена Антоновна
КРАСИЛЬНИКОВ Сергей Александрович
КОПЕЙКИН Кирилл (протоиерей)
КАЛЕДА Кирилл Глебович (протоиерей)
КРАСНОВА Татьяна Викторовна
КРИВОШЕИНА Ксения Игоревна
КОТОВ Андрей Николаевич
КОРНОУХОВ Александр Давыдович
КЛЮКИНА Ольга Петровна
КАССИЯ
КРАВЕЦ Сергей Леонидович
КАЗАРНОВСКАЯ Любовь Юрьевна
КРАВЕЦКИЙ Александр Геннадьевич
КРИВУЛИН Виктор Борисович
КОСТЮКОВ Леонид Владимирович
КЛЕМАН Оливье
КУКИН Михаил Юрьевич
КОНАНОС Андрей (архимандрит)
КИРИЛЛОВ Игорь Леонидович
КАЛЛИСТ [Тимоти Уэр ] (митрополит)
КРИВОШЕИН Никита Игоревич
КИТНИС Тимофей
КИНДИНОВ Евгений Арсеньевич
КЛИМОВ Дмирий (протоиерей)
КОЗЫРЕВ Алексей Павлович
КУПРИЯНОВ Борис Леонидович (протоиерей)
КОКИН Илья Анатольевич (диакон)
КНЯЗЕВ Евгений Владимирович
КРАПИВИН Владислав Петрович
КЕННЕТ Клаус
КОЛОНИЦКИЙ Борис Иванович
ЛИЕПА Илзе
ЛИПКИН Семён Израилевич
ЛЮБОЕВИЧ Дивна
ЛОПАТКИНА Ульяна Вячеславовна
ЛОШИЦ Юрий Михайлович
ЛЕВИТАНСКИЙ Юрий Давыдович
ЛЕРМОНТОВ Михаил Юрьевич
ЛУНГИН Павел Семенович
ЛЬЮИС Клайв Стейплз
ЛУКЬЯНОВА Ирина Владимировна
ЛИСНЯНСКАЯ Инна Львовна
ЛЕГОЙДА Владимир Романович
ЛЮБИМОВ Илья Петрович
ЛОКАТЕЛЛИ Пьетро
ЛЮБАК Анри де
ЛАЛО Эдуар
ЛЕОНОВ Андрей Евгеньевич
ЛОСЕВА Наталья Геннадьевна
ЛИЕПА Андрис Марисович
ЛЯДОВ Анатолий Константинович
ЛАРШЕ Жан-Клод
ЛОСЕВ Алексей Федорович
ЛИСТ Ференц
ЛЮЛЛИ Жан-Батист
ЛЕГА Виктор Петрович
ЛОБАНОВ Валерий Витальевич
ЛЮБИМОВ Борис Николаевич
ЛЕВШЕНКО Борис Трифонович (священник)
ЛОРГУС Андрей Вадимович (священник)
ЛАССО Орландо
ЛЮБИЧ Кьяра
ЛУЧЕНКО Ксения Валерьевна
ЛЮБШИН Станислав Андреевич
ЛЕОНОВ Евгений Павлович
ЛАВЛЕНЦЕВ Игорь Вячеславович
ЛЮДОГОВСКИЙ Феодор (иерей)
ЛЮБИМОВ Григорий Александрович
ЛАВРОВ Владимир Михайлович
ЛЕОНОВИЧ Владимир Николаевич
ЛОПУШАНСКИЙ Константин Сергеевич
ЛИТВИНОВ Александр Михайлович
ЛУЧКО Клара Степановна
ЛАВДАНСКИЙ Александр Александрович
ЛОБЬЕ де Патрик
ЛАШКОВА Вера Иосифовна
ЛИПОВКИНА Татьяна
ЛОРЕНЦЕТТИ Амброджо
ЛОТТИ Антонио
ЛУКИН Павел Владимирович
ЛАШИН Емилиан Владимирович
МАЙКОВ Апполон Николаевич
МАКДОНАЛЬД Джордж
МАКОВЕЦКИЙ Сергей Васильевич
МАКОВСКИЙ Сергей Константинович
МАКСИМОВ Андрей Маркович
МАМОНОВ Пётр Николаевич
МАНДЕЛЬШТАМ Осип Эмильевич
МИНИН Владимир Николаевич
МИРОНОВ Евгений Витальевич
МОТЫЛЬ Владимир Яковлевич
МУРАВЬЕВА Ирина Вадимовна
МИЛЛИКЕН Роберт Эндрюс
МЮРРЕЙ Джозеф Эдвард
МАРКОНИ Гульельмо
МАТОРИН Владимир Анатольевич
МЕДУШЕВСКИЙ Вячеслав Вячеславович
МОРИАК Франсуа
МАРТЫНОВ Владимир Иванович
МЕНДЕЛЬСОН Феликс
МИРОНОВА Мария Андреевна
МАЛЕР Густав
МУСОРГСКИЙ Модест Петрович
МОЦАРТ Вольфганг Амадей
МАНФРЕДИНИ Франческо Онофрио
МИХАЙЛОВА Марина Валентиновна
МЕНЬ Александр (протоиерей)
МИХАЙЛОВ Александр Николаевич
МЕРЗЛИКИН Андрей Ильич
МАССНЕ Жюль
МАРЧЕЛЛО Алессандро
МАКИН Андрей Сергеевич
МАШО Гийом де
МАХНАЧ Владимир Леонидович
МАШЕГОВ Алексей
МЕРКЕЛЬ Ангела
МЕЛАМЕД Игорь Сунерович
МОНТИ Витторио
МИЛЛЕР Лариса Емельяновна
МОЖЕГОВ Владимир
МАКАРСКИЙ Антон Александрович
МАКАРИЙ (иеромонах) [Марк Симонович Маркиш]
МИТРОФАНОВ Георгий Николаевич (священник)
МОЩЕНКО Владимир Николаевич
МОГУТИН Юрий Николаевич
МИНДАДЗЕ Александр Анатольевич
МЕЛЬНИКОВА Анастасия Рюриковна
МИКИТА Андрей Иштванович
МАТВИЕНКО Игорь Игоревич
МЕЖЕНИНА Лариса Николаевна
МАРИЯ (монахиня) [Елизавета Юрьевна Пиленко]
МИРСКИЙ Георгий Ильич
МАЛАХОВА Лилия
МАРКИНА Надежда Константиновна
МОЛЧАНОВ Владимир Кириллович
МАГГЕРИДЖ Малькольм
МЕЛЛО Альберто
МОРОЗОВ Александр Олегович
МАКНОТОН Джон
МЕЕРСОН Ольга
МЕЕРСОН-АКСЕНОВ Михаил Георгиевич (протоиерей)
МИТРОФАНОВА Алла Сергеевна
МЕНЬШОВА Юлия Владимировна
МАЗЫРИН Александр (иерей)
МУРАВЬЁВ Алексей Владимирович
МАЛЬЦЕВА Надежда Елизаровна
МАГИД Сергей Яковлевич
МАРЕ Марен
МИРОНЕНКО Сергей Владимирович
НАРЕКАЦИ Григор
НЕКРАСОВ Николай Алексеевич
НЕПОМНЯЩИЙ Валентин Семенович
НИКОЛАЕВ Юрий Александрович
НИКОЛАЕВА Олеся Александровна
НЬЮТОН Исаак
НИКОЛАЙ [ Никола Велимирович ] (епископ)
НОРШТЕЙН Юрий Борисович
НЕГАТУРОВ Вадим Витальевич
НЕСТЕРЕНКО Евгений Евгеньевич
НОВИКОВ Денис Геннадьевич
НЕЖДАНОВ Владимир Васильевич (священник)
НЕСТЕРЕНКО Василий Игоревич
НЕКТАРИЙ (игумен) [Родион Сергеевич Морозов]
НАДСОН Семён Яковлевич
НИКИТИН Иван Саввич
НИКОЛАЙ [Николай Хаджиниколау] (митрополит)
НАЗАРОВ Александр Владимирович
НИВА Жорж
НИШНИАНИДЗЕ Шота Георгиевич
НИКУЛИН Николай Николаевич
ОКУДЖАВА Булат Шалвович
ОСИПОВ Алексей Ильич
ОРЕХОВ Дмитрий Сергеевич
ОРЛОВА Василина Александровна
ОСТРОУМОВА Ольга Михайловна
ОЦУП Николай Авдеевич
ОГОРОДНИКОВ Александр Иоильевич
ОБОЛДИНА Инга Петровна
ОХАПКИН Олег Александрович
ОРЕХАНОВ Георгий Леонидович (протоиерей)
ПАНТЕЛЕЕВ Леонид
ПАСКАЛЬ Блез
ПАСТЕР Луи
ПАСТЕРНАК Борис Леонидович
ПИРОГОВ Николай Иванович
ПЛАНК Макс
ПЛЕЩЕЕВ Алексей Николаевич
ПОГУДИН Олег Евгеньевич
ПОЛОНСКИЙ Яков Петрович
ПОЛЯКОВА Надежда Михайловна
ПОЛЯНСКАЯ Екатерина Владимировна
ПРОШКИН Александр Анатольевич
ПУШКИН Александр Сергеевич
ПАВЛОВИЧ Надежда Александровна
ПЕГИ Шарль
ПРОКОФЬЕВА Софья Леонидовна
ПЕТРОВА Татьяна Юрьевна
ПЯРТ Арво
ПОЛЕНОВ Василий Дмитриевич
ПЕРГОЛЕЗИ Джованни
ПЁРСЕЛЛ Генри
ПАЛЕСТРИНА Джованни Пьерлуиджи
ПЕТР (игумен) [Валентин Андреевич Мещеринов]
ПУЩАЕВ Юрий Владимирович
ПУЗАКОВ Алексей Александрович
ПАВЛОВ Олег Олегович
ПРОСКУРИНА Светлана Николаевна
ПАНИЧ Светлана Михайловна
ПЕЛИКАН Ярослав
ПОЛИКАНИНА Валентина Петровна
ПЬЕЦУХ Вячеслав Алексеевич
ПЕТРАРКА Франческо
ПУСТОВАЯ Валерия Ефимовна
ПЕВЦОВ Дмитрий Анатольевич
ПАНЮШКИН Валерий Валерьевич
ПОЗДНЯЕВА Кира
ПИВОВАРОВ Юрий Сергеевич
ПОРОШИНА Мария Михайловна
ПЕТРЕНКО Алексей Васильевич
ПАРРАВИЧИНИ Эльвира
ПРЕЛОВСКИЙ Анатолий Васильевич
ПАНТЕЛЕИМОН [Аркадий Викторович Шатов] (епископ)
ПРЕКУП Игорь (священник)
ПЕТРАНОВСКАЯ Людмила Владимировна
ПОДОБЕДОВА Ольга Ильинична
ПОПОВА Ольга Сигизмундовна
ПАРФЕНОВ Филипп (священник)
ПЛОТКИНА Алла Григорьевна
ПАРХОМЕНКО Сергей Борисович
ПАЗЕНКО Егор Станиславович
ПРОХОРОВА Ирина Дмитриевна
ПАГЫН Сергей Анатольевич
РАСПУТИН Валентин Григорьевич
РОМАНОВ Константин Константинович (КР)
РЫБНИКОВ Алексей Львович
РАТУШИНСКАЯ Ирина Борисовна
РОСС Рональд
РАНЦАНЕ Анна
РАЗУМОВСКИЙ Феликс Вельевич
РАХМАНИНОВ Сергей Васильевич
РАВЕЛЬ Морис
РАУШЕНБАХ Борис Викторович
РУБЛЕВ Андрей
РИМСКИЙ-КОРСАКОВ Николай Андреевич
РЕВИЧ Александр Михайлович
РУБЦОВ Николай Михайлович
РАТНЕР Лилия Николаевна
РОСТРОПОВИЧ Мстислав Леопольдович
РОГИНСКИЙ Арсений Борисович
РОЗЕНБЛЮМ Константин Витольд
РЕШЕТОВ Алексей Леонидович
РОГОВЦЕВА Ада Николаевна
РЫЖЕНКО Павел Викторович
РОДНЯНСКАЯ Ирина Бенционовна
РИЛЬКЕ Райнер Мария
РОШЕ Константин Константинович
РАКИТИН Александр Анатольевич
РОМАНЕНКО Татьяна Анатольевна
РЯШЕНЦЕВ Юрий Евгеньевич
РАЗУМОВ Анатолий Яковлевич
РУЛИНСКИЙ Василий Васильевич
СВИРИДОВ Георгий Васильевич
СЕДАКОВА Ольга Александровна
СЛУЦКИЙ Борис Абрамович
СМОКТУНОВСКИЙ Иннокентий Михайлович
СОЛЖЕНИЦЫН Александрович Исаевич
СОЛОВЬЕВ Владимир Сергеевич
СОЛОДОВНИКОВ Александр Александрович
СТЕБЛОВ Евгений Юрьевич
СТУПКА Богдан Сильвестрович
СОКОЛОВ-МИТРИЧ Дмитрий Владимирович
СМОЛЛИ Ричард
СЭЙЕРС Дороти
СМОЛЬЯНИНОВА Евгения Валерьевна
СТЕПАНОВ Юрий Константинович
СИМОНОВ Константин Михайлович
СМОЛЬЯНИНОВ Артур Сергеевич
СЕДОВ Константин Сергеевич
СОПРОВСКИЙ Александр Александрович
СКАРЛАТТИ Алессандро
САРАСКИНА Людмила Ивановна
САМОЙЛОВ Давид Самуилович
САРАСАТЕ Пабло
СТРАДЕЛЛА Алессандро
СУРОВА Людмила Васильевна
СЛУЧЕВСКИЙ Николай Владимирович
СОКОЛОВ Александр Михайлович
СОЛОУХИН Владимир Алексеевич
СТОГОВ Илья Юрьевич
СЕН-САНС Камиль
СОКУРОВ Александр Николаевич
СТРУВЕ Никита Алексеевич
СОЛЖЕНИЦЫН Игнат Александрович
СИКОРСКИЙ Игорь Иванович
СУИНБЕРН Ричард
САВВА (Мажуко) архимандрит
САНАЕВ Павел Владимирович
СИЛЬВЕСТРОВ Валентин Васильевич
СТЕФАНОВИЧ Николай Владимирович
СОНЬКИНА Анна Александровна
СИНЯЕВА Ольга
СОЛОНИЦЫН Алексей Алексеевич
САЛИМОН Владимир Иванович
СВЕТОЗАРСКИЙ Алексей Константинович
СКУРАТ Константин Ефимович
СВЕШНИКОВА Мария Владиславовна
СЕНЬЧУКОВА Мария Сергеевна [ инокиня Евгения ]
СЕЛЕЗНЁВ Михаил Георгиевич
САВЧЕНКО Николай (священник)
СПИВАКОВСКИЙ Павел Евсеевич
САДОВНИКОВА Елена Юрьевна
СЕН-ЖОРЖ Жозеф
СУДАРИКОВ Виктор Андреевич
САММАРТИНИ Джованни Баттиста
САНДЕРС Скип и Гвен
СКВОРЦОВ Ярослав Львович
СТЕПАНОВА Мария Михайловна
САРАБЬЯНОВ Владимир Дмитриевич
СЛАДКОВ Дмитрий Владимирович
СТОРОЖЕВА Вера Михайловна
СИГОВ Константин Борисович
СТЕПУН Фёдор Августович
СЕНДЕРОВ Валерий Анатольевич
СВЕЛИНК Ян
СТЕРЖАКОВ Владимир Александрович
СТРУКОВА Алиса
СУХИХ Игорь Николаевич
ТЮТЧЕВ Фёдор Иванович
ТУРОВЕРОВ Николай Николаевич
ТАРКОВСКИЙ Михаил Александрович
ТЕРАПИАНО Юрий Константинович
ТОНУНЦ Елена Константиновна
ТРАУБЕРГ Наталья Леонидовна
ТАУНС Чарльз
ТОКМАКОВ Лев Алексеевич
ТКАЧЕНКО Александр
ТЕУНИКОВА Юлия Александровна
ТАРТИНИ Джузеппе
ТИССО Джеймс
ТРОШИН Валерий Владимирович
ТАХО-ГОДИ Аза (Наталья) Алибековна
ТАВЕНЕР Джон
ТОЛКИН Джон Рональд Руэл
ТРАНСТРЁМЕР Тумас
ТАРИВЕРДИЕВ Микаэл Леонович
ТЕПЛИЦКИЙ Виктор (протоиерей)
ТРОСТНИКОВА Елена Викторовна
ТОЛСТОЙ Алексей Константинович
ТУРГЕНЕВ Иван Сергеевич
ТЕПЛЯКОВ Виктор Григорьевич
ТИМОФЕЕВ Александр (священник)
ТИРИ Жан-Франсуа
ТАРКОВСКИЙ Арсений Александрович
ТЕЙЛОР Чарльз
ТАРАСОВ Аркадий Евгеньевич
ТЕРСТЕГЕН Герхард
ТАЛАШКО Владимир Дмитриевич
ТУРОВА Варвара
УЖАНКОВ Александр Николаевич
УОЛД Джордж
УМИНСКИЙ Алексей (священник)
УСПЕНСКИЙ Михаил Глебович
УЗЛАНЕР Дмитрий
УГЛОВ Николай Владимирович
УСПЕНСКИЙ Федор Борисович
УЛИЦКАЯ Людмила Евгеньевна
ФУДЕЛЬ Сергей Иосифович
ФЕТ Афанасий Афанасьевич
ФЕДОСЕЕВ Владимир Иванович
ФИЛЛИПС Уильям
ФРА БЕАТО АНДЖЕЛИКО
ФРАНК Семён Людвигович
ФИРСОВ Сергей Львович
ФЕСТЮЖЬЕР Андре-Жан
ФАСТ Геннадий (священник)
ФОРЕСТ Джим
ФЕОДОРИТ (иеродиакон) [Сергей Валентинович Сеньчуков]
ФОФАНОВ Константин Михайлович
ФЕДОТОВ Георгий Петрович
ФРАНКЛ Виктор
ФЛАМ Людмила Сергеевна
ФЛОРОВСКИЙ Георгий Васильевич (протоиерей)
ФОМИН Игорь (протоиерей)
ФИЛАТОВ Леонид Алексеевич
ФЕДЕРМЕССЕР Анна Константиновна
ХОТИНЕНКО Владимир Иванович
ХОМЯКОВ Алексей Степанович
ХОДАСЕВИЧ Владислав Фелицианович
ХАМАТОВА Чулпан Наилевна
ХАБЬЯНОВИЧ-ДЖУРОВИЧ Лиляна
ХУДИЕВ Сергей Львович
ХЕРСОНСКИЙ Борис Григорьевич
ХИЛЬДЕГАРДА Бингенская
ХОРУЖИЙ Сергей Сергеевич
ХЛЕБНИКОВ Олег Никитьевич
ХЕТАГУРОВ Коста Леванович
ХОРИНЯК Алевтина Петровна
ХЛЕВНЮК Олег Витальевич
ХИЛЛМАН Кристофер
ХОПКО Фома Иванович (протопресвитер)
ЦИПКО Александр Сергеевич
ЦВЕТАЕВА Анастасия Ивановна
ЦФАСМАН Михаил Анатольевич
ЦВЕЛИК Алексей Михайлович
ЦЫПИН Владислав Александрович (протоиерей)
ЧАЛИКОВА Галина Владленовна
ЧУРИКОВА Инна Михайловна
ЧЕРЕНКОВ Федор Федорович
ЧЕЙН Эрнст
ЧАЙКОВСКАЯ Елена Анатольевна
ЧЕХОВ Антон Павлович
ЧЕСТЕРТОН Гилберт
ЧЕРНЯК Андрей Иосифович
ЧЕРНИКОВА Татьяна Васильевна
ЧИЧИБАБИН Борис Алексеевич
ЧИСТЯКОВ Георгий Петрович (священник)
ЧЕРКАСОВА Елена Игоревна
ЧАВЧАВАДЗЕ Елена Николаевна
ЧУХОНЦЕВ Олег Григорьевич
ЧАВЧАВАДЗЕ Зураб Михайлович
ЧАПНИН Сергей Валерьевич
ЧАРСКАЯ Лидия Алексеевна
ЧЕРНЫХ Наталия Борисовна
ЧИМАБУЭ Ченни ди Пепо
ЧУКОВСКАЯ Елена Цезаревна
ЧЕЙГИН Петр Николаевич
ШЕМЯКИН Михаил Михайлович
ШЕВЧУК Юрий Юлианович
ШАНГИН Никита Генович
ШИРАЛИ Виктор Гейдарович
ШАВЛОВ Артур
ШЕВАРОВ Дмитрий Геннадьевич
ШУБЕРТ Франц
ШУМАН Роберт
ШМЕМАН Александр Дмитриевич (священник)
ШНИТКЕ Альфред Гарриевич
ШМИТТ Эрик-Эммануэль
ШАТАЛОВА Соня
ШАГИН Дмитрий Владимирович
ШУЛЬЧЕВА-ДЖАРМАН Ольга Александровна
ШТЕЙН Ася Владимировна
ШМЕЛЕВ Иван Сергеевич
ШНОЛЬ Дмитрий Эммануилович
ШАЦКОВ Андрей Владиславович
ШЕСТИНСКИЙ Олег Николаевич
ШВАРЦ Елена Андреевна
ШИК Елизавета Михайловна
ШИЛОВА Ольга
ШПОЛЯНСКИЙ Михаил (протоиерей)
ШМАИНА-ВЕЛИКАНОВА Анна Ильинична
ШВЕД Дмитрий Иванович
ШЛЯХТИН Роман
ШМИДТ Вильям Владимирович
ШТАЙН Эдит
ШОСТАКОВИЧ Дмитрий Дмитриевич
ШМЕЛЁВ Алексей Дмитриевич
ШНУРОВ Константин Сергеевич
ШОРОХОВА Татьяна Сергеевна
ШАУБ Игорь Юрьевич
ЩЕПЕНКО Михаил Григорьевич
ЭЛИОТ Томас Стернз
ЭКЛС Джон
ЭЛГАР Эдуард
ЭЛИТИС Одиссеас
ЭППЛЕ Николай Владимирович
ЭПШТЕЙН Михаил Наумович
ЭГГЕРТ Константин Петрович
ЭЛЬ ГРЕКО
ЭДЕЛЬШТЕЙН Георгий (протоиерей)
ЮРСКИЙ Сергей Юрьевич
ЮРЧИХИН Фёдор Николаевич
ЮДИНА Мария Вениаминовна
ЮРЕВИЧ Андрей (протоиерей)
ЮРЕВИЧ Ольга
ЯМЩИКОВ Савва Васильевич
ЯЗЫКОВА Ирина Константиновна
ЯКОВЛЕВ Антон Юрьевич
ЯМБУРГ Евгений Александрович
ЯННАРАС Христос
ЯРОВ Сергей Викторович

Рекомендуем

Абсолютная жертва Голгофы "Даже если Нарнии нет..." Вера без привилегий С любимыми не разводитесь Двери ада заперты изнутри Расцерковление Технический христианин Мифы сексуального просвещения Последие Времена Нисхождение во ад Христианство и культура Что делать с духом уныния? Что такое вера? Цена Победы Сироты напоказ Ты не один! Про ад и смерть Основная форма человечности Сложный человек как цель Оправдание веры Истина православия Зачем постился Христос? Жизнь за гробом Моя судьба Родина там, где тебя любят Не подавляйте боли разлуки Дом нетерпимости Сучок в чужом глазу Необразцовая семья Демонская твердыня Русский грех и русское спасение Кто мы? История моего заключения Мученик - означает "свидетель" Почему я перешла в православие Всех ли вывел из ада Христос? Что дало России православное христианство Право на мракобесие Если тебя обидели, бросили, предали В больничной палате Мадонна из метро Болезнь и религия Страна не упырей "Я был болен..." Совесть От виртуального христианства к реальному Картина мира Почему мои дети ходят в Церковь Божья любовь в псалмах Благая Весть Серебро Господа моего Каждый человек незаменим О судьбах человеческих "Вера - дело сердца" Антирелигиозная религия Пятнадцать вопросов атеистов Христианская жизнь как сверхприродная Можно и нужно об этом говорить Логика троичности "Душа разорвана..." Ecce Homo "Я дитя неверия и сомнения..." Мир, полный добра Крестик в пыли Все впереди Пасхальные письма Как жить с диагнозом Слишком поздно О страхе исповедания веры Единство несоединимого Убитая совесть Об антихристовом добре Чему учит смерть? Из истории русского сопротивления Религиозность Пушкина Тем, кто потерял смысл жизни Свет Церкви Рай и ад О Чудесах Книга Иова Светлой памяти Кровь мучеников есть семя Церкви Теология от первого лица Смысл удивления Начало света Как рассказать о вере? Право на красоту Любовь и пустота Осень жизни



Версия для печати

РИЛЬКЕ Райнер Мария ( 1875 - 1926 )

Поэзия   |   Проза   |   О Человеке    |   Аудио
РИЛЬКЕ Райнер Мария

Райнер Мария РИЛЬКЕ (1875-1926) - поэт: Поэзия | Проза | О Человеке | Аудио .

Райнер Мария Рильке один из крупнейших поэтов-модернистов ХХ века. Он был одним из представителей золотого века искусства на излёте Австро-Венгрии. Он представлял собой удивительное калейдоскопическое сочетание различных национальных черт империи на излёте её существования: родившись в Праге, он писал по-немецки и гордился австрийским гражданством. Несколько раз в своей жизни он ездил в Россию. На него сильно повлияли встречи со Львом Толстым, Ильёй Репиным, русскими писателями и поэтами. Со многими, как например с Борисом Пастернаком, он вёл в дальнейшем постоянную переписку. С Рильке переписывалась Марина Цветаева. Оказавшись на острове Капри в 1907 году, Рильке познакомился и сдружился с Максимом Горьким, находившимся в то время в эмиграции. Впечатлённый Россией, Рильке читал в подлиннике Тютчева и Фета, переводил на немецкий Лермонтова, а в начале 1900-х годов написал несколько стихов по-русски. Позже он говорил, что у него две родины - Богемия и Россия. Русские впечатления легли в основу его книги "Часослов". Книга Рильке состоит не из отдельных стихотворений, а из связанных фрагментов. Причем связь эта не всегда зрима. Мотивы, темы и ключевые слова всплывают не сразу, не обязательно в следующем отрывке, а через какое-то время. Внутренний монолог ведется от лица монаха, но опять-таки это не мыслимый какой-то инок, а отшельник в духовно-поэтическом смысле. Своими любимыми книгами называл Библию и произведения Йенса Петера Якобсена


Райнер Мария РИЛЬКЕ: поэзия

Райнер Мария РИЛЬКЕ (1875-1926) - поэт: Поэзия | Проза | О Человеке | Аудио .

УХОД БЛУДНОГО СЫНА

Уйти из опостылевшего дома,
Где все родное чуждым предстает,
Где, как в неверной глади водоема,
Искажены лицо и небосвод,
Ото всего, что, нищетой влекомо,
Цепляется и виснет, прочь уйти,
Чтоб обрести
Окраску и объем
Всего, что стало слишком повседневным.
Вдруг увидать простым и задушевным
Впервые и вблизи родимый дом
И постигать умом, уже не гневным,
Неотвратимую нужду во всем,
Чем наполнялась молодость моя.
И все ж уйти, рыданья затая.
Так исцеленный вновь заболевает.
Скорее прочь! Куда? Но кто же знает.
В неведомые теплые края,
Которые сквозь будни проступают,
Как пятна театрального тряпья.
Уйти! Но от чего? от тщетных знаний,
От вожделений, темных упований,
Непостижимости, небытия -
Всего, чем был я наделен в отчизне.
Уйти, чтобы издохнуть одному,
Не зная где и как и почему.
И это есть дорога к новой жизни?



СОЗЕРЦАТЕЛЬ

Я вижу деревья перед грозой,
Которые долгими смутными днями
Стучат по дрожащей оконной раме,
Я слышу, как полнится даль голосами, -
А все это вынесешь лишь с друзьями
И скрасишь разве что с сестрой.
Идет гроза как смена в мире,
Идет сквозь день, идет сквозь лес,
И время выпало из шири:
Родной пейзаж, как стих Псалтири,
Обрел величье, вечность, вес.
О как мы боремся упорно
С извечной сущностью вещей!
Когда бы мы себя покорно
Вручили буре плодотворной,
Мы стали б выше и мудрей.
Мы преуспели в слишком малом,
Успехи наши нас гнетут.
В великом, вечном, небывалом
Увы, не наш заложен труд.
То ангел был, что по преданью
Бойцу библейскому предстал,
И побеждая без усилья
Напрягшиеся сухожилья,
Он приводил их в содроганье,
Как струн отзывчивый металл.
Тот ангел зря не вступит в бой,
И каждый, им в борьбе склоненный,
Встает большой и распрямленный
Могучей творческой рукой.
Он обновил и плоть, и разум,
Чтоб отдавать за пядью пядь,
Всю жизнь расти, и с каждым разом
Все большей силе уступать.

Перевод А. Сергеева


***
ПИСАТЬ Тебя нам надо по канону,
о Зареносица над темнотой!
В старинных красках мы творим икону,
кладя мазки по древнему закону,
в которых молча скрыл Тебя святой.
Мы ставим образа Тебе стенами,
а стены встали сумраком вокруг,
но в сердце Ты навеки зрима нами,
хоть скрыта набожностью наших рук.

ТЫ ВСЮДУ мне живешь вещами всеми,
с которыми я сам по-братски прост.
Ты в малых тихо теплишься, как семя,
в великих предстаешь в великий рост.
То силы, тешась дивною игрою,
блюдут в вещах смиренья строгий чин,
растут в корнях, таятся под корою
и Воскресеньем всходят у вершин.

А ВДРУГ умру - куда же Ты-то?
Я Твой сосуд (а вдруг разбитый?),
я Твой настой (а вдруг пролитый?),
почин, и промысел сокрытый,
и риза драная Твоя.
Нет без меня Тебе жилья,
и смысла нет в Тебе нимало.
С ноги снимаешь Ты устало
сандалию - а это я.
Твой взгляд, что на щеке моей
в тепле покоился когда-то,
как на подушке, взором брата,
не вынесет моей утраты
и ляжет скорбно в час заката
на ложе из чужих камней.
Вдруг я умру - тогда куда Ты?

ТЫ БЫЛ рассеян и разлит
пиитами. Но, Боже, буди!
Я соберу Тебя в сосуде,
и он Тебя возвеселит.
Мне ветры спутниками стали.
Ты Сам их на меня нагнал,
и вот что там я увидал:
слепцу Тебя, как чашу, дали,
а чернь Тебя укрыла в дали,
а нищий люд Тебя вздымал,
и суть Твою, как Ночь в Начале,
порой ребенок постигал.

Ты видишь: я Тебя искал,
я, кто рукой себя скрывает
и, как пастух, бредет сквозь тьму
(так помоги же Ты ему!).
Толпа с пути его сбивает,
а он свершить Тебя мечтает,
дабы свершиться самому.

ГАСИ мне взор: узреть Тебя смогу.
Замкни мне слух: Твое услышу Слово.
К Тебе я и безногий побегу,
без языка молиться буду снова.
Сломай мне руки - и тогда Тебя
всем сердцем, словно в кулаке, зажму.
А остановишь сердце - ум воспрянет.
И если ум повергнешь Ты во тьму -
носить Тебя и крови мне достанет.

Перевод Сергея Петрова.

***
Сердце, сады воспоем и садов неприступные входы.
В ясном и твердом сосуде их вылепил свет.
Розы Шираза поем, исфаганские воды,
славя сады, для которых подобия нет.


Сердце, тверди, что ты их не теряло, что там
помнят тебя. И гордись налитыми плодами,
словно ты там, словно там, между живыми ветвями,
воздуха облик цветной поднимается к нам.


Не заблуждайся: ничто не грозит нищетою.
Нет нищеты для того, кто решается быть.
Шелковой нитью войди в полотно золотое.

Сердце, с каким бы из обликов
или с каким из мучений
ты в глубине не сплеталось, как с нитями нить,
памятно целое. Ясен ковер восхвалений.


Из «Сонетов к Орфею». Часть вторая, XXI.
(перевод Ольги Седаковой)

* * *
Бывают дни: душа моя пуста,
народ ушел. И в тихом Божьем храме
клубится ангел, возводя кругами
благоуханье, чтобы в фимиаме
взошла сияющая нищета.

Перевод Ольги Седаковой


Райнер Мария РИЛЬКЕ: проза

Райнер Мария РИЛЬКЕ (1875-1926) - поэт: Поэзия | Проза | О Человеке | Аудио .

СКАЗКА О РУКАХ ГОСПОДА

Недавно утром я повстречал фрау соседку. Мы поздоровались.

- Чудесная осень! - сказала она, чуть помолчав, и взглянула на небо. Я сделал то же самое. Утро было и в самом деле необычно светлым и радостным для октября. Вдруг мне пришла в голову одна мысль:

- Чудесная осень! - воскликнул я и слегка всплеснул руками. Фрау соседка одобрительно кивнула. В это мгновение я смотрел на нее. Ее доброе, румяное лицо качнулось так мило. Оно было очень ясное, лишь около губ и на висках пролегли маленькие темные складки. Откуда они у нее? Тут я спросил, почти непроизвольно:

- А что Ваши маленькие дочки? Складки на ее лице разгладились было, но через секунду выступили вновь, еще темнее, чем прежде.

- Здоровы, слава Богу, но... - фрау соседка продолжила свой путь, и я шел теперь слева от нее, как и полагается. - Видите ли, они обе теперь в том возрасте, когда Дети целый день спрашивают. Да что там день - вплоть до глубокой ночи!

- Да, - пробормотал я, - такой возраст... Но она не позволила себя прервать:

- И не то чтобы: куда едет эта повозка? сколько в небе звезд? и больше ли десять тысяч, чем много? - еще и совсем другие вещи! Например, говорит ли Господь Бог по-китайски? или: как выглядит Господь Бог? Без конца о Господе Боге! Но много ли об этом известно?

- Нет, конечно, - согласился я, - есть лишь известные догадки...

- Или вот о руках Господа Бога - ну что тут будешь делать...

Я посмотрел фрау соседке в глаза.

- Позвольте, - сказал я осторожно, - Вы говорите - руки Господа Бога, не так ли?

Соседка кивнула. Кажется, она немного удивилась.

- Да, - продолжал я, - о руках мне как раз-таки кое-что известно. Случайно, - поспешил я прибавить, заметив, как поднимаются ее брови, - совершенно случайно: просто однажды мне... Словом, - закончил я, решившись, - я хочу рассказать Вам, что знаю. Если у Вас есть минута времени, я провожу Вас до дома, этого как раз хватит.

- Охотно, - сказала она, когда я наконец дал ей возможность вставить слово, все еще удивленная, - но, может быть, Вы расскажете это самим детям?

- Чтобы я рассказывал самим детям!? Нет, дорогая фрау, так не пойдет, ни в коем случае. Видите ли, когда мне приходится говорить с детьми, я тут же теряюсь. Само по себе это не страшно. Но дети могут истолковать мое замешательство так, будто я чувствую себя обманщиком... А так как для меня очень важно, чтобы моя история звучала правдиво, то лучше бы Вы пересказали ее детям, к тому же Вам наверняка это удастся много лучше, чем мне. Вы сделаете ее связной и красивой, я же изложу вкратце лишь голые факты. Идет?

- Что ж, хорошо, - рассеянно пробормотала соседка. Я немного подумал, с чего начать.

- В начале... - Но тут же спохватился. - Вам, полагаю, уже известно многое из того, с чего я начал бы рассказывать детям. Например, сотворение...

Возникла довольно долгая пауза. Затем:

- Да... И в седьмой день... - В голосе милой фрау послышалось воодушевление.

- Стоп! - воскликнул я, - надо помнить и предыдущие дни, потому что речь пойдет именно о них. Итак, Господь Бог начал, как известно, свою работу с того, что создал землю, отделил ее от воды и повелел быть свету. Затем с поразительной быстротой вылепил вещи - я так думаю, это были настоящие большие вещи, как то: горы, скалы, первое дерево и по его образцу еще много деревьев.

Я уже несколько минут слышал за нами шаги, которые не догоняли нас и не отставали. Это сбивало меня с мысли, и я, запутавшись в истории сотворения, продолжал так:

- Эту быструю и успешную деятельность можно представить, только если иметь в виду, что лишь после долгого, глубокого раздумья, когда в его голове все уже было готово, Он приступал...

Тут наконец шаги поравнялись с нами, и довольно-таки противный, липкий голос приклеился к нашему разговору:

- О, Вы говорите, должно быть, о господине Шмидте, прошу прощенья...

Я сердито посмотрел на новую попутчицу, но фрау соседка сильно смутилась:

- Хм, - кашлянула она, - да... то есть... мы говорили именно, в определенном смысле...

- Чудесная осень, - сказала вдруг наша непрошеная собеседница как ни в чем не бывало, и ее маленькое красное лицо лоснилось.

- Да, - услышал я ответ моей соседки, - Вы правы, Фрау Хюпфер, осень на редкость хороша!

Затем они попрощались. Фрау Хюпфер все еще улыбалась:

- И поцелуйте за меня малюток!

Однако моя милая соседка ее уже не слушала; ей все же было любопытно узнать мою историю. Но я проговорил самым суровым голосом:

- Теперь вот я уже не помню, на чем мы остановились.

- Вы говорили что-то про Его голову, то есть... - Фрау соседка покраснела.

Я был изрядно всем этим уязвлен и поэтому стал рассказывать быстро:

- Ну так вот, пока были сотворены одни только вещи, Господу Богу, видите ли, незачем было все время смотреть на землю. Там не могло случиться ничего особенного. Ветер, конечно, уже бродил над горами, которые так похожи были на тучи, давно ему знакомые, но все еще с некоторым недоверием избегал прикасаться к вершинам деревьев. И Господу Богу это очень нравилось. Вещи Он создал, так сказать, во сне, и только когда дело дошло до животных, работа Его заинтересовала; Он склонился над нею и лишь изредка поднимал Свои широкие брови, чтобы бросить взгляд на землю. А приступив к человеку, Он и совсем забыл о ней. Не знаю, до какой хитроумной части тела Он уже дошел, когда возле Него зашелестели крылья. Какой-то ангел, пролетая мимо, пел: «Ты, о всеведущий...»

Господь Бог испугался. Ведь Он ввел ангела во грех, потому что тот пропел неправду. Бог-Отец быстро взглянул вниз. И действительно, там уже произошло нечто, что едва ли можно было исправить. Маленькая заблудившаяся птичка металась над землей, словно в испуге, и Бог не в силах был помочь ей вернуться домой, потому что не знал, из какого леса прилетело бедное создание. Он сильно рассердился и сказал: «Пусть птицы сидят там, где я их посадил». Но тут же вспомнил, что дал им по просьбе ангелов крылья, - ангелам хотелось, чтобы и на земле были существа, похожие на них, - и от этого стал еще сумрачнее. В таком настроении самое лучшее - работа. И вернувшись к сотворению человека, Бог вскоре снова повеселел. Перед Ним были, словно зеркала, глаза ангелов. Он вымерял в них Свои собственные черты и медленно и осторожно лепил из комка глины у Себя на коленях первое человеческое лицо. Лоб Ему удался. Куда труднее было проделать симметричные ноздри. Он все ниже склонялся над работой, пока над Ним снова не послышался шелест. Он взглянул наверх - тот же самый ангел кружил возле Него; гимна на этот раз не было слышно, потому что из-за его лжи мальчишка онемел, но по его губам Бог увидел, что он по-прежнему поет: «Ты, о всеведущий». Тут подошел святой Николай, который пользуется особой благосклонностью Бога, и пробурчал в свою огромную бороду. «Твои львы сидят смирно, спеси-то в них, надо сказать, предостаточно. Но вот одна маленькая собачонка носится по самому краю земли, терьер, видишь ли, как бы ему не свалиться». И действительно, Бог увидел, как какое-то маленькое белое существо, словно солнечный зайчик, беззаботно скачет где-то в Скандинавии, где земля уже довольно опасно закругляется. Он изрядно опять рассердился и бросил святому Николаю, что если ему не по нраву Его львы, пусть попробует сделать своих. Тогда святой Николай молча повернулся и вышел из небес, хлопнув дверью так, что одна звезда сорвалась и упала - прямо терьеру на голову. Это было уже из рук вон плохо, но Господу Богу пришлось признать, что Он один во всем виноват, и Он решил впредь не спускать с земли глаз. И стало так. Он поручил работу Своим рукам, которые ведь тоже по-своему мудры, и хотя Ему было очень любопытно узнать, каким окажется человек, Он все же неотрывно глядел вниз, на землю, на которой теперь, как назло, не желал шелохнуться ни один листик. Но чтобы иметь хоть какое-то утешение после всех неурядиц, Он повелел Своим рукам показать Ему человека, прежде чем отпускать его в жизнь. Он без конца нетерпеливо спрашивал, как дети, когда играют в прятки: все? все? Но в ответ слышал лишь шорох разминаемой глины. Вдруг Он увидел, как через все пространство что-то упало, что-то непонятное, и, судя по направлению, оно падало из того места в небе, где сидел Он. Охваченный мрачным подозрением, Он кликнул свои руки. Они явились к Нему, заляпанные глиной, разгоряченные и дрожащие. «Где человек?» - крикнул Он. Тут десница набросилась на шуйцу; «Это ты его выпустила!» - «Очень мило, - закипятилась шуйца, - ты же вечно все делаешь одна, а меня ни к чему даже не подпускаешь». - «Но ты же только что его держала!» - Десница уже замахнулась было, но вовремя опомнилась, и обе руки закричали, перебивая друг друга: «Он был такой нетерпеливый, этот человек. Он все время порывался жить. Мы никак не могли с ним сладить - конечно, мы обе не виноваты». Но Господь Бог рассердился не на шутку и оттолкнул руки прочь, чтобы они не заслоняли Ему землю: «Все, Я вас больше не знаю, делайте теперь, что хотите». И они попробовали было что-нибудь сделать, но что бы они ни делали, им удавалось лишь начало. Без Бога ведь ничего не завершишь. А потом они, наконец, устали. Теперь они целыми днями простаивают на коленях и каются, - по крайней мере, так говорят. Нам же кажется, что Господь Бог отдыхает, а Он просто сердит на свои руки. Так что седьмой день все еще продолжается.

Я на секунду замолчал, и фрау соседка очень разумно этим воспользовалась:

- И Вы думаете, они никогда не помирятся?

- Ну что Вы, - сказал я, - во всяком случае, хотелось бы надеяться.

- И когда это может произойти?

- Видимо, когда Бог узнает, как выглядит человек, которого против его воли покинули руки.

Фрау соседка подумала немного, потом рассмеялась:

- Но для этого же Ему достаточно только взглянуть вниз!

- Простите, - сказал я учтиво, - Ваше замечание свидетельствует о Вашем остроумии, но история еще не закончилась. Так вот, когда руки удалились, и Бог снова окинул взглядом землю, опять-таки прошла минута, или, скажем, тысячелетие, что, как известно, одно и то же. Вместо одного человека был уже миллион. Но все они были теперь одеты. А поскольку мода в те времена была прямо-таки ужасна и к тому же нещадно обезображивала лица, то у Бога сложилось совершенно неверное и (не хочу скрывать) очень неблагоприятное представление о людях.

Фрау соседка хмыкнула, но я не дал ей возразить и с особым нажимом заключил:

- Поэтому совершенно необходимо, чтобы Бог узнал, каковы люди на самом деле. И надо радоваться, когда находятся такие, что говорят Ему...

Фрау соседка радоваться не спешила:

- И кто бы это мог быть, скажите на милость?

- Дети, конечно, а кроме того иногда те люди, которые рисуют, пишут стихи, строят...

- Что строят, церкви?

- И церкви, и все, что угодно.

Фрау соседка медленно качала головой. Многое показалось ей очень и очень странным. Мы уже прошли ее дом и теперь не спеша возвращались обратно. Вдруг она развеселилась:

- Ну что за вздор, ведь Бог же всеведущ. Он же должен был точно знать, откуда, к примеру, прилетела та маленькая птичка.

Она торжествующе посмотрела на меня. Я, должен признаться, слегка растерялся. Но когда я собрался с мыслями, мне удалось сделать чрезвычайно серьезное лицо.

- Дорогая фрау, - сказал я учительским тоном, - это, собственно, не более, чем история. И чтобы Вы не подумали, что это лишь отговорка (она, разумеется, энергично запротестовала), я скажу Вам еще два слова: Бог обладает всеми качествами, это бесспорно. Но прежде, чем Он смог, условно говоря, приложить их к миру, они все казались Ему единой могучей силой. Не знаю, ясно ли я выражаюсь. Но вот перед лицом вещей Его способности специализировались и возросли до определенной степени - до степени долга. Ему нелегко было охватить взором их все сразу. Ведь существуют же конфликты. (Между прочим, я говорю все это только Вам, Вы ни в коем случае не должны пересказывать это детям.)

- Ну вот еще, - заверила моя собеседница.

- Видите ли, если бы ангел, пропевший «Ты, о всеведущий», пролетел мимо, все было бы иначе...

- И Ваша история была бы не нужна?

- Конечно, - подтвердил я и хотел уже попрощаться.

- А Вы знаете это совершенно точно?

- Я знаю это совершенно точно, - повторил я чуть ли не клятвенно.

- Тогда мне будет что рассказать сегодня детям.

- Я бы и сам с удовольствием послушал. Прощайте. - Прощайте, - ответила она, но тут же снова повернулась ко мне:

- Но почему же именно этот ангел...

- Фрау соседка, - прервал я ее, - теперь я вижу, что Ваши милые девочки вовсе не потому так много спрашивают, что еще дети.

- Почему же? - спросила моя соседка с любопытством.

- Ну, доктора говорят, есть некая наследственность... Моя фрау соседка погрозила мне пальцем. Но мы расстались, конечно, друзьями.

Когда я позже (после довольно долгого, к слову сказать, перерыва) вновь повстречал фрау соседку, она была не одна, и я не мог узнать, рассказала ли она девочкам мою историю и с каким успехом. Мои сомнения разрешило письмо, которое я получил вскоре после этого. Поскольку отправитель не давал мне позволения его публиковать, мне придется ограничиться пересказом его окончания, из которого без труда можно понять, кто его автор. Оно заканчивается словами: «Я и еще пять других детей, потому что я тоже с ними».

Я отвечал, сразу же по получении письма, следующее:

«Дорогие дети, я охотно верю, что вам понравилась сказка о руках Господа Бога; мне она тоже нравится. И все-таки я не могу к вам прийти. Не сердитесь из-за этого. Кто знает, понравлюсь ли вам я. У меня некрасивый нос, а если к тому же на его кончике, что случается то и дело, вскочит красный прыщик, то вы все время будете рассматривать это пятнышко, удивляться ему, и совсем не станете слушать, что будет говориться чуть ниже под ним. А может быть, вы начнете даже фантазировать об этом прыщике. Все это не для меня. Поэтому я предлагаю другой выход. У нас есть (даже не считая вашу маму) много общих друзей и знакомых, которые уже не дети. Вы вскоре узнаете, о ком я говорю. Время от времени я буду им рассказывать какую-нибудь историю, и благодаря их участию она дойдет до вас еще более прекрасной, чем если бы ее рассказал я сам. Потому что среди этих наших друзей есть самые настоящие большие поэты. Я пока не открою вам, о чем будут мои истории. Но поскольку вас ничто так не занимает и ничто так не близко вашему сердцу, как Господь Бог, я обещаю вам при любой возможности вставлять в них, что я о Нем знаю. Если же что-то окажется неверным, то напишите мне еще одно милое письмо или передайте через вашу маму. Ведь очень может быть, что я в чем-то ошибаюсь, потому что с тех пор, как я узнал самые лучшие истории, прошло много времени, и мне пришлось увидеть еще и другие, далеко не такие прекрасные. В жизни так бывает. Но все же жизнь - великолепная вещь: об этом тоже частенько будет идти речь в моих историях. За сим - всего вам хорошего. - Я, один человек, но тоже лишь потому, что и я с вами».


О Человеке: Семен Людвигович Франк о Райнере Марии Рильке

Райнер Мария РИЛЬКЕ (1875-1926) - поэт: Поэзия | Проза | О Человеке | Аудио .

МИСТИКА РАЙНЕРА МАРИИ РИЛЬКЕ

Недавно умерший немецкий поэт Райнер Mapия Рильке был одним из тех редчайших гениев, которые, вырастая из своего времени, вместе с тем стоят как бы вне времени, непосредственно укорененные в сверхвременных глубинах духа. Что в наше время лихорадочной суетни, - в эпоху, где все отдано мимолетному мигу, и вся стихия современной жизни - то, что Рильке называл «жуткой вакханалией городов», - все более опустошают душу, - мог жить великий поэт, вся жизнь которого освящена тишиной уединения, все существо которого погружено в вечность и насыщено Богообщением - этот факт дает утешительное сознание неискоренимости духовного бытия, образа Божия в человеке, голоса Божия в глубинах человеческого духа. Этот наш современник был родным братом по духу Мейстера Экхарта и Ангела Силезия, одним из величайших выразителей исконного мистического германского духа. 

В нашу задачу не входит общая оценка поэтического творчества Рильке. Мы ограничиваемся здесь лишь одним указанием, имеющим значение для предварительной ориентировки и более точного отграничения того поэтического материала, который мы имеем в виду при оценке религиозного содержания поэзии Рильке. Творчество Рильке довольно явственно распадается на два разных пласта,  которые можно обозначить как поэзию

объективно-описательную и поэзию лирическую. Значительную часть своего творчества Рильке посвятил объективному художественному описанию предметного мира - будь то природа, архитектура, или образ легенд, истории и современной жизни. Своеобразие его поэтической манеры состоит в том, что описание никогда не ограничивается внешней, наружной реальностью предметов, а пытается всегда передать впечатление, выражающее внутренний дух вещей. Другими словами, его описательная поэзия всегда символистична. Для Рильке образы суть как бы мимика жесты предметов (излюбленное его выражение), в которых говорит нам их внутренняя жизнь. При всей значительности этой стороны творчества Рильке, в ней осуществляется лишь некое объективное и потому безличное художественное мастерство, и здесь живая личность самого поэта отступает перед объективными задачами прообразительного искусства. В этой «символической» поэзии Рильке прежде всего великий мастер слова, пытливый познаватель и изобретатель тайн предметного миpa, узнаваемых через лики вещей. Правда, и эта сторона творчества связана с внутренним существом Рильке: эта связь обнаруживается именно в том, что его художественное внимание направлено на таинственные глубины предметного миpa, на метафизику, а не эмпирию внутреннего миpa, что он чуток к неслышному для эмпирика голосу вещей, к мелодии их «пения». («Die Dinge singen, hor᾽ich so gern» -говорит он). Но все же на первом месте здесь стоит объективное познание, поэт старается быть чистым зеркалом вещей: его собственная душа, а потому и последняя, абсолютная глубина жизни остается за пределами описываемой здесь сферы бытия, не вмещается в эту поэзию, которую можно было бы определить, как художественную метафизику предметного миpa. И лишь на высочайших вершинах этой символически - описательной поэзии образцом которых являются «Duaneser Elegien») метафизика предметного миpa достигает таких глубин, в которых жизнь миpa и жизнь духа сливаются воедино, и где описание касается уже не отрешенной от человеческого духа сокровенной природы объекта, а той живой божественной атмосферы, в которую погружено все бытие и в которой кончается различие между внутренней жизнью субъекта и предметной реальностью объекта. Здесь объективно-описательная символика сливается с лирикой, и живая душа поэта сама трепещет и поет в этом всеобъемлющем мистическом откровении бытия. 

Для раскрытия религиозного содержания поэзии Рильке, религиозного существа его собственного духа мы должны поэтому преимущественно использовать его лирику (включая и только что упомянутый, трудно определяемый род творчества, в котором во всяком случае соучаствует лирика). Если объективно-описательная поэзия Рильке символична, то его лирика мистична. Чувство укорененности собственной души в вечном и абсолютном, внутреннего питания ее потусторонними божественными силами, неразрывно-интимной связи своего «я» с Богом настолько доминирует в лирике Рильке, что лирические излияния поэта совпадают с раскрытием его религиозного сознания, его песни суть всегда молитвы или исповедания мистических состояний духа, в которых даруется божественное откровение. Приобщаясь к лирике Рильке, особенно ясно чувствуешь, что поэтическое сознание в своей последней сущности, в своем завершении совпадает с религиозным, что то и другое есть собственно одно и то же, что великая истинная песнь хочет быть молитвенным гимном и лишь в нем находит свое подлинное осуществление. Рильке сам определил это существо лирики (в вступительном стихотворении к циклу «FrüheGedichte»). Если лирика должна выражать внутреннюю жизнь человека, то в чем же состоит само существо жизни? В томлении и желании. Но томиться - это значит «жить в треволнении и знать, что не имеешь родины во времени», а желать значит «вести тайные беседы с вечностью». «И это - жизнь; и из нее вырастает самый одинокий час, который с иной, чуждой другим часам улыбки молча встречается с вечностью». 

Если такова вся вообще лирика Рильке, если у него почти нельзя встретить лирических стихотворений в обычном смысле этого слова, как поэтических излияний чисто субъективных душевных состояний, и вся его лирика по меньшей мере обвеяна мистикой, ощущением прикосновения к божественным глубинам, то эта лирика знает совершенно особые взлеты и напряжения, в которых она открыто и сознательно становится всецело выражением религиозного сознания. Два раза в своей жизни Рильке достигал этих последних чистых вершин религиозно-поэтического вдохновения: в своей юности, в изумительных молитвенных «Stundenbuch», этой книге современных псалмов - и в конце своей жизни, - в последней религиозной умудренности «Сонетов к Орфею» (к которым примыкают и упомянутые выше «Дуинезские элегии»). В обоих этих творениях, которые с чисто поэтической точки зрения суть высшие достижения художественного творчества Рильке, выражены две разных стадии его «Богосознания». После «Херувимского странника» Ангела Силезия мировая литература едва ли знает что-либо, подобное этой молитвенно-мистической лирике, которая, мы уверены, сохранит свое непреходящее значение и для того будущего, для которого обычная художественная литература нашего времени отойдет в область истории. 

Нижеследующий очерк опирается преимущественно на эти два «молитвослова» Рильке, как на высшие и наиболее значительные достижения его религиозной лирики, и пытается в отвлеченно-философских понятиях наметить их основное религиозное содержание. 

I. 

Но прежде, чем говорить о содержании религиозного сознания Рильке, в его двух разных стадиях, необходимо отметить его общий характер. Самое изумительное, - и положительно, и отрицательно одинаково существенное - в этом религиозном сознании есть то, что оно не обусловлено и не связано никакой религиозной традицией. Рильке родился в католической семье, но он очевидно не имел сильных детских религиозных впечатлений, которые определили бы его собственное Богосознание. Историческое церковно-христианское сознание, во всех его конфессиональных формах ему совершенно чуждо. В этом смысле он сын эпохи безверия. Он часто касается в своей поэзии тем христианского церковного предания, но внутренне-религиозно эти темы ему совершенно чужды (за немногими исключениями, которых мы коснемся ниже). Прекрасный цикл «Жизнь Марии» принадлежит именно к тому роду описательной поэзии, где Рильке - только художник-мастер, поэтически вживающийся в чуждый его личным религиозным запросам духовной материал и художественно-формирующий его, а не верующий человек. Эти стихи имеют так же мало собственного, личного, религиозного содержания, как многочисленные другие стихи на темы религиозного предания человечества - будь то жития святых, ветхозаветные образы или античные мифы. Правда, к образу Божьей Матери Рильке имел и личное отношение. Рильке сам - женственная душа, темы девичества и материнства ему интимно-близки и он считал даже призванием поэта - быть голосом, раскрывающим безмолвную саму по себе стихию женственности. Наряду с циклом «Песни девушек» у него есть (в книге «Frühe Gedichte» цикл лирически-прекрасных и трогательных «Молитв девушек к Марии». Но это отношение к образу Божьей Матери - все же только косвенное, и во всяком случае не есть подлинная религиозная вера. Но самое характерное в этой его отрешенности от христианского предания есть его отношение к образу Христа. Если в поэтических обработках других, чуждых ему мотивов исторических религий он умеет по крайней мере художественно вживаться в них и находить для них сочувственные тона, то хранимый в церковном предании образ Христа настолько ему чужд, что вообще не вмещается в его поэтическое творчество. Во всем его и количественно богатейшем поэтическом творчестве, посвященном религиозным темам и образам, встречается только одно единственное стихотворение, посвященное теме жизни Христа («Der Oelbaum-Garten»). Оно описывает ночь в Гефсиманском саду, и характерно, что его тема есть отчаяние совершенной богооставленности и что она развивается в прямой полемике с евангельским рассказом. Образом Христа поэт пользуется в этом потрясающем единственном в своем роде во всей его религиозной лирике стихотворении, чтобы передать, очевидно, опытно ему знакомое предельное отчаяние религиозно-ослепшей, потерявшей веру души. ВустаХриста, вместомоленияочаше, вкладывается вопль последней безнадежности, и поэт отвергает возможность явления ангела-утешителя к тому, кто потерял веру. Жуткое и удручающее именно своей художественной силой и субъективной правдивостью впечатление производит это стихотворение, в котором образ Спасителя, который должен быть величайшим утешением, конечным исцелением для всякой человеческой скорби, использован именно для выражения безграничного, непоправимого, последнего одиночества неверующей человеческой души. И во многих других своих религиозно-лирических стихах Рильке открыто отталкивается, отделяет себя от церковного предания, от религиозного прошлого. В стихотворении «Бог в средневековье» описывается, как люди хотели поймать и запереть Бога в круг своей будничной жизни, как тяжесть соборов была грузом, который они привязали к Нему, чтобы помешать Его вознесению, и как они сами в страхе бежали от Него, когда Он пришел в движенье. Правда, Рильке сознает, свое таинственное сродство с средневековым монахом («у меня есть много братьев в сутанах...»), - и первая часть «Stundenbuch»-a так и называется «о монашеской жизни», - но он тотчас же противопоставляет свое личное богосознание тому, которое открылось в их вере. Он говорит о том, что «ветвь от древа - Бога», расцветшая некогда в Италии, преждевременно отцвела, не принесши плода: он ждет расцвета новой, невиданной доселе веры в Бога, подлинного летнего ее созревания в неведомой стране, «где каждый одинок, как я», и предсказывает, что тогда люди «разобьют колокола», уже не нужные в грядущие тишайшие дни». И если в те прекрасные прошлые времена Дева Мария была прославлена, как светлая царица миpa, то разрушающиеся колонны и своды, и отголоски бесчисленных песнопений снова ее обременили, ее взор обратился к «грядущим ранам», она снова скорбит, и ангелы не утешают ее: «увы, она еще не родила величайшего». (Так Рильке разгадывает для себя образ Богоматери у Боттичелли). В других местах Рильке неоднократно говорит в общей форме, что образ Божий для него - только стены, отделяющие его от Бога. 

Из этой отрешенности Рильке от религиозного прошлого и чуждости ему, из этого сознания своего полного религиозного одиночества, есть только два замечательных исключения, две точки, в которых Рильке связывает свое собственное, интимно-личное религиозное сознание с религиозной культурой прошлого. Одно из них есть образ Франциска Ассизского, апостола бедности и отрешенности, восторженным гимном к которому, как к «великой вечерней звезде бедности» он заканчивает, как мощным минорным аккордом, свой «Stimdenbueh». Другое исключение, для нас, русских, особенно интересное, есть религиозное впечатление от православного храма (в прекрасном его описании в стихотворении «Selten kommt die Sonne in Sobor»), к котором поэт «с содроганием созерцает» истинный престол Бога; и единственный лик, в котором он непосредственно узнает подлинное присутствие Бога, есть лицо русского нищего, «бородатого мужика».*) За этими двумя исключениями - свидетельствующими о том, что потенциально его душа все же не чужда была великой соборной реальности церкви и искала связи с ней - остается в силе общее утверждение, что религиозное сознание Рильке было оторвано от исторического христианства и не могло найти в нем духовного питания для себя. 

По складу своей духовной природы, и, очевидно, также по условиям своего духовного воспитания, Рильке - строжайший индивидуалист. Он не только сознает себя одиноким, «отрешенным от всех и отверженным всякой толпе», не только стремится к одиночеству, но и считает его своим призванием, своей религиозной обязанностью. Ибо основное, чего он ищет, есть совершенная непосредственность религиозного опыта, интимно-личное восприятие Божества. Он остро сознает новизну своего религиозного опыта, и потому всякую связь с традицией испытывает, как стеснение, как насильственное сгибание своего религиозного духа. «Нигде я не хочу быть согнутым, ибо согнутое есть «лживое» («denn dort bin ich gelogen, wo ich gebogen bin»). В одном из прекраснейших стихотворений Stundenbuch-a он воспевает эту свободную непосредственность своего религиозного сознания: «Я верю во все, еще никогда не сказанное, я хочу освободить мои святейшие чувства. То, чего еще никто не осмеливался желать, станет некогда для меня непроизвольным. Если это, дерзновенно, то, Боже, прости меня. Я хочу этим лишь сказать: моя лучшая сила должна быть непроизвольным порывом, без озлобления и колебаний; ведь так любят тебя дети. Я хочу как течение реки, широким рукавом вливаться в открытое море, и этим нарастающим приближением к Тебе исповедать Тебе, возвестить Тебя, как никто прежде. И если это - гордыня, то дай мне быть гордым, за мою молитву, которая так строго и одиноко стоит перед твоим облачным челом». 

И надо сказать, что это дерзновение у Рильке вполне оправдано. Если отсутствие, сознательное отрицание и отвержение связи с традицией, с соборным опытом человечества в духовной жизни вообще, и в религиозной в особенности, ведет у посредственных натур к духовной убогости или к бесплодному нарочитому оригинальничанию, то у натур подлинно гениальных это бегство от внешней связи есть лишь свидетельство потребности через свободное самоуглубление и самообнаружение найти внутреннюю связь с началами общими и всечеловеческими. В последних глубинах своей личности гений, внешне одинокий и отрешенный, крепко укоренен в общем, и именно тогда, когда он свободно раскрывает самого себя, не заботясь о согласовании своего опыта с чужим, он открывает тот глубинный смысл бытия, который имеет всеобщее значение, и потому его опыт совпадает с великим соборным опытом человечества. Рильке это часто сам сознает и высказывает: «Мы слышим часто о времени, но творим мы вечное и древнее». («Stundenbuch»). Особенно сильно звучит этот мотив в последнем, самом совершенном и религиозно-умудренном его творении, в «Сонетах к Орфею». «Все торопливое - быстро пройдет оно; лишь неизменное нас освящает». И в другом месте: «Пусть быстро меняется мир, как облаков очертанья, но завершенное все к древнему ниспадает». Он понимает и смысл истинной, внутренней соборности и выражает его с полной философской точностью: «Лишь одинокому дается откровение, но многим одиноким дается больше, чем узкому одному. Каждому является иной Бог, пока все в слезах не постигнут, что сквозь их бесконечно-далекие мнения, сквозь их узрения и отрицания, различаясь лишь по своим проявлениям, проходит один Бог, как единая волна». («Stundenbuch»).

Но если индивидуальная свобода здесь не противоречит общности, а напротив именно и ведет к ней, то и обратно. Всечеловечески-вечный смысл, здесь достигаемый, находится в неразрывном единстве с новизной, с неповторимо-личным своеобразием духовного достижения. Такой характер присущ всему истинно-творческому в духовной жизни, и в частности - в области религиозной - всякому подлинному откровению. Самое характерное и - по нашему времени - изумительное в форме религиозного сознания Рильке есть то, что оно носит печать непосредственного откровения. Поэт говорит нам лишь о том, что он пережил и узнал в личном опыте. Но именно в этом личном опыте, с совершенной непосредственностью и последней очевидностью, ему открывается Бог. Рильке видит и чувствует Бога с наивностью младенческого сознания, которому кажется, что оно впервые вообще увидало что-то, чего еще никто до него не знал, но и с той непосредственной достоверностью, которою обладает такое видение. Для него - Бог - не идея, не понятие, которое он узнал от других; Бог есть для него очевидная реальность, им самим открытая, - реальность, которую он, казалось бы, поведал бы другим с такой же убежденностью, если бы даже никто до него не знал о ней. В наш век, когда в духовной жизни доминирует или чистое безвеpиe, религиозная слепота, или же вера, перенятая по наследству и лишь в малой мере подкрепленная личным опытом, - это раскрытие веры из непосредственного личного откровения производит - совершенно независимо от ее содержания и степени ее полноты - впечатление разительное и незабываемое. То, что в наше время жил гений, который вне всякой сознательной связи с религиозной традицией, пережил очевидность бытия Божия и поведал о нем, как о реальности, в которой целиком укоренено все его человеческое существо, - должно иметь для современности некоторое совершенно исключительное воспитательное значение. Это делает Рильке как бы призванным наставником веры для современного человека. Если последнее содержание откровения вечно, как вечен сам Бог, то каждой исторической эпохи свойственна особая, адекватная строю ее сознания, форма откровения. Как говорит Вл. Соловьев 

... многое уже невозможно ныне:
Цари на небо больше не глядят,
И пастыри не слушают в пустыне,
Как ангелы о Боге говорят. 

Откровение современного человека, - иначе говоря: то, что он может воспринять с последней очевидностью откровения - носит иной характер, чем откровения, доступные прежним эпохам. На этом основана совершенно особая религиозная убедительностъ Рильке для современного сознания. Здесь возвещает нам Бога не древний пророк и апостол, язык и понятия которого мы еще должны переводить и истолковывать для себя, но и не просто современный толкователь чужого и древнего опыта, а именно наш современник на нашем собственном языке, в форме, непосредственно захватывающей нашу душу, говорящий нам о радостной очевидности Богообщения. Пусть его религиозный опыт менее богат, менее осязательно-воплощенно конкретен, чем опыт древних богоизбранных учителей веры, пусть в его эмпирическом духовно-нравственном облике мы не находим черт, которыми отмечены древние пророки, святые, - тем более убедительна для нас его исповедь и проповедь, свидетельствующая, что Бог близок и нашей грешной и маловерной эпохе и может непосредственно открываться и духу, родному нам по воспитанию и складу. 

II. 

Если мы теперь от описания характера Богосознания Рильке перейдем к изложению его содержания - и притом прежде всего как оно открывается в «Stundenbuch», -то естественным переходом для нас будет указание на ту его черту, которая образует как бы грань между обеими этими темами. Мы имеем в виду специфическую самоочевидность для Рильке бытия Бога. Она стоит в связи с мистическим характером его религиозного опыта. Рильке ближайшим образом усматривает Бога в некотором непосредственном общем жизнеучаствии, можно было бы сказать, - в неком органическом ощущении. Он как бы чувствует Бога в своей собственной крови. Об этом свидетельствуют, например, такие Слова:) 

Мне очи потуши - Тебя я увижу,
Мне уши Ты замкни - Тебя я слышу,
Без ног к Тебе идти не устану,
Без уст к Тебе могу взывать в молитве.
Сломай мне руки - и моим я сердцем
Тебя схватить сумею, как рукою.
Пусть станет сердце - мозг мой будет, биться.
И если Ты спалишь мой мозг пожаром,
В моей крови Тебя нести я буду.

Поэтому ему не только не нужны, ему чужды, и враждебны всякие доказательства и косвенные удостоверения бытия Божия, как несоответствующие самому содержанию открывающейся здесь реальности и ее истинному отношению к нашему духу. «Все, кто Тебя ищут, искушают Тебя» - говорит он; «я не хочу от Тебя сует доказательств... Не твори чудес ради меня». Об обычном отношении человеческого сознания к бытию Бога, как к некоторой скрытой от нас, трансцендентной нам и потому сомнительной реальности он говорит: «Носятся слухи, подозревающие Твое бытие, и сомнения, затушевывающие Тебя. Косные и мечтательные люди не доверяют своему собственному пылу и хотят, чтобы горы истекали кровью, ибо без того они не поверят в Тебя. Но ты склоняешь свой лик. Ты мог бы в знак великого суда, взрезать жилы гор, но Тебе нет дела до язычников. Ты не хочешь спорить со всеми хитроумиями, и не ищешь любви дневного света... Тебе нет дела до вопрошающих...» Молодого брата-монаха он поучает, что спасение от плотских искушений - в том чувстве Бога, которое «как слухи по темным улицам, носится в твоей темной крови». Бог всегда открывает себя; лишь когда недостойный вопрошает его, Он «упивается своей молчаливостью». 

Непосредственное имманентное присутствие Бога в человеческой душе, или непосредственная вкорененность душ в Боге, словом, неразрывная и неотмыслимая сопринадлежность, внутренняя связь между человеком и Богом, в силу которой подлинное человеческое жизнечувствие и самочувствие есть в своей последней полноте и глубине тем самым и Богочувствие или Богоузрение - таков в отвлеченной философской формулировке характер Богосознания Рильке. Внешне чуждый букве христианского догмата Богочеловечества, Рильке глубоко и непосредственно ощущает его сокровенный мистический смысл; исконную сопринадлежность Бога и человека, нераздельное и неслиянное двуединство Богочеловечества. Этот смысл ближайшим образом открывается в сознании немысленности человека без отношения к Богу, т. е. в сознании как бы прирожденной, навсегда данной, неотмыслимой очевидности бытия Бога для человеческого духа - в том, что позднее было философски формулировано, как «онтологическое доказательство» бытия Бога: Бог для человеческого духа непредставим, как только внешний и потому «случайный» объект, как что-то, что может быть, но может и не быть; Он есть, напротив, неотменимо-вечная основа самого человеческого сознания, отрицание которого столь же и даже еще более немыслимо, чем самоотрицание человеческого духа; нет такого человеческого «я», которое не только на словах, (как «безумец» псалмопевца), но подлинно осмысленно могло бы сказать, что «Бога нет», ибо это значило бы сказать: ничего нет, значит, нет и моего я, высказывающего это утверждение. Но Рильке, по примеру других наиболее глубоких и духовно-свободных мистиков (Ангел Силезий) дерзновенно утверждает и обратное отношение: не только человек немыслим без Бога, но и «Бог немыслим без человека. Исконная сопринадлежность Бога и человека есть связь, как бы конструирующая само понятие Бога. В этом смысле Рильке говорит: «Я не хочу знать, где Ты: говори мне отовсюду... Я иду к Тебе повсюду и всем своим существом: ибо, кто быль был, и кто был бы Ты, если бы мы не понимали друг друга.» В дерзновенном для обычной доктрины, но и глубоко трогательном своим чувством интимной близости к Богу, поэтическом варианте известного изречения Ангела Силезия Рильке говорит: «Что с Тобой будет, Боже, если я умру. Я - твоя кружка... Твое питье... Твое одеяние и Твое дело, без меня Ты потеряешь свой смысл. Без меня у Тебя нет родного дома, в котором Тебя встречают теплые слова; я - мягкая сандалия, которая тогда спадет с Твоей усталой ноги... Твой взор, который моя щека приемлет, как мягкое ложе, будет долго искать меня и ляжет наконец на чуждые камни. Что с Тобой будет, Боже. Мне жутко за Тебя!» В другом стихотворении («Du, Nachbar Gott») поэт представляет себе, что Бог одиноко покоится рядом с ним в соседней комнате и нуждается в его уходе. И он утешает Бога: «Я все время прислушиваюсь, дай только знак; я - совсем близко от Тебя; нас отделяет лишь случайная, тонкая стена; и, может быть, по первому зову - Твоему или моему - она бесшумно рухнет».

Это парадоксальное заострение чувства неразрывно-интимной связи человеческой личности с Богом приобретает у Рильке и иное выражение, к которому мы еще вернемся ниже. Более обычная и постоянная его сторона есть сознание укрепленности, охраненности, прочности человеческого существа в лоне Божием. Поэт чувствует себя ребенком, просыпающимся «после каждого страха и каждой ночи с спокойной уверенностью новой встречи с Богом. Бог - «глубокая сила», которая тихо растит человеческую душу и освящает ее будни. Бог объемлет нас, как платье; мы точно горные жилы «в твердом величии Божием». Божья «борода» «прорастает» сквозь все вещи. Отсюда не непосредственная уверенность в бессмертии души. «Знаешь ли, ты о том, будто меня никогда не было? Ты отвечаешь: нет. И я чувствую: если только я не буду торопиться, я никогда не могу пройти. Ведьябольше, чем сон во сне: лишь то, что рвется к краю, подобно дню или звуку: оно вырывается из Твоих рук, ища для себя свободы, и грустно Твои руки отпускают его...» - «Я не могу поварить, чтобы маленькая смерть, на которую мы ежедневно смотрим сверху вниз, была для нас заботой и нуждой. Я не могу поверить, чтобы она на самом деле угрожала нам. Мое сознание глубже, чем хитрая игра с нашим страхом, которою она забавляется; я - тот мир, из которого она, заблудившись, выпала».

Но в чем же само содержание Богосознания Рильке, как он представляет себе Бога или что под ним мыслит? Конечно, здесь нельзя искать точных определений, и не только потому, что Рильке - поэт, а не философ, или богослов. Для этого отсутствия определений есть и более глубокая положительная причина. Рильке мистик, и, как таковой, он примыкает к великой древней традиции мистиков, к тому, что называется «отрицательным богословием». Неуловимость, трансцендентность в отношении нашего разума, невыразимость Бога в «дневных» рассудочных категориях он воспринимает именно как самоочевидное содержание своего восприятия Бога. Бог для Рильке есть объект «docta ignorantia», достижимый именно через сознание нашего неведения, или, - что то же - concidentia oppositorum, единство противоположных определений. К Нему применимы сразу самые различные определения, и именно лишь в их единстве, а не в каком-либо отдельном из них выражается невыразимая природа Бога. Поэтому мы встречаем у Рильке самые разнородные образы и уподобления в применении к Богу: Бог и старец с седой бородой, и дитя, и великий храм, который тщетно пытается до конца построить человечество, и лес и песня и бесконечно многое другое.  «Ты лес противоречий», - говорит в одном месте Рильке: «Я могу баюкать Тебя, как ребенка, и все же твои страшные проклятия осуществляются над народами». 

Это многообразие определений не есть здесь расплывчатость, несовершенство нашего знания. Мы имеем здесь дело не просто с ignorantia, с неведением или бессилием человеческого духа воспринять Бога, а как уже указано, именно с docta ignorantia, с таким «неведением» (с точки зрения рационального незнания), которое само выражает совершенное, определенное сверхрационалъное видение, именно непосредственное усмотрение эминентной, выходящей за пределы рассудочных определений, природы Бога. У Рильке это Богосознание приобретает совершенно конкретное выражение, близкое к основной интуиции всей немецкой мистики. Он воспринимает Бога, как «тьму, как темную, неуловимую для взора и лишь в непосредственном переживании человеческого сердца открывающуюся первооснову бытия, аналогичную «Ungrund» у Якова Беме. «Как бы глубоко я не погружался в себя, я вижу моего Бога темным, подобным ткани множества корней, в молчании впивающим влагу. Я ничего не знаю, кроме того, что я вздымаюсь из Его теплоты, и что все мои ветви укреплены в спокойной глубине». Поэт «любит тьму больше, чем пламя, которое, блистая ограничивает мир», тьма все содержит в себе, все объемлет, в ней человек чувствует рядом с собой биение великих сил». «Столько ангелов ищут Тебя в свете, достигая своим челом звезд и стараясь узнать Тебя в их блеске. Мне же кажется, что они отвернули свое лицо от Тебя и удаляются от складок Твоего одеяния. Ибо Ты сам был лишь гостем золота. Лишь в угоду времени, которое умолило Тебя, Ты являлся как царь комет, с потоком света вокруг чела; но Ты вернулся домой, когда это время прошло. Твои уста совсем темны, и Твои руки - из черного дерева». Все взлеты к свету, все порывы к дневной ясности кажутся поэту отрывом от той глубины, в которой «темнеет Бог». Даже светлые ангелы пребывают у самого края Бога, в опасном соседстве Люцифера, этого «князя в царстве света», чело которого так круто ниспадает к великому блеску «ничто», что «обожженный, он сам томится по тьме». Символом ночи и тьмы проходит через всю мистическую поэзию Рильке этой эпохи. Подобно Новалису и нашему Тютчеву, он воспевает «святую ночь», а также вечер, в котором стихия ночи побеждает блеск и томление дня. Но, в отличие от Тютчева, он видит в ночи не хаос, не бездну, ужасающую человеческий дух, а именно последнюю, божественную твердыню бытия. Правда, он знает и ночной страх, когда люди в ужасе блуждают впотьмах, ищут себе приюта и не находят его; но спасение от этого страха он видит не в дневном свете, а именно в последней, тоже незримой и темной глубине Бога, в Том, «кто темнее и ночнее ночи», в «Единственном, который бодрствует без света и не боится». Среди глубочайшей тьмы мы видим Его присутствие; Он вырастает, как дерево, из земли, «подымается от земли, как благоухание в наше склоненное лицо». 

Символ ночи и тьмы играет в мистическом сознании Рильке двоякую роль. С одной стороны, он есть выражение docta ignorantia в отношении Бога, выражение сверхрациональной, всеобъемлющей природы Бога, доступной не отчетливому узрению, а только живому чувству. И с другой стороны, он говорит о Боге, как о последней глубине, как о прочной первооснове бытия, как о темной почве, в которую погружен корень нашей жизни. В этом отношении его могут заменять и другие, аналогичные по своему смыслу, символы. Бог есть у Рильке «груз», который удерживает нас в бытии, спасая от беспочвенного витания в воздухе - сила тяготения, которая любовно проникает и подхватывает все вещи и от которой тщетно и суетно пытается отрешиться бунтующий человек, - жизненный сок, который таится в семени и жертвенно отдает себя произрастание дерева, проходя сквозь его корни и ствол и воскресая в его цветущей листве. Во всех этих и многих других, им подобных символах Рильке передает первичный онтологизм своего мистического жизнеощущения. Все истинно-сущее, все имеющее подлинные корни, живет в Боге и Богом, ибо Бог есть именно вечная, всепроникающая первооснова бытия,- как бы недра материнского лона, любовно объемлющие, упокояющие и питающие всякую жизнь. Отрыв от этого лона, жажда самочинного отрешенно-свободного бытия, бегство к дневному свету, к суете внешней реальности, есть грехопадение. Символам ночи и дня соответствует в этой связи Бог, как истинное и вечное бытие и царство времени. 

Я знаю, меряя умом -
Что близко, что вдали,
И время заблется кругом,
Но ты - еси, еси!

Время - «страшный город», над которым истинное вечное бытие покоится, как «тишина звездного неба». Время - «глубочайшая боль» - Бога, и Он вложил в него «женщину, обильную Смерть», жуткую вакханалию городов, безумие и царей». Вся мировая история представляется поэту неким восстанием царства времени, слепо влекомого исканием «пустого света», как бы отрывом от почвы неотесанных камней, с грохотом низвергающихся в бездну. Железо, скованное в этом царстве времени в машинах и золото, хранимое в сокровищницах - даже они томятся по родным недрам, из которых они насильственно похищены, и некогда вернутся в них. Бог только до времени покорно терпит все это бесчинство; Он дарует, быть может, еще час жизни городам, и два часа - церквам и монастырям, и еще семь часов - ежедневному труду крестьянина, но потом, в час невыразимого ужаса, Он отнимет свой незавершенный образ от всех вещей; и снова станет лесом, водой и первобытной дикостью. «Время и ветер» заглушили во множестве ушей Божьи песни, и потому Бог умолк; и поэт чувствует свое призванье сберечь все эти песни и вернуть их Богу. 

Бог, как вечность, есть, в отличие от шума времени, тишина. «Ты - тишайший из всех, проходящих через тихие дома». Бог приходит так тихо, что его можно совсем не заметить, и люди не видят, как образ книги жизни вдруг становится прекрасным, осененные Его тенью, и не слышит Бога, потому что все вещи неустанно поют Его, только иногда тише, иногда - громче. «Ты привык так тихо быть (Du hast so eine leise Art zu sein), что те, кто дают тебе громкие имена, уже теряют твое соседство». От рук Божиих, вздымающихся, как горы, выходит темная, немая сила невидимо и неслышно направляющая наши чувства. 

Можно было бы подумать, что в этом чувстве Бога, как вечности, тишины и тьмы, как отрешенной от всего определенного и частного общей первоосновы или почвы бытия, как великого «ничто» (в положительном, а не в отрицательном смысле этого понятия) выражается понятие безличного, пантеистически мыслимого Бога. Но Бог, как безличное «все» или «ничто» не исчерпывает полноты и конкретной жизненности религиозного сознания Рильке. У Рильке, как у всех подлинных мистиков, чувство неизмеримой умом всеобъемлющей широты и бездонной глубины божественного бытия не противоречит личному отношению к Богу, как к личности, не исключает его, а, напротив, гармонически сочетается с ним. Конечно, Бог для Рильке не есть личность в том обычном смысле, в котором это понятие приложимо к единичному ограниченному человеческому существу, и несовместимо с вездесущием и абсолютностью. Но одновременно с этим Богосознание Рильке, как указано, всепроникает интимно-любовным, личным отношением к Богу. Бога, эту таинственную глубину и первооснову бытия, он непосредственно ощущает, как родную душу, с которой он стоит не только в неразрывной связи, но и в беспрерывном личном общении. Наше рассудочное различение между безличным и личным, между всеобщим и конкретно-единичным оказывается, с точки зрения живого религиозного опыта, столь же неадекватным, односторонним, ограниченным, чуждым живой конкретной полноты Божьего существа, как и все остальные рассудочные определения. То, что Бог есть всеобъемлющая первооснова бытия, не мешает ему быть конкретным живым существом. Эту необходимую двойственность Богосознания Рильке выражает иногда с замечательной характерной для него философской точностью: «Ты - волна, омывающая все вещи... море, из которого иногда подымаются земли... Ты - молчание светлых ангелов и скрипок; и скрыт в молчании здесь Тот, к кому склоняются все вещи, отягощенные лучами его силы. Но развеТы - только все, а я - единый, отдающийся Тебе или восстающий против Тебя? Не есмь ли я, наоборот, всеобщее, не есмь ли я все, когда я плачу, а Ты - единый внимающий этому? Отдаваясь божественной «тьме», поэт отдается объятиям «слепого старца», который имеет все внутри себя», как ребенок, сидит у Него на коленях, поет Ему Его собственные, забытые им песни, и старец любовно принимает детскую ласку, когда поэт бродит рукой по Его бороде. Или поэт чувствует свою душу женщиной, Руфью, которая после тяжкого дневного труда, нарядившись в лучшее платье и умащенная благовониями, как покорная раба ложится у ног своего господина. Но по большей части Бог есть для него незримый сосед, «гость», посещающий человека в такие вечера, свидетель и создатель тайн человеческой души, вечный взор, глядящий через плечо одинокого, верный спутник и друг души, покинутой людьми и погруженной в себя саму. И поэт восклицает: 

Ты нужен мне, о, мой родитель,
Благой сосед любой нужды,
Моих страстей немой свидетель,
Как хлеб, Господь, Ты нужен мне!

И Бог отвечает нужной лаской на тоску человека. Бог всемогущ и может быть грозным, от гнева Его содрогается земля и трепещут народы, но Его непосредственная положительная связь с миром - иная. Подобно сумеркам, тихо спускающимся на землю, Бог ласково, еле слышно кладет Свою руку на голову человека, и лишь этим нежнейшим, тишайшим прикосновением Он держит мир и привлекает его к Себе. 

Чувство интимной близости, кровной любви к Богу приникает собой всю религиозную лирику Рильке, и он находит для ее выражения самые нежные, трогательные, умиляющие слова. Но именно поэтому он должен искать новых, неслыханных доселе слов, и новых, дерзновенных понятий, чтобы точнее и полнее выразить всю интимность и нежность своего чувства и отношения к Богу. Мы уже приводили выше поэтические выражения, в которых любовь к Богу принимает парадоксальную форму заботы о Нем, беспокойства за Его судьбу. И в других местах поэт любит оборачивать обычное отношение между человеком и Богом. Христианский мотив нищеты, бесприютности и отверженности, как судьбы Бога в мире, находит глубокий и своеобразный отголосок в его поэзии. С неподражаемой силой воспевает он предельное одиночество и отверженность Бога, по сравнению с которыми даже смертная тоска замерзающей на улице птички, одиночество голодной собаки, великая печаль зверей, запертых в клетку, есть ничто. В завывании бурь ему слышится плач Бога «тихого», бесприютного, который не может, войти в «мир», «который, «как отверженный прокаженный, обходит города» «Ты - просящий и робкий», «дрожащий звук», еле слышный «в силе громких голосов». Ты никогда иначе не учил о себе, ибо Ты не окружен красотой и к Тебе не влечется богатство, Ты - простой... Ты - бородатый мужик во веки веков». И поэт воспевает истинную бедность, это «великое сияние изнутри», как подражание Богу. В образе темного, бородатого нищего в русском храме поэт видит лик Божий, и он чувствует, что Бог, который не находит себе покоя в шумном ходе времени, имеет приют в сердце мужика. Само сотворение миpa поэт мистически чувствует, как средство к исцелению Бога. «Ничто» было раной на теле Божием, и Он сотворил мир, чтобы приложить его к своей ране и охладить ее. И мы лежим теперь на «ничто», закрываем собой разрыв и чувствуем, как постепенно исцеляется больной. Отсюда - материнское чувство нужной заботы о Боге. Бог - младенец, которого поэт баюкает на своих руках. Поэтому тот, кто имеет Бога, не может хвастаться перед людьми; он испуган, ему жутко за судьбу Бога, и он прячет свое достояние от чужих взоров. И в наше время Бог так покинут людьми, что представляется поэту беспомощным птенчиком, выпавшим из гнезда; поэт чувствует вместе с биением своего собственного сердца трепет его сердца в своей руке и поит его капелькой воды.

Это религиозное чувство, выраженное в этих образах, кульминирует в подробно и с любовью развиваемом у Рильке представлении о Боге, как «самом человеческом» - представлении, которое есть своеобразная и парадоксальная перифраза бесспорно христианского в своей основе богосознания. Это представление слагается из ряда религиозных мотивов. Прежде всего, поэт чувствует, что идея «отца» для современного, нового человека потеряла ту самоочевидность и ту универсальную жизненную ценность, какою она обладала в древние, патриархальные времена, и потому становится неадекватной полноте и интимности нашего религиозного сознания. Разве человек любит отца подлинной объемлющей всю его жизнь любовью? От беспомощно пустых рук отца человек уходит с суровым лицом. Отец есть для нас то, что было - прошедшие годы с их чуждыми для нас мыслями, устарелые жесты, устарелое одеяние, иссохшие руки и выцветшие волосы. Он - лист, который падает с нас, когда мы вырастаем. Его забота давит нас, как кошмар; и если даже мы хотим внимать его словам, мы лишь наполовину понимаем их.

И как бы ни связывала нас любовь, мы бесконечно далеки от него. «Вот что есть отец для нас. И я - я должен звать Тебя отцом. Это значила бы в бесконечно многом оторваться от Тебя». Отец есть тот, кто умирает, отходит в прошлое, но Бог есть не Бог мертвых и умирающих, а Бог живых. «Для Тебя моя молитва - не кощунство, как если бы я лишь из старых книг узнал о своем родстве с Тобою. Я хочу Тебе дать всю мою любовь, всяческую любовь...» Отсюда возникает представление о Боге, как Сыне, как наследнике, которому принадлежит вся бесконечная полнота жизни: «Я - отец; но сын больше отца. Сын есть все, чем был отец, на в нем созревает и то, что не осуществилось в отце. Он - будущность, он - лоно и море...» И поэт воспевает Бога, как наследника всего сущего. «Ты наследник». Сыновья - наследники; ибо отец умирает, но сыновья остаются и расцветают». Вечность Бога поэт воспринимает не как «ветхость денми», не под знаком давнего прошлого, а под знаком бесконечного будущего. Все бывшее и будущее на земле вернется в лоно Божие, будет унаследовано Им, как Его достояние. Все возвращается к Богу: и зелень увядших садов, и синева распадшихся небес, и многие солнечные лета и весны с их блеском и томлением, пышные осени и осиротелые зимы, и все великие города, построенные человеческой рукой, и все песни, звуки и слова, пропетые и сказанные человеком. Поэт и художник собирают свой образ для Бога, ибо все творцы - подобны Богу, они хотят вечности, они говорят камню: «стань вечным!», И это значит: «стань Божиим». «И всякая песнь, достаточно глубоко прозвучавшая, будет сиять у Тебя, как драгоценный камень». Вечное есть для поэта прежде всего вечно-будущее, вечная жизнь и молодость, а не вечно-прошлое, не сохранение увядшего, отошедшего, умершего. Вечность есть спасение прошлого в будущем. Если для вечности Бога нет ни прошлого, ни будущего, то человек, мысля ее в символах своей жизни, может представлять себе ее, то как бесконечную неподвижность прошлого, то как полноту жизни будущего; и так как непосредственный жизненный инстинкт человека влечет его к будущему и отдаляет от прошлого, так как в живом существе надежда всегда сильнее воспоминания, материнская любовь к ребенку сильнее любви детей к родителям, то в отношении к Богу, как вечной жизни и живой вечности, недостаточен символ отца, и истинно-жизненное страстное чувство человека к Богу не может исчерпаться в покорном почитании Отца, а ищет для себя выражение в парадоксальном символе Бога, как «Сына человеческого». 

Но к этому присоединяется еще другой, более глубокий и существенный, связанный с самим мистическим характером богосознания Рильке. Для него Бог не есть реальность, с которою мы встречаемся извне и которая сразу является нам, как великое, безмерно превосходящее нас, уже до нас бывшее и независимо от нас в себе пребывающее существо. Напротив, Бог рождается и созревает в нашей собственной душе, Он вначале - как бы лишь еле заметное семя, покоящееся в недрах нашего «я», и лишь когда Он вполне созревает и вырастает, Он выступает вовне и предстоит нам, как великая реальность, перед которой мы сознаем наше собственное ничтожество; горчичное зерно становится огромным тенистым деревом, под сень которого мы прибегаем. Лишь рационально-предметное сознание отчетливо различает психологический процесс возникновения познания от независимой, в себе сущей предметной реальности его объекта. В мистическом же познании процесс возникновения и роста богосознания воспринимается сам, как рождение и созревание реальности и силы Божией в глубинах человеческого духа. В этом смысле Бог есть истинно - Сын человеческий. Как говорит Ангел Силезий: «Если бы Христос и тысячу раз рождался в Вифлееме, но если только Он не родился и в твоей душе — ты все равно погиб». И именно в этом смысле Рильке ощущает Бога своим - «сыном». «Ты мой сын, Я познаю Тебя, как познают своего единственного любимого ребенка, даже когда он стал мужчиной и стариком». «О, Вечный, Ты открылся мне. Я люблю Тебя, как любимого сына, который некогда ребенком покинул меня, потому что судьба призвала его на престол. Я остался старцем, плохо понимающим своего великого сына и мало знающим о том, к чему стремится воля его семени. Я иногда трепещу за твое счастье..., я хотел бы, чтобы Ты вернулся ко мне, в ту тьму, которая Тебя вырастила. И иногда, теряя себя и отдаваясь времени, я боюсь, что Тебя больше нет. Тогда я читаю Твоего евангелиста, который говорит о Твоей вечности». Неразрывно-интимная связь человека с Богом выражается не только в том, что Бог есть для человека незыблемо-твердая почва, в которую глубоко внедрены последние корни человеческой души, но и в том, что Бог сам внедряется в человеческую душу, и, как семя, созревает и расцветает в ней. Вечный, царь царей и владыка миpa, заново рождается в каждой верующей человеческой душе. Это не есть только поэтическое описание субъективного религиозного чувства это есть мистическое восприятие подлинной, онтологической реальности. В этом сознании находит свое, самое интимно-личное выражение христианская вера в Богочеловека, в «вочеловечение» Бога, в Сына Божия, ставшего на земле «Сыном человеческим».

Источник: www.odinblago.ru/path/12/3 .

 


 Карта сайта

Анонсы




Персоны

АВЕРИНЦЕВ АРАБОВ АРХАНГЕЛЬСКИЙ АСТАФЬЕВ АХМАТОВА АХМАДУЛИНА АДЕЛЬГЕЙМ АЛЛЕГРИ АЛЬБИНОНИ АЛЬФОНС АЛЛЕНОВА АКСАКОВ АРЦЫБУШЕВ АДРИАНА БУНИН БЕХТЕЕВ БИТОВ БОНДАРЧУК БОРОДИН БУЛГАКОВ БУТУСОВ БЕРЕСТОВ БРУКНЕР БРАМС БРУХ БЕЛОВ БЕРДЯЕВ БЕРНАНОС БЕРОЕВ БРЭГГ БУНДУР БАХ БЕТХОВЕН БОРОДИН БАТАЛОВ БИЗЕ БРЕГВАДЗЕ БУЗНИК БЛОХ БЕХТЕРЕВА БУОНИНСЕНЬЯ БРОДСКИЙ БАСИНСКИЙ БАТИЩЕВА БАРКЛИ БОРИСОВ БУЛЫГИН БОРОВИКОВСКИЙ БЫКОВ БУРОВ БАК ВАРЛАМОВ ВАСИЛЬЕВА ВОЛОШИН ВЯЗЕМСКИЙ ВАРЛЕЙ ВИВАЛЬДИ ВО ВОЗНЕСЕНСКАЯ ВИШНЕВСКАЯ ВОДОЛАЗКИН ВОЛОДИХИН ВЕРТИНСКАЯ ВУЙЧИЧ ГАЛИЧ ГЕЙЗЕНБЕРГ ГЕТМАНОВ ГИППИУС ГОГОЛЬ ГРАНИН ГУМИЛЁВ ГУСЬКОВ ГАЛЬЦЕВА ГОРОДОВА ГЛИНКА ГРАДОВА ГАЙДН ГРИГ ГУРЕЦКИЙ ГЕРМАН ГРИЛИХЕС ГОРДИН ГРЫМОВ ГУБАЙДУЛИНА ГОЛЬДШТЕЙН ГРЕЧКО ГОРБАНЕВСКАЯ ГОДИНЕР ГРЕБЕНЩИКОВ ДЮЖЕВ ДЕМЕНТЬЕВ ДЕСНИЦКИЙ ДОВЛАТОВ ДОСТОЕВСКИЙ ДРУЦЭ ДЕБЮССИ ДВОРЖАК ДОНН ДУНАЕВ ДАНИЛОВА ДЖОТТО ДЖЕССЕН ЖУКОВСКИЙ ЖИДКОВ ЖУРИНСКАЯ ЖИЛЛЕ ЖИВОВ ЗАЛОТУХА ЗОЛОТУССКИЙ ЗУБОВ ЗАНУССИ ЗВЯГИНЦЕВ ЗОЛОТОВ ИСКАНДЕР ИЛЬИН КАБАКОВ КИБИРОВ КИНЧЕВ КОЛЛИНЗ КОНЮХОВ КОПЕРНИК КУБЛАНОВСКИЙ КУРБАТОВ КУЧЕРСКАЯ КУШНЕР КАПЛАН КОРМУХИНА КУПЧЕНКО КОРЕЛЛИ КИРИЛЛОВА КОРЖАВИН КОРЧАК КОРОЛЕНКО КЬЕРКЕГОР КРАСНОВА ЛИПКИН ЛОПАТКИНА ЛЕВИТАНСКИЙ ЛУНГИН ЛЬЮИС ЛЕГОЙДА ЛИЕПА ЛЯДОВ ЛОСЕВ ЛИСТ ЛЕОНОВ МАЙКОВ МАКДОНАЛЬД МАКОВЕЦКИЙ МАКСИМОВ МАМОНОВ МАНДЕЛЬШТАМ МИРОНОВ МОТЫЛЬ МУРАВЬЕВА МОРИАК МАРТЫНОВ МЕНДЕЛЬСОН МАЛЕР МУСОРГСКИЙ МОЦАРТ МИХАЙЛОВ МЕРЗЛИКИН МАССНЕ МАХНАЧ МЕЛАМЕД МИЛЛЕР МОЖЕГОВ МАКАРСКИЙ МАРИЯ НАРЕКАЦИ НЕКРАСОВ НЕПОМНЯЩИЙ НИКОЛАЕВА НАДСОН НИКИТИН НИВА ОКУДЖАВА ОСИПОВ ОРЕХОВ ОСТРОУМОВА ОБОЛДИНА ОХАПКИН ПАНТЕЛЕЕВ ПАСКАЛЬ ПАСТЕР ПАСТЕРНАК ПИРОГОВ ПЛАНК ПОГУДИН ПОЛОНСКИЙ ПРОШКИН ПАВЛОВИЧ ПЕГИ ПЯРТ ПОЛЕНОВ ПЕРГОЛЕЗИ ПЁРСЕЛЛ ПАЛЕСТРИНА ПУЩАЕВ ПАВЛОВ ПЕТРАРКА ПЕВЦОВ ПАНЮШКИН ПЕТРЕНКО РАСПУТИН РЫБНИКОВ РАТУШИНСКАЯ РАЗУМОВСКИЙ РАХМАНИНОВ РАВЕЛЬ РАУШЕНБАХ РУБЛЕВ РЕВИЧ РУБЦОВ РАТНЕР РОСТРОПОВИЧ РОДНЯНСКАЯ СВИРИДОВ СЕДАКОВА СЛУЦКИЙ СОЛЖЕНИЦЫН СОЛОВЬЕВ СТЕБЛОВ СТУПКА СКАРЛАТТИ САРАСКИНА САРАСАТЕ СОЛОУХИН СТОГОВ СОКУРОВ СТРУВЕ СИКОРСКИЙ СУИНБЕРН САНАЕВ СИЛЬВЕСТРОВ СОНЬКИНА СИНЯЕВА СТЕПУН ТЮТЧЕВ ТУРОВЕРОВ ТАРКОВСКИЙ ТЕРАПИАНО ТРАУБЕРГ ТКАЧЕНКО ТИССО ТАВЕНЕР ТОЛКИН ТОЛСТОЙ ТУРГЕНЕВ ТАРКОВСКИЙ УЖАНКОВ УМИНСКИЙ ФУДЕЛЬ ФЕТ ФЕДОСЕЕВ ФИЛЛИПС ФРА ФИРСОВ ФАСТ ФЕДОТОВ ХОТИНЕНКО ХОМЯКОВ ХАМАТОВА ХУДИЕВ ХЕРСОНСКИЙ ХОРУЖИЙ ЦВЕТАЕВА ЦФАСМАН ЧАЛИКОВА ЧУРИКОВА ЧЕЙН ЧЕХОВ ЧЕСТЕРТОН ЧЕРНЯК ЧАВЧАВАДЗЕ ЧУХОНЦЕВ ЧАПНИН ЧАРСКАЯ ШЕВЧУК ШУБЕРТ ШУМАН ШМЕМАН ШНИТКЕ ШМИТТ ШМЕЛЕВ ШНОЛЬ ШПОЛЯНСКИЙ ШТАЙН ЭЛГАР ЭПШТЕЙН ЮРСКИЙ ЮДИНА ЯМЩИКОВ