О ПроектеАпологетикаНовый ЗаветЛитургияПроповедьГалереиМузыкальная коллекцияКонтакты

Алфавитный указатель:

АБВГ
ДЕЖЗ
ИКЛМ
НОПР
СТУФ
ХЦЧШ
ЩЭЮЯ


Все имена на сайте

Все имена на сайте

АВЕРИНЦЕВ Сергей Сергеевич
АДАМОВИЧ Георгий Викторович
АРАБОВ Юрий Николаевич
АРХАНГЕЛЬСКИЙ Александр Николаевич
АСТАФЬЕВ Виктор Петрович
АХМАТОВА Анна Андреевна
АХМАДУЛИНА Белла Ахатовна
АДЕЛЬГЕЙМ Павел Анатольевич (протоиерей)
АНТОНИЙ [Андрей Борисович Блум] (митрополит)
АЛЕШКОВСКИЙ Петр Маркович
АЛЛЕГРИ Грегорио
АЛЬБИНОНИ Томазо
АЛЬФОНС X Мудрый
АМВРОСИЙ Медиоланский
АФОНИНА Сайда Мунировна
АРОНЗОН Леонид Львович
АМИРЭДЖИБИ Чабуа Ираклиевич
АРТЕМЬЕВ Эдуард Николаевич
АЛДАШИН Михаил Владимирович
АНДЕРСЕН Ларисса Николаевна
АНДЕРСЕН Ханс Кристиан
АЛЛЕНОВА Ольга
АНФИЛОВ Глеб Иосафович
АПУХТИН Алексей Николаевич
АФАНАСЬЕВ Леонид Николаевич
АКСАКОВ Иван Сергеевич
АНУФРИЕВА Наталия Даниловна
АРЦЫБУШЕВ Алексей Петрович
АНСИМОВ Георгий Павлович
АДРИАНА (монахиня) [Наталия Владимировна Малышева]
АЛЬШАНСКАЯ Елена Леонидовна
АРХАНГЕЛЬСКАЯ Анна Валерьевна
АЛЕКСЕЕВ Анатолий Алексеевич
АРКАДЬЕВ Михаил Александрович
АЛЕКСАНДРОВ Кирилл Михайлович
АРБЕНИНА Диана Сергеевна
АРШАКЯН Лев (иерей)
АБЕЛЬ Карл Фридрих
АЛФЁРОВА Ксения Александровна
БАЛЬМОНТ Константин Дмитриевич
БУНИН Иван Алексеевич
БЕХТЕЕВ Сергей Сергеевич
БИТОВ Андрей Георгиевич
БОНДАРЧУК Алёна Сергеевна
БОРОДИН Леонид Иванович
БУЛГАКОВ Михаил Афанасьевич
БУТУСОВ Вячеслав Геннадьевич
БОНХЁФФЕР Дитрих
БЕРЕСТОВ Валентин Дмитриевич
БРУКНЕР Антон
БРАМС Иоганнес
БРУХ Макс
БЕЛОВ Алексей
БЕРДЯЕВ Николай Александрович
БЕРЕЗИН Владимир Александрович
БЕРНАНОС Жорж
БЕРОЕВ Егор Вадимович
БРЭГГ Уильям Генри
БУНДУР Олег Семёнович
БАЛАКИРЕВ Милий Алексеевич
БАХ Иоганн Себастьян
БЕТХОВЕН Людвиг ван
БОРОДИН Александр Порфирьевич
БАТАЛОВ Алексей Владимирович
БЕНЕВИЧ Григорий Исаакович
БИЗЕ Жорж
БРЕГВАДЗЕ Нани Георгиевна
БУЗНИК Михаил Христофорович
БОРИСОВ Александр Ильич (священник)
БЛОХ Карл
БУЛГАКОВ Артем
БЕГЛОВ Алексей Львович
БЕХТЕРЕВА Наталья Петровна
БЕРЯЗЕВ Владимир Алексееич
БУОНИНСЕНЬЯ Дуччо ди
БРОДСКИЙ Иосиф Александрович
БАКУЛИН Мирослав Юрьевич
БАСИНСКИЙ Павел Валерьевич
БУКСТЕХУДЕ Дитрих
БУЛГАКОВ Сергий Николаевич (священник)
БАТИЩЕВА Янина Генриховна
БИБЕР Генрих
БАРКЛИ Уильям
БЕРХИН Владимир
БОРИСОВ Николай Сергеевич
БУЛЫГИН Павел Петрович
БОРОВИКОВСКИЙ Александр Львович
БЫКОВ Дмитрий Львович
БАЛАЯН Елена Владимировна
БИККУЛОВА Алёна Алексеевна
БЕЛАНОВСКИЙ Юрий Сергеевич
БУРОВ Алексей Владимирович
БАХРЕВСКИЙ Владислав Анатольевич
БАШУТИН Борис Валерьевич
БЕРЕЗОВА Юлия
БАБЕНКО Алёна Олеговна
БУЦКО Юрий Маркович
БОЛДЫШЕВА Ирина Валентиновна
БАК Дмитрий Петрович
БЕЛЛ Роб
БИБИХИН Владимир Вениаминович
БАРТ Карл
БУДЯШЕК Ян
БАЙТОВ Николай Владимирович
БАТОВ Олег Анатольевич (протоиерей)
БЕНИНГ Симон
БАЛТРУШАЙТИС Юргис Казимирович
БЕЛЬСКИЙ Станислав
БЕЛОХВОСТОВА Юлия
БЕЖИН Леонид Евгеньевич
БИРЮКОВА Марина
БОЕВ Пётр Анатольевич (иерей)
БЫКОВ Василь Владимирович
ВАРЛАМОВ Алексей Николаевич
ВАСИЛЬЕВА Екатерина Сергеевна
ВОЛОШИН Максимилиан Александрович
ВЯЗЕМСКИЙ Юрий Павлович
ВАРЛЕЙ Наталья Владимировна
ВИВАЛЬДИ Антонио
ВО Ивлин
ВОРОПАЕВ Владимир Алексеевич
ВИСКОВ Антон Олегович
ВОЗНЕСЕНСКАЯ Юлия Николаевна
ВИШНЕВСКАЯ Галина Павловна
ВИЛЕНСКИЙ Семен Самуилович
ВАСИЛИЙ (епископ) [Владимир Михайлович Родзянко]
ВОЛКОВ Павел Владимирович
ВЕЙЛЬ Симона
ВОДОЛАЗКИН Евгений Германович
ВОЛОДИХИН Дмитрий Михайлович
ВЕЛИЧАНСКИЙ Александр Леонидович
ВОЛЧКОВ Сергей Валерьевич
ВАРСОНОФИЙ (архимандрит) [Павел Иванович Плиханков]
ВЕРТИНСКАЯ Анастасия Александровна
ВДОВИЧЕНКОВ Владимир Владимирович
ВАССА [Ларина] (инокиня)
ВИНОГРАДОВ Леонид
ВАСИН Вячеслав Георгиевич
ВАРАЕВ Максим Владимирович (священник)
ВИТАЛИ Джованни Баттиста
ВУЙЧИЧ Ник
ВОСКРЕСЕНСКИЙ Семен Николаевич
ВЕЛИКАНОВ Павел Иванович (протоиерей)
ВАСИЛЮК Фёдор Ефимович
ВИКТОРИЯ Томас Луис
ВАЙГЕЛЬ Валентин
ВАНЬЕ Жан
ВЛАДИМИРСКИЙ Леонид Викторович
ВЫРЫПАЕВ Иван Александрович
ВОЛФ Мирослав
ГОЛЕНИЩЕВ-КУТУЗОВ Арсений Аркадьевич
ГАЛАКТИОНОВА Вера Григорьевна
ГАЛИЧ Александр Аркадьевич
ГАЛКИН Борис Сергеевич
ГЕЙЗЕНБЕРГ Вернер
ГЕТМАНОВ Роман Николаевич
ГИППИУС Зинаида Николаевна
ГОБЗЕВА Ольга Фроловна [монахиня Ольга]
ГОГОЛЬ Николай Васильевич
ГРАНИН Даниил Александрович
ГУМИЛЁВ Николай Степанович
ГУСЬКОВ Алексей Геннадьевич
ГУРЦКАЯ Диана Гудаевна
ГАЛЬЦЕВА Рената Александровна
ГОРОДОВА Мария Александровна
ГАЛЬ Юрий Владимирович
ГЛИНКА Михаил Иванович
ГРАДОВА Екатерина Георгиевна
ГАЙДН Йозеф
ГЕНДЕЛЬ Георг Фридрих
ГЕРМАН Расслабленный
ГРИГ Эдвард
ГОРБОВСКИЙ Глеб Яковлевич
ГАЛУППИ Бальдассаре
ГЛЮК Кристоф
ГУРЕЦКИЙ Хенрик Миколай
ГУМАНОВА Ольга
ГЕРМАН Анна
ГРИЛИХЕС Леонид (священник)
ГРААФ Фредерика(Мария) де
ГОРДИН Яков Аркадьевич
ГЛИНКА Елизавета Петровна (Доктор Лиза)
ГУРБОЛИКОВ Владимир Александрович
ГРИЦ Илья Яковлевич
ГРЫМОВ Юрий Вячеславович
ГОРИЧЕВА Татьяна Михайловна
ГВАРДИНИ Романо
ГУБАЙДУЛИНА София Асгатовна
ГОЛЬДШТЕЙН Дмитрий Витальевич
ГОРЮШКИН-СОРОКОПУДОВ Иван Силыч
ГРЕЧКО Георгий Михайлович
ГРИМБЛИТ Татьяна Николаевна
ГОРБАНЕВСКАЯ Наталья Евгеньевна
ГРИБ Андрей Анатольевич
ГОЛОВКОВА Лидия Алексеевна
ГАСЛОВ Игорь Владимирович
ГОДИНЕР Анна Вацлавовна
ГЕРЦЫК Аделаида Казимировна
ГНЕЗДИЛОВ Андрей Владимирович
ГУТНЕР Григорий Борисович
ГАРКАВИ Дмитрий Валентинович
ГОРОДЕЦКАЯ Надежда Даниловна
ГУПАЛО Георгий Михайлович
ГЕ Николай Николаевич
ГАЛИК Либор Серафим (священник)
ГЕЗАЛОВ Александр Самедович
ГЕНИСАРЕТСКИЙ Олег Игоревич
ГЕОРГИЙ [Жорж Ходр] (митрополит)
ГИППЕНРЕЙТЕР Юлия Борисовна
ГРЕБЕНЩИКОВ Борис Борисович
ГРАММАТИКОВ Владимир Александрович
ГУЛЯЕВ Георгий Анатольевич (протоиерей)
ГУМЕРОВА Анна Леонидовна
ГОРОДНИЦКИЙ Александр Моисеевич
ГИОРГОБИАНИ Давид
ГОЛЬЦМАН Ян Янович
ГАНДЛЕВСКИЙ Сергей Маркович
ГЕНИЕВА Екатерина Юрьевна
ГЛУХОВСКИЙ Дмитрий Алексеевич
ГРУНИН Юрий Васильевич
ДЮЖЕВ Дмитрий Петрович
ДОРЕ Гюстав
ДЕМЕНТЬЕВ Андрей Дмитриевич
ДЕСНИЦКИЙ Андрей Сергеевич
ДОВЛАТОВ Сергей Донатович
ДОСТОЕВСКИЙ Фёдор Михайлович
ДРУЦЭ Ион
ДИКИНСОН Эмили
ДЕБЮССИ Клод
ДВОРЖАК Антонин
ДАРГОМЫЖСКИЙ Александр Сергеевич
ДОНН Джон
ДВОРКИН Александр Леонидович
ДУНАЕВ Михаил Михайлович
ДАНИЛОВА Анна Александровна
ДЖОТТО ди Бондоне
ДИОДОРОВ Борис Аркадьевич
ДЬЯЧКОВ Александр Андреевич
ДЖЕССЕН Джианна
ДЖАБРАИЛОВА Мадлен Расмиевна
ДРОЗДОВ Николай Николаевич
ДАНИЛОВ Дмитрий Алексеевич
ДИМИТРИЙ (иеромонах) [Михаил Сергеевич Першин]
ДИККЕНС Чарльз
ДОРОНИНА Татьяна Васильевна
ДЕНИСОВ Эдисон Васильевич
ДАНИЛОВ Анатолий Евгеньевич
ДАНИЛОВА Юлия
ДОРМАН Елена Юрьевна
ДРАГУНСКИЙ Денис Викторович
ДУДЧЕНКО Андрей (протоиерей)
ДЕГЕН Ион Лазаревич
ЕСАУЛОВ Иван Андреевич
ЕМЕЛЬЯНЕНКО Федор Владимирович
ЕЛЬЧАНИНОВ Александр Викторович (священник)
ЕГЕРШТЕТТЕР Франц
ЖИРМУНСКАЯ Тамара Александровна
ЖУКОВСКИЙ Василий Андреевич
ЖИДКОВ Юрий Борисович
ЖУРИНСКАЯ Марина Андреевна
ЖИЛЬСОН Этьен Анри
ЖИЛЛЕ Лев (архимандрит)
ЖИВОВ Виктор Маркович
ЖАДОВСКАЯ Юлия Валериановна
ЖИГУЛИН Анатолий Владимирович
ЖЕЛЯБИН-НЕЖИНСКИЙ Олег
ЖИРАР Рене
ЗАЛОТУХА Валерий Александрович
ЗОЛОТУССКИЙ Игорь Петрович
ЗУБОВ Андрей Борисович
ЗАНУССИ Кшиштоф
ЗВЯГИНЦЕВ Андрей Петрович
ЗАХАРОВ Марк Анатольевич
ЗОРИН Александр Иванович
ЗАХАРЧЕНКО Виктор Гаврилович
ЗЕЛИНСКАЯ Елена Константиновна
ЗАБОЛОЦКИЙ Николай Алексеевич
ЗОЛОТОВ Андрей
ЗОЛОТОВ Андрей Андреевич
ЗАБЕЖИНСКИЙ Илья Аронович
ЗАЙЦЕВ Андрей
ЗОЛОТУХИН Денис Валерьевич (священник)
ЗАЙЦЕВА Татьяна
ЗОЛЛИ Исраэль
ЗЕЛИНСКИЙ Владимир Корнелиевич (протоиерей)
ЗОБИН Григорий Соломонович
ИВАНОВ Вячеслав Иванович
ИСКАНДЕР Фазиль Абдулович
ИВАНОВ Георгий Владимирович
ИЛЬИН Владимир Адольфович
ИГНАТОВА Елена Алексеевна
ИЛАРИОН (митрополит) [Григорий Валериевич Алфеев]
ИАННУАРИЙ (архимандрит) [Дмитрий Яковлевич Ивлев]
ИЛЬЯШЕНКО Александр Сергеевич (священник)
ИЛЬИН Иван Александрович
ИЛЬКАЕВ Радий Иванович
ИВАНОВ Вячеслав Всеволодович
КОНАЧЕВА Светлана Александровна
КАБАКОВ Александр Абрамович
КАБЫШ Инна Александровна
КАРАХАН Лев Маратович
КИБИРОВ Тимур Юрьевич
КИНЧЕВ Константин Евгеньевич
КОЗЛОВ Иван Иванович
КОЛЛИНЗ Френсис Селлерс
КОНЮХОВ Фёдор Филлипович (диакон)
КОПЕРНИК Николай
КУБЛАНОВСКИЙ Юрий Михайлович
КУРБАТОВ Валентин Яковлевич
КУСТУРИЦА Эмир
КУЧЕРСКАЯ Майя Александровна
КУШНЕР Александр Семенович
КАПЛАН Виталий Маркович
КУРАЕВ Андрей Вячеславович (протодиакон)
КОРМУХИНА Ольга Борисовна
КУХИНКЕ Норберт
КУПЧЕНКО Ирина Петровна
КЛОДЕЛЬ Поль
КОЗЛОВ Максим Евгеньевич (священник)
КАЛИННИКОВ Василий Сергеевич
КОРЕЛЛИ Арканджело
КАРОЛЬСФЕЛЬД Юлиус
КИРИЛЛОВА Ксения
КЕКОВА Светлана Васильевна
КОРЖАВИН Наум Моисеевич
КРЮЧКОВ Павел Михайлович
КРУГЛОВ Сергий Геннадьевич (священник)
КРАВЦОВ Константин Павлович (священник)
КНАЙФЕЛЬ Александр Аронович
КИКТЕНКО Вячеслав Вячеславович
КУРЕНТЗИС Теодор
КЫРЛЕЖЕВ Александр Иванович
КОШЕЛЕВ Николай Андреевич
КЮИ Цезарь Антонович
КОРЧАК Януш
КЛОДТ Евгений Георгиевич
КРАСНИКОВА Ольга Михайловна
КОРОЛЕНКО Псой
КЬЕРКЕГОР Серен
КОВАЛЬДЖИ Владимир
КОВАЛЬДЖИ Кирилл Владимирович
КОРИНФСКИЙ Аполлон Аполлонович
КЮХЕЛЬБЕКЕР Вильгельм Карлович
КОЗЛОВСКИЙ Иван Семёнович
КАРПОВ Сергей Павлович
КАМБУРОВА Елена Антоновна
КРАСИЛЬНИКОВ Сергей Александрович
КОПЕЙКИН Кирилл (протоиерей)
КАЛЕДА Кирилл Глебович (протоиерей)
КРАСНОВА Татьяна Викторовна
КРИВОШЕИНА Ксения Игоревна
КОТОВ Андрей Николаевич
КОРНОУХОВ Александр Давыдович
КЛЮКИНА Ольга Петровна
КАССИЯ
КРАВЕЦ Сергей Леонидович
КАЗАРНОВСКАЯ Любовь Юрьевна
КРАВЕЦКИЙ Александр Геннадьевич
КРИВУЛИН Виктор Борисович
КОСТЮКОВ Леонид Владимирович
КЛЕМАН Оливье
КУКИН Михаил Юрьевич
КОНАНОС Андрей (архимандрит)
КИРИЛЛОВ Игорь Леонидович
КАЛЛИСТ [Тимоти Уэр ] (митрополит)
КРИВОШЕИН Никита Игоревич
КИТНИС Тимофей
КИНДИНОВ Евгений Арсеньевич
КЛИМОВ Дмирий (протоиерей)
КОЗЫРЕВ Алексей Павлович
КУПРИЯНОВ Борис Леонидович (протоиерей)
КОКИН Илья Анатольевич (диакон)
КНЯЗЕВ Евгений Владимирович
КРАПИВИН Владислав Петрович
КЕННЕТ Клаус
КОЛОНИЦКИЙ Борис Иванович
ЛИЕПА Илзе
ЛИПКИН Семён Израилевич
ЛЮБОЕВИЧ Дивна
ЛОПАТКИНА Ульяна Вячеславовна
ЛОШИЦ Юрий Михайлович
ЛЕВИТАНСКИЙ Юрий Давыдович
ЛЕРМОНТОВ Михаил Юрьевич
ЛУНГИН Павел Семенович
ЛЬЮИС Клайв Стейплз
ЛУКЬЯНОВА Ирина Владимировна
ЛИСНЯНСКАЯ Инна Львовна
ЛЕГОЙДА Владимир Романович
ЛЮБИМОВ Илья Петрович
ЛОКАТЕЛЛИ Пьетро
ЛЮБАК Анри де
ЛАЛО Эдуар
ЛЕОНОВ Андрей Евгеньевич
ЛОСЕВА Наталья Геннадьевна
ЛИЕПА Андрис Марисович
ЛЯДОВ Анатолий Константинович
ЛАРШЕ Жан-Клод
ЛОСЕВ Алексей Федорович
ЛИСТ Ференц
ЛЮЛЛИ Жан-Батист
ЛЕГА Виктор Петрович
ЛОБАНОВ Валерий Витальевич
ЛЮБИМОВ Борис Николаевич
ЛЕВШЕНКО Борис Трифонович (священник)
ЛОРГУС Андрей Вадимович (священник)
ЛАССО Орландо
ЛЮБИЧ Кьяра
ЛУЧЕНКО Ксения Валерьевна
ЛЮБШИН Станислав Андреевич
ЛЕОНОВ Евгений Павлович
ЛАВЛЕНЦЕВ Игорь Вячеславович
ЛЮДОГОВСКИЙ Феодор (иерей)
ЛЮБИМОВ Григорий Александрович
ЛАВРОВ Владимир Михайлович
ЛЕОНОВИЧ Владимир Николаевич
ЛОПУШАНСКИЙ Константин Сергеевич
ЛИТВИНОВ Александр Михайлович
ЛУЧКО Клара Степановна
ЛАВДАНСКИЙ Александр Александрович
ЛОБЬЕ де Патрик
ЛАШКОВА Вера Иосифовна
ЛИПОВКИНА Татьяна
ЛОРЕНЦЕТТИ Амброджо
ЛОТТИ Антонио
ЛУКИН Павел Владимирович
ЛАШИН Емилиан Владимирович
МАЙКОВ Апполон Николаевич
МАКДОНАЛЬД Джордж
МАКОВЕЦКИЙ Сергей Васильевич
МАКОВСКИЙ Сергей Константинович
МАКСИМОВ Андрей Маркович
МАМОНОВ Пётр Николаевич
МАНДЕЛЬШТАМ Осип Эмильевич
МИНИН Владимир Николаевич
МИРОНОВ Евгений Витальевич
МОТЫЛЬ Владимир Яковлевич
МУРАВЬЕВА Ирина Вадимовна
МИЛЛИКЕН Роберт Эндрюс
МЮРРЕЙ Джозеф Эдвард
МАРКОНИ Гульельмо
МАТОРИН Владимир Анатольевич
МЕДУШЕВСКИЙ Вячеслав Вячеславович
МОРИАК Франсуа
МАРТЫНОВ Владимир Иванович
МЕНДЕЛЬСОН Феликс
МИРОНОВА Мария Андреевна
МАЛЕР Густав
МУСОРГСКИЙ Модест Петрович
МОЦАРТ Вольфганг Амадей
МАНФРЕДИНИ Франческо Онофрио
МИХАЙЛОВА Марина Валентиновна
МЕНЬ Александр (протоиерей)
МИХАЙЛОВ Александр Николаевич
МЕРЗЛИКИН Андрей Ильич
МАССНЕ Жюль
МАРЧЕЛЛО Алессандро
МАКИН Андрей Сергеевич
МАШО Гийом де
МАХНАЧ Владимир Леонидович
МАШЕГОВ Алексей
МЕРКЕЛЬ Ангела
МЕЛАМЕД Игорь Сунерович
МОНТИ Витторио
МИЛЛЕР Лариса Емельяновна
МОЖЕГОВ Владимир
МАКАРСКИЙ Антон Александрович
МАКАРИЙ (иеромонах) [Марк Симонович Маркиш]
МИТРОФАНОВ Георгий Николаевич (священник)
МОЩЕНКО Владимир Николаевич
МОГУТИН Юрий Николаевич
МИНДАДЗЕ Александр Анатольевич
МЕЛЬНИКОВА Анастасия Рюриковна
МИКИТА Андрей Иштванович
МАТВИЕНКО Игорь Игоревич
МЕЖЕНИНА Лариса Николаевна
МАРИЯ (монахиня) [Елизавета Юрьевна Пиленко]
МИРСКИЙ Георгий Ильич
МАЛАХОВА Лилия
МАРКИНА Надежда Константиновна
МОЛЧАНОВ Владимир Кириллович
МАГГЕРИДЖ Малькольм
МЕЛЛО Альберто
МОРОЗОВ Александр Олегович
МАКНОТОН Джон
МЕЕРСОН Ольга
МЕЕРСОН-АКСЕНОВ Михаил Георгиевич (протоиерей)
МИТРОФАНОВА Алла Сергеевна
МЕНЬШОВА Юлия Владимировна
МАЗЫРИН Александр (иерей)
МУРАВЬЁВ Алексей Владимирович
МАЛЬЦЕВА Надежда Елизаровна
МАГИД Сергей Яковлевич
МАРЕ Марен
МИРОНЕНКО Сергей Владимирович
НАРЕКАЦИ Григор
НЕКРАСОВ Николай Алексеевич
НЕПОМНЯЩИЙ Валентин Семенович
НИКОЛАЕВ Юрий Александрович
НИКОЛАЕВА Олеся Александровна
НЬЮТОН Исаак
НИКОЛАЙ [ Никола Велимирович ] (епископ)
НОРШТЕЙН Юрий Борисович
НЕГАТУРОВ Вадим Витальевич
НЕСТЕРЕНКО Евгений Евгеньевич
НОВИКОВ Денис Геннадьевич
НЕЖДАНОВ Владимир Васильевич (священник)
НЕСТЕРЕНКО Василий Игоревич
НЕКТАРИЙ (игумен) [Родион Сергеевич Морозов]
НАДСОН Семён Яковлевич
НИКИТИН Иван Саввич
НИКОЛАЙ [Николай Хаджиниколау] (митрополит)
НАЗАРОВ Александр Владимирович
НИВА Жорж
НИШНИАНИДЗЕ Шота Георгиевич
НИКУЛИН Николай Николаевич
ОКУДЖАВА Булат Шалвович
ОСИПОВ Алексей Ильич
ОРЕХОВ Дмитрий Сергеевич
ОРЛОВА Василина Александровна
ОСТРОУМОВА Ольга Михайловна
ОЦУП Николай Авдеевич
ОГОРОДНИКОВ Александр Иоильевич
ОБОЛДИНА Инга Петровна
ОХАПКИН Олег Александрович
ОРЕХАНОВ Георгий Леонидович (протоиерей)
ПАНТЕЛЕЕВ Леонид
ПАСКАЛЬ Блез
ПАСТЕР Луи
ПАСТЕРНАК Борис Леонидович
ПИРОГОВ Николай Иванович
ПЛАНК Макс
ПЛЕЩЕЕВ Алексей Николаевич
ПОГУДИН Олег Евгеньевич
ПОЛОНСКИЙ Яков Петрович
ПОЛЯКОВА Надежда Михайловна
ПОЛЯНСКАЯ Екатерина Владимировна
ПРОШКИН Александр Анатольевич
ПУШКИН Александр Сергеевич
ПАВЛОВИЧ Надежда Александровна
ПЕГИ Шарль
ПРОКОФЬЕВА Софья Леонидовна
ПЕТРОВА Татьяна Юрьевна
ПЯРТ Арво
ПОЛЕНОВ Василий Дмитриевич
ПЕРГОЛЕЗИ Джованни
ПЁРСЕЛЛ Генри
ПАЛЕСТРИНА Джованни Пьерлуиджи
ПЕТР (игумен) [Валентин Андреевич Мещеринов]
ПУЩАЕВ Юрий Владимирович
ПУЗАКОВ Алексей Александрович
ПАВЛОВ Олег Олегович
ПРОСКУРИНА Светлана Николаевна
ПАНИЧ Светлана Михайловна
ПЕЛИКАН Ярослав
ПОЛИКАНИНА Валентина Петровна
ПЬЕЦУХ Вячеслав Алексеевич
ПЕТРАРКА Франческо
ПУСТОВАЯ Валерия Ефимовна
ПЕВЦОВ Дмитрий Анатольевич
ПАНЮШКИН Валерий Валерьевич
ПОЗДНЯЕВА Кира
ПИВОВАРОВ Юрий Сергеевич
ПОРОШИНА Мария Михайловна
ПЕТРЕНКО Алексей Васильевич
ПАРРАВИЧИНИ Эльвира
ПРЕЛОВСКИЙ Анатолий Васильевич
ПАНТЕЛЕИМОН [Аркадий Викторович Шатов] (епископ)
ПРЕКУП Игорь (священник)
ПЕТРАНОВСКАЯ Людмила Владимировна
ПОДОБЕДОВА Ольга Ильинична
ПОПОВА Ольга Сигизмундовна
ПАРФЕНОВ Филипп (священник)
ПЛОТКИНА Алла Григорьевна
ПАРХОМЕНКО Сергей Борисович
ПАЗЕНКО Егор Станиславович
ПРОХОРОВА Ирина Дмитриевна
ПАГЫН Сергей Анатольевич
РАСПУТИН Валентин Григорьевич
РОМАНОВ Константин Константинович (КР)
РЫБНИКОВ Алексей Львович
РАТУШИНСКАЯ Ирина Борисовна
РОСС Рональд
РАНЦАНЕ Анна
РАЗУМОВСКИЙ Феликс Вельевич
РАХМАНИНОВ Сергей Васильевич
РАВЕЛЬ Морис
РАУШЕНБАХ Борис Викторович
РУБЛЕВ Андрей
РИМСКИЙ-КОРСАКОВ Николай Андреевич
РЕВИЧ Александр Михайлович
РУБЦОВ Николай Михайлович
РАТНЕР Лилия Николаевна
РОСТРОПОВИЧ Мстислав Леопольдович
РОГИНСКИЙ Арсений Борисович
РОЗЕНБЛЮМ Константин Витольд
РЕШЕТОВ Алексей Леонидович
РОГОВЦЕВА Ада Николаевна
РЫЖЕНКО Павел Викторович
РОДНЯНСКАЯ Ирина Бенционовна
РИЛЬКЕ Райнер Мария
РОШЕ Константин Константинович
РАКИТИН Александр Анатольевич
РОМАНЕНКО Татьяна Анатольевна
РЯШЕНЦЕВ Юрий Евгеньевич
РАЗУМОВ Анатолий Яковлевич
РУЛИНСКИЙ Василий Васильевич
СВИРИДОВ Георгий Васильевич
СЕДАКОВА Ольга Александровна
СЛУЦКИЙ Борис Абрамович
СМОКТУНОВСКИЙ Иннокентий Михайлович
СОЛЖЕНИЦЫН Александрович Исаевич
СОЛОВЬЕВ Владимир Сергеевич
СОЛОДОВНИКОВ Александр Александрович
СТЕБЛОВ Евгений Юрьевич
СТУПКА Богдан Сильвестрович
СОКОЛОВ-МИТРИЧ Дмитрий Владимирович
СМОЛЛИ Ричард
СЭЙЕРС Дороти
СМОЛЬЯНИНОВА Евгения Валерьевна
СТЕПАНОВ Юрий Константинович
СИМОНОВ Константин Михайлович
СМОЛЬЯНИНОВ Артур Сергеевич
СЕДОВ Константин Сергеевич
СОПРОВСКИЙ Александр Александрович
СКАРЛАТТИ Алессандро
САРАСКИНА Людмила Ивановна
САМОЙЛОВ Давид Самуилович
САРАСАТЕ Пабло
СТРАДЕЛЛА Алессандро
СУРОВА Людмила Васильевна
СЛУЧЕВСКИЙ Николай Владимирович
СОКОЛОВ Александр Михайлович
СОЛОУХИН Владимир Алексеевич
СТОГОВ Илья Юрьевич
СЕН-САНС Камиль
СОКУРОВ Александр Николаевич
СТРУВЕ Никита Алексеевич
СОЛЖЕНИЦЫН Игнат Александрович
СИКОРСКИЙ Игорь Иванович
СУИНБЕРН Ричард
САВВА (Мажуко) архимандрит
САНАЕВ Павел Владимирович
СИЛЬВЕСТРОВ Валентин Васильевич
СТЕФАНОВИЧ Николай Владимирович
СОНЬКИНА Анна Александровна
СИНЯЕВА Ольга
СОЛОНИЦЫН Алексей Алексеевич
САЛИМОН Владимир Иванович
СВЕТОЗАРСКИЙ Алексей Константинович
СКУРАТ Константин Ефимович
СВЕШНИКОВА Мария Владиславовна
СЕНЬЧУКОВА Мария Сергеевна [ инокиня Евгения ]
СЕЛЕЗНЁВ Михаил Георгиевич
САВЧЕНКО Николай (священник)
СПИВАКОВСКИЙ Павел Евсеевич
САДОВНИКОВА Елена Юрьевна
СЕН-ЖОРЖ Жозеф
СУДАРИКОВ Виктор Андреевич
САММАРТИНИ Джованни Баттиста
САНДЕРС Скип и Гвен
СКВОРЦОВ Ярослав Львович
СТЕПАНОВА Мария Михайловна
САРАБЬЯНОВ Владимир Дмитриевич
СЛАДКОВ Дмитрий Владимирович
СТОРОЖЕВА Вера Михайловна
СИГОВ Константин Борисович
СТЕПУН Фёдор Августович
СЕНДЕРОВ Валерий Анатольевич
СВЕЛИНК Ян
СТЕРЖАКОВ Владимир Александрович
СТРУКОВА Алиса
СУХИХ Игорь Николаевич
ТЮТЧЕВ Фёдор Иванович
ТУРОВЕРОВ Николай Николаевич
ТАРКОВСКИЙ Михаил Александрович
ТЕРАПИАНО Юрий Константинович
ТОНУНЦ Елена Константиновна
ТРАУБЕРГ Наталья Леонидовна
ТАУНС Чарльз
ТОКМАКОВ Лев Алексеевич
ТКАЧЕНКО Александр
ТЕУНИКОВА Юлия Александровна
ТАРТИНИ Джузеппе
ТИССО Джеймс
ТРОШИН Валерий Владимирович
ТАХО-ГОДИ Аза (Наталья) Алибековна
ТАВЕНЕР Джон
ТОЛКИН Джон Рональд Руэл
ТРАНСТРЁМЕР Тумас
ТАРИВЕРДИЕВ Микаэл Леонович
ТЕПЛИЦКИЙ Виктор (протоиерей)
ТРОСТНИКОВА Елена Викторовна
ТОЛСТОЙ Алексей Константинович
ТУРГЕНЕВ Иван Сергеевич
ТЕПЛЯКОВ Виктор Григорьевич
ТИМОФЕЕВ Александр (священник)
ТИРИ Жан-Франсуа
ТАРКОВСКИЙ Арсений Александрович
ТЕЙЛОР Чарльз
ТАРАСОВ Аркадий Евгеньевич
ТЕРСТЕГЕН Герхард
ТАЛАШКО Владимир Дмитриевич
ТУРОВА Варвара
УЖАНКОВ Александр Николаевич
УОЛД Джордж
УМИНСКИЙ Алексей (священник)
УСПЕНСКИЙ Михаил Глебович
УЗЛАНЕР Дмитрий
УГЛОВ Николай Владимирович
УСПЕНСКИЙ Федор Борисович
УЛИЦКАЯ Людмила Евгеньевна
ФУДЕЛЬ Сергей Иосифович
ФЕТ Афанасий Афанасьевич
ФЕДОСЕЕВ Владимир Иванович
ФИЛЛИПС Уильям
ФРА БЕАТО АНДЖЕЛИКО
ФРАНК Семён Людвигович
ФИРСОВ Сергей Львович
ФЕСТЮЖЬЕР Андре-Жан
ФАСТ Геннадий (священник)
ФОРЕСТ Джим
ФЕОДОРИТ (иеродиакон) [Сергей Валентинович Сеньчуков]
ФОФАНОВ Константин Михайлович
ФЕДОТОВ Георгий Петрович
ФРАНКЛ Виктор
ФЛАМ Людмила Сергеевна
ФЛОРОВСКИЙ Георгий Васильевич (протоиерей)
ФОМИН Игорь (протоиерей)
ФИЛАТОВ Леонид Алексеевич
ФЕДЕРМЕССЕР Анна Константиновна
ХОТИНЕНКО Владимир Иванович
ХОМЯКОВ Алексей Степанович
ХОДАСЕВИЧ Владислав Фелицианович
ХАМАТОВА Чулпан Наилевна
ХАБЬЯНОВИЧ-ДЖУРОВИЧ Лиляна
ХУДИЕВ Сергей Львович
ХЕРСОНСКИЙ Борис Григорьевич
ХИЛЬДЕГАРДА Бингенская
ХОРУЖИЙ Сергей Сергеевич
ХЛЕБНИКОВ Олег Никитьевич
ХЕТАГУРОВ Коста Леванович
ХОРИНЯК Алевтина Петровна
ХЛЕВНЮК Олег Витальевич
ХИЛЛМАН Кристофер
ХОПКО Фома Иванович (протопресвитер)
ЦИПКО Александр Сергеевич
ЦВЕТАЕВА Анастасия Ивановна
ЦФАСМАН Михаил Анатольевич
ЦВЕЛИК Алексей Михайлович
ЦЫПИН Владислав Александрович (протоиерей)
ЧАЛИКОВА Галина Владленовна
ЧУРИКОВА Инна Михайловна
ЧЕРЕНКОВ Федор Федорович
ЧЕЙН Эрнст
ЧАЙКОВСКАЯ Елена Анатольевна
ЧЕХОВ Антон Павлович
ЧЕСТЕРТОН Гилберт
ЧЕРНЯК Андрей Иосифович
ЧЕРНИКОВА Татьяна Васильевна
ЧИЧИБАБИН Борис Алексеевич
ЧИСТЯКОВ Георгий Петрович (священник)
ЧЕРКАСОВА Елена Игоревна
ЧАВЧАВАДЗЕ Елена Николаевна
ЧУХОНЦЕВ Олег Григорьевич
ЧАВЧАВАДЗЕ Зураб Михайлович
ЧАПНИН Сергей Валерьевич
ЧАРСКАЯ Лидия Алексеевна
ЧЕРНЫХ Наталия Борисовна
ЧИМАБУЭ Ченни ди Пепо
ЧУКОВСКАЯ Елена Цезаревна
ЧЕЙГИН Петр Николаевич
ШЕМЯКИН Михаил Михайлович
ШЕВЧУК Юрий Юлианович
ШАНГИН Никита Генович
ШИРАЛИ Виктор Гейдарович
ШАВЛОВ Артур
ШЕВАРОВ Дмитрий Геннадьевич
ШУБЕРТ Франц
ШУМАН Роберт
ШМЕМАН Александр Дмитриевич (священник)
ШНИТКЕ Альфред Гарриевич
ШМИТТ Эрик-Эммануэль
ШАТАЛОВА Соня
ШАГИН Дмитрий Владимирович
ШУЛЬЧЕВА-ДЖАРМАН Ольга Александровна
ШТЕЙН Ася Владимировна
ШМЕЛЕВ Иван Сергеевич
ШНОЛЬ Дмитрий Эммануилович
ШАЦКОВ Андрей Владиславович
ШЕСТИНСКИЙ Олег Николаевич
ШВАРЦ Елена Андреевна
ШИК Елизавета Михайловна
ШИЛОВА Ольга
ШПОЛЯНСКИЙ Михаил (протоиерей)
ШМАИНА-ВЕЛИКАНОВА Анна Ильинична
ШВЕД Дмитрий Иванович
ШЛЯХТИН Роман
ШМИДТ Вильям Владимирович
ШТАЙН Эдит
ШОСТАКОВИЧ Дмитрий Дмитриевич
ШМЕЛЁВ Алексей Дмитриевич
ШНУРОВ Константин Сергеевич
ШОРОХОВА Татьяна Сергеевна
ШАУБ Игорь Юрьевич
ЩЕПЕНКО Михаил Григорьевич
ЭЛИОТ Томас Стернз
ЭКЛС Джон
ЭЛГАР Эдуард
ЭЛИТИС Одиссеас
ЭППЛЕ Николай Владимирович
ЭПШТЕЙН Михаил Наумович
ЭГГЕРТ Константин Петрович
ЭЛЬ ГРЕКО
ЭДЕЛЬШТЕЙН Георгий (протоиерей)
ЮРСКИЙ Сергей Юрьевич
ЮРЧИХИН Фёдор Николаевич
ЮДИНА Мария Вениаминовна
ЮРЕВИЧ Андрей (протоиерей)
ЮРЕВИЧ Ольга
ЯМЩИКОВ Савва Васильевич
ЯЗЫКОВА Ирина Константиновна
ЯКОВЛЕВ Антон Юрьевич
ЯМБУРГ Евгений Александрович
ЯННАРАС Христос
ЯРОВ Сергей Викторович

Рекомендуем

Абсолютная жертва Голгофы "Даже если Нарнии нет..." Вера без привилегий С любимыми не разводитесь Двери ада заперты изнутри Расцерковление Технический христианин Мифы сексуального просвещения Последие Времена Нисхождение во ад Христианство и культура Что делать с духом уныния? Что такое вера? Цена Победы Сироты напоказ Ты не один! Про ад и смерть Основная форма человечности Сложный человек как цель Оправдание веры Истина православия Зачем постился Христос? Жизнь за гробом Моя судьба Родина там, где тебя любят Не подавляйте боли разлуки Дом нетерпимости Сучок в чужом глазу Необразцовая семья Демонская твердыня Русский грех и русское спасение Кто мы? История моего заключения Мученик - означает "свидетель" Почему я перешла в православие Всех ли вывел из ада Христос? Что дало России православное христианство Право на мракобесие Если тебя обидели, бросили, предали В больничной палате Мадонна из метро Болезнь и религия Страна не упырей "Я был болен..." Совесть От виртуального христианства к реальному Картина мира Почему мои дети ходят в Церковь Божья любовь в псалмах Благая Весть Серебро Господа моего Каждый человек незаменим О судьбах человеческих "Вера - дело сердца" Антирелигиозная религия Пятнадцать вопросов атеистов Христианская жизнь как сверхприродная Можно и нужно об этом говорить Логика троичности "Душа разорвана..." Ecce Homo "Я дитя неверия и сомнения..." Мир, полный добра Крестик в пыли Все впереди Пасхальные письма Как жить с диагнозом Слишком поздно О страхе исповедания веры Единство несоединимого Убитая совесть Об антихристовом добре Чему учит смерть? Из истории русского сопротивления Религиозность Пушкина Тем, кто потерял смысл жизни Свет Церкви Рай и ад О Чудесах Книга Иова Светлой памяти Кровь мучеников есть семя Церкви Теология от первого лица Смысл удивления Начало света Как рассказать о вере? Право на красоту Любовь и пустота Осень жизни



Версия для печати

МЕЕРСОН Ольга ( род. 1959)

Интервью   |   Статьи
МЕЕРСОН ОльгаОльга МЕЕРСОН (род. 1959) - филолог, литературовед: Интервью | Статьи | Фотогалерея.

Ольга Меерсон родилась в России. Проживала в Москве. В 1974 г. эмигрировала в Святую Землю. Окончила Hebrew University High School в Иерусалиме (1977). Супруга (матушка) священника Михаила Меерсона (1977). Переехала в США. До 1995 г. служила регентом в храме Христа Спасителя в Нью-Йорке. Защитила докторскую диссертацию в Колумбийском университете (США) (1991). Профессор русского языка и литературы на кафедре славистики Джорджтаунского университета (США). Проживает в г. Бетезда (шт. Мэриленд, США).

 

Ольга МЕЕРСОН: интервью

Ольга МЕЕРСОН (род. 1959) - филолог, литературовед: Интервью | Статьи | Фотогалерея.

"Банкротство – совершенно необходимая вещь для настоящей веры"

Одна из самых животворящих сторон работы журналиста – встреча с необыкновенными людьми. Потом, после такой встречи, начинается сложнейший, но безумно интересный этап работы – сохранить и передать образ читателям. Вышло почти случайно, что мы на несколько часов встретились с Ольгой Меерсон.

Говорили, сколько позволяла ситуация. Мне очень хотелось постичь ее тайну. Тайну умения сочетать в себе ученого необычайно одаренного, матушку, мудрую женщину и любящую мать.


- Ольга, признаюсь, меня совершенно не радует, что меня постоянно представляют как дочь протоиерея Владислава Свешникова. А во всех Ваших биографиях, которые размещены в интернете, в первую очередь упоминается, что Вы – племянница композитора Альфреда Гарриевича Шнитке.
– Не племянница. Я его двоюродная сестра. Так пишут, наверное, потому, что мы разные поколения. Он все-таки на двадцать с лишним лет старше.

- Понятно. И все же, как Вы относитесь к таким представлениям-рекомендациям?
– Я процитирую свою дочь. В ее словах заключается то, что меня мучило всю жизнь: «Для меня фамилия была настоящей стигмой, потому что я все время была не я».

Это особенно важно и болезненно, потому что я люблю музыку Шнитке. И я все время чувствовала какую-то двойственность. Если мне о нем говорить, получается, что я ангажирована как родственница, а если не говорить, тогда выпадает целый кусок моей жизни, связанный с музыкой. Все стало гораздо проще, когда я сменила фамилию.

Например, я преподаю. И в девятом году на юбилей Гоголя я читала целый курс на английском, где много времени уделяла Гоголю в разных жанрах. Кроме кино, художественных иллюстраций и драматических постановок, я давала студентам много музыки. И, естественно, кроме Мусоргского и Шостаковича еще была и музыка Шнитке. И тут я, наконец, разгулялась. Впервые я могла преподавать его музыку, и никто не знал, что Альфред имеет ко мне отношение, пока у меня в классе не оказалась случайно заехавшая дочка наших приятелей, поповна Ксения Чумакова, которая хорошо знает всех моих родственников. Она сидела и хихикала. И тут я почувствовала некоторое напряжение. Словом, проще всего такие вещи делать инкогнито – ничего не связывает. Но совсем избавиться от этой тени невозможно.

А больше всего меня мучает, что я действительно чувствую сильное внутреннее родство с ним. Про некоторые его произведения я могу сказать – а почему это не я написала? Например, первый Сoncerto grosso. Кроме того, Шнитке меня крайне интересует как филолога, потому что у него масса цитат. Но он не центонный (оригинальный текст, составленный из цитат, называется центоном, от латинского cento – лоскутное одеяло – прим. авт.), его язык практически состоит из переосмыслений: «И снова скальд чужую песню сложит. И как свою ее произнесет» (О. Мандельштам. «Я не слыхал рассказов Оссиана» − прим. авт.). У него много связок, что естественно, ведь это современная музыка. Словом, там все цитаты работают на смыслы. И более того, в отличие от Шостаковича, у которого цитаты чаще используются пародийно, у Шнитке какие-то темы чаще переосмысляются трагично.

Мне это близко и стало еще ближе, когда я начала заниматься филологией. Высмеивание не отменяет серьезности высмеиваемого, просто придает всем аллюзиям какой-то полифонизм интонации, что ли. Я много думала, какую роль мое музыкальное образование, в частности, теоретическое, сыграло в филологических штудиях. И поняла, что оно дает бо́льшую точность в филологии.

- А можете привести какие-то примеры цитирования у Шнитке?
– У него много стилизаций и вкраплений старинной музыки. И это большая находка для постмодерна. В самой истории музыки, еще в классический период, началось такое полистилизирование с каденции, которая сама по себе момент импровизации. Ее может придумывать солист, а может композитор, не изначальный, а другой тоже, была даже отрасль специалистов по каденциям, как правило, представлявшим романтический комментарий на классический период. Теперь-то каждый изощряется как может, и каденция к Моцарту или Бетховену может звучать очень современно, гротескно или даже неблагозвучно, при этом исходные темы и мотивы узнаются. Вот поэтому и находка для постмодерна. Самым известным скрипичным автором каденций был Иоахим, пока Кремер (в основном) не стал играть другие каденции. Он, кстати, может и импровизировать не хуже современного джазиста. Но вот, например, в скрипичном концерте Бетховена он играет каденцию Альфреда, в которой помимо темы из первой части этого концерта последовательно появляются фрагменты и перепевы адажио Седьмой симфонии Бетховена, скрипичный концерт Брамса, звучат цитаты из скрипичного Шостаковича. В некотором роде это диалог со всей музыкой, но, одновременно, ясно, что задействованные традиции произрастают из Бетховена. Традиционная импровизация каденций у музыкантов – это большое раздолье, например, для джазового музыканта. Но в таком случае цитата как бы становится комментарием к тому, чем могут быть каденции. Этим и ценен постмодерн. И в литературе такое постоянно происходит.

- Учитывая, что литературе, как и музыке, такое количество тысяч лет, невозможно не цитировать. Даже когда тебе кажется, что ты сочинил что-то новое.
– У Моцарта есть интересные и важные вещи, объясняющие его современность. Например, в финале «Дон Жуана», когда тот пригласил на пир музыкантов, он цитирует собственную арию Фигаро, обращенную к Керубино. Это крайне любопытно, потому что здесь она –  серьезное и трагичное предупреждение Дон Жуану о том, что ему грозит ад, а в «Свадьбе Фигаро» это шуточное предостережение Керубино, чтобы он не увивался за каждой юбкой, иначе попадет в армию (вещи, конечно, сравнимые, особенно теперь, но все же разные). С одной стороны, параллель внутри корпуса Моцарта между появлением этой темы в «Фигаро» и в «Дон Жуане» существует, но, с другой, это немного о разном. Но Моцарт выработал такой язык, когда, ссылаясь на себя, он может два высказывания связать между собой. В литературе это происходит постоянно.

- Раз уж мы заговорили про литературу, мне давно интересно, каким образом происходят Ваши находки как ученого. Почему Вам приходит идея написать именно о том, а не о другом.
– Многие годы я занимаюсь Достоевским. У Достоевского удивительная способность, ее отметил еще Бахтин, помимо цитат (с цитатами у него тоже все в порядке, в частности, с библейскими и литургическими), нагружать одно и то же слово совершенно разными смыслами в зависимости от нового контекста, но с учетом всех предыдущих. Получается многоголосое слово. Он постоянно добавляет смыслы в зависимости от того, кто кого цитирует. И чем больше умножений, чем больше призм, тем больше значит слово, потому что новое не отменяет предыдущего. Приведу классический пример. Я обычно по нему объясняю своим студентам Бахтина, когда мы читаем «Преступление и наказание».

В третьей главе, в первой ее части, мы читаем письмо Пульхерии Александровны, а в четвертой главе есть реакция на него Раскольникова, которая кажется совершенно непредсказуемой: на каждое слово, написанное матерью, у него нанизывается болезненная реакция. Самая яркая – когда он придирается к словам, что Дуня выходит замуж за человека, кажется, доброго (у Достоевского там появляется курсив). «Кажется» настолько заряженное слово, что в мысленном монологе Раскольников превращает его в существительное, говоря возмущенно: «эта же Дунечка за это самое кажется замуж идет». Совершенно очевидно, что призма на наших глазах расслаивается, умножается, но напряжение между разными возможными смыслами не проходит.

И это необыкновенно увлекательно, потому что мы понимаем, что до того мы видели меньше, чем Раскольников, а не больше. У Достоевского это умножение – средство показать нам нечто обратное драматической иронии. Получается, что мы немножечко не поспеваем за героем. Но это необходимо, чтобы понимать, что что значит. Когда мы, наконец, понимаем, приходит и осознание, что значимыми вещи делает боль, личная болезненная реакция. Тут очевидна связь приема цитирования, двуголосого слова, чужой речи и его функции. Это сделано для того, чтобы показать нам невидимый внутренний мир героев, в него вовлечь.

- Вы даете мне пример находки. А я старюсь понять, как такое возникает у Вас в голове. Простите, старюсь залезть в мозг ученого.
– Трудно сказать. Что-то возникает, когда читаю книжки… Знаете, я много о Платонове написала и переводила его много… Иногда совершенно невозможно понять, что говорит писатель, пока не поймешь, как он это сказал. То есть такая техническая вещь, как форма, становится ключом к пониманию. С Толстым немного проще, потому что он говорит прямее. Но с такими писателями, как Достоевский и Платонов, ничего непонятно. Непонятно, где они находятся, с кем – с теми героями или с этими? Самые разные люди растаскивают Достоевского на знамена, а потом оказывается, что единственная вещь, способная заверить в истинности героя, это насколько ему больно, а не то, хороший он или плохой, авторитетный или нет. У каждого из его героев своя, уникальная боль. Например, когда больно Смердякову, его слово авторитетно – удивительное свойство. Больше того, оказалось, что язык боли создает молчание, а молчание – единственный голос, который может возобладать над множеством голосов, не заглушая их. Он не отменяет всего полифонизма, но дает четкую авторскую позицию. Молчание появляется и у героев, и у рассказчика, когда им лично больно, когда они от чего-то страдают настолько, что это «нечто» им кажется непроизносимым. Раскольников не может говорить о совершенном им убийстве. Он произносит «тот дом», «те деньги», «та старуха». Кроме того, у него никто не достоин истины. И мне было важно увидеть это, я пыталась докопаться, почему же Достоевский так настаивает на своей истине и даже столь авторитарен в этой мысли при том, что у него процветает полифонизм, а его противники имеют полный голос.

С Платоновым было еще интереснее. Общая проблема с ним была хорошо нам известна еще в советское время. Я о том, что все старались разобраться, когда он придуривается – говоря «несоветское» или «советское». Оказывается, он никогда не придуривался. Платонов вовлекал нас в эмоциональную инерцию по поводу того, что сами герои и рассказчик принимали как должное. О вопиющих вещах они у него говорят так, как будто это нормально. Но, если внимательно следить за событиями, становится заметен некий прием. Прием этот обратен остранению у Шкловского. Для Шкловского важно призвание искусства показывать обычное по-новому. У Платонова все происходит ровно наоборот. Странные, фантастические, удивительные или вопиющие события он показывает так, как будто это вещи само собой разумеющиеся. И я поняла: это не остранение (термин В.Б. Шкловского – прим. авт.), а функции создания инерции, которую я назвала по-русски неостранением, в одно слово.

Прием тот же самый, вернее, обратный, но служащий той же цели: надо вовлечь читателя в эмоциональную ответственность. У меня возник живописный аналог, даже два аналога его стиля. Первый − это «Падение Икара» Брейгеля, где входя в картину не с той стороны, подобно персонажам на ней, и мы тоже уже не заметили главное и заметили неглавное. Картина «Проповедь Иоанна Крестителя» так же построена. Брейгель часто так делает – он любит отвлекать. Так что ты не сразу спохватываешься, что кроме масштабной, выстроенной по законам, там, Витрувия, перспективы есть еще свет. И свет падает на совсем маленькую деталь, которую ты и не приметил. Платонов также часто отвлекает внимание читателя. Таким образом, мы оказываемся ответственными за то, что не заметили главного.

Второй заметен на уровне построения фразы: у Платонова текст состоит из фрейдистских псевдооговорок, и в результате все предложение вместе значит совсем не то, что каждая его часть в отдельности. Это похоже на портреты Арчимбольдо, в которых вместо носа – груша, а вместо щеки – яблоко. По частям они не укладываются ни в какие рамки, а все вместе образуют портрет. У Платонова так происходит на уровне одного предложения. В «Чевенгуре», например: «Советскую власть установить можно, лишь бы бедность поблизости была, а где-нибудь подальше –  белая гвардия». Порядок слов такой, что не то что белая гвардия пусть будет подальше, а пусть она подальше обязательно будет. Оказывается, бедность и белая гвардия – это необходимые условия советской власти, и они метонимично символизируют человеческое несчастье и врага на горизонте. С другой стороны, это же происходит на уровне жанра. Скажем, «Котлован» − в общем и целом это производственный роман, а где ни копнешь, ровно наоборот. И, поняв, как у него устроен жанр, намного глубже можно понять и его мир. Почему он может так сострадать героям – либо подлецам, либо полным идиотам? Потому что им всем больно. Но для него все происходит именно так потому, что общая картина не увязывается с частностями, в том числе, в собственном мире героев.

Платонов рисует изнутри портрет неувязки самосознания. Получается, что для меня формальный интерес к приемам писателя связан с его загадкой, Не то, чтобы я хочу исследовать какое-то явление, а я просто иначе не могу понять автора. А мне важно понять, что у них происходит. Кстати, то же и с литургической поэзией. Но это отдельная тема.

- Нет уж, говорите.
– Сначала меня поразило, что в литургической поэзии совершенно непонятно, где граница между метафорой и буквальным смыслом. Что сказано всерьез, а что ради красного словца, но как метафора. Например, в догматике 5-го гласа мы встречаем, что Божия Матерь называется Красным морем: «В Чермнем мори неискусобрачныя Невесты образ написася иногда». Не по Фрейду, не потому, что каждая женщина похожа на каждое море. Здесь аналогия по функции. Эти слова – иллюстрация ее девственности, которая открылась и закрылась бесследно во спасение Израиля. И пересечения встречаются только в этих пунктах.

Природа метафоры такова, что она не должна пересекаться с изображаемым нигде, кроме обозначенных точек. Они сами могут быть метонимичны, вроде pars pro toto (часть вместо целого – лат.). Скажем, в секулярном виде, какая самая пронзительная метафора? Что-нибудь вроде набоковского «улица начиналась с почтамта и заканчивалась церковью, как эпистолярный роман». Почтамт – это метонимия любовной переписки, церковь – здесь метонимия венчания, а эпистолярный роман – общее для этих пунктов. Но ни в каком другом случае, кроме понимания опорных моментов метонимии для создания метафоры, это не работает. То есть метафора не должна соответствовать один к одному. Она должна только вершинами соответствовать референту, потому что только тогда она заострена. А Символ веры – это другой жанр, там должно быть полное соответствие буквальному смыслу. И совершенно невозможно понять литургическую поэзию, не осознавая этого.

Почему мне кажется, что одна из стихир на Рождество Богородицы, где сказано: «се бо Света чертог, и Книга Слова Животнаго из утробы произыде», − тоже метафора? Потому что, если Бог – Слово и Она Его содержит, значит, Она – книга. Где здесь кончается буквальное Бог – Слово и начинается метафора по Фрейду – загадка. Но не будь загадки, этим было бы совершенно неинтересно заниматься: этот способ и жанр указания на истину не слабее буквального. Тропы (риторические выражения, используемые для усиления образности языка – прим. авт.) не слабее буквальных вещей, просто их надо читать поэтически. То же самое и в Библии. И если человек не различает жанр и метафору, он ничего не поймет. Поэтому фундаментализм и промахивается – ему говорят на языке поэзии, а он пытается понять, так это или не так, буквально. А ведь иногда язык тропов бывает удивительно скандальным, буквально по Пушкину «языку нашему не хватает некоторой библейской похабности». Но если его понимать, открываются поразительные вещи.

Скажем, в одном из самых пронзительных гимнов Великой Пятницы на Антифонах службы «Двенадцать Евангелий» (его греки любят петь) есть красивые, но парадоксальные слова: «гвоздьми пригвождается Жених Церковный: копием прободеся Сын Девы». Почему парадокс? Потому что Дева не пронзена, у Нее там все цело, так что этот образ получается достаточно скандальным. Или в Пасхальном каноне: «Сохранив цела знамения, Христе, воскресл еси от гроба, ключи Девы не вредивый в рождестве Твоем, и отверзл еси нам райские двери». Что имеется ввиду? Ты не нарушил замков, когда Ты воскрес, Ты тот же самый, который не нарушил девственного забора у Девы, когда Ты родился. Еще один совершенно скандальный образ. Но его скандальность − от поэтической природы, которую мы не замечаем, потому что поем на автопилоте. Мы как бы релегировали (сделали религиозной – прим. авт.) всю славянь (слова славянского происхождения – прим. авт.) целиком наверх стилистически, но внутри корпуса текстов на ней не слышим жанровое разнообразие. Но это отдельная тема, и я много ей занимаюсь в связи с Аввакумом и с восприятием церковнославянского языка.

Скандально – в духе Хлебникова − звучит Рождественский кондак. Он весь построен на оксюморонах, парадоксах и антиномиях. Дева − раждает, раждает − Пресущественнаго, родися − Превечный Бог, Превечный − Отроча младо! Возьмите слова «Волхвы со звездою путешествуют», – принято считать, что это такая лепота. На самом деле для евреев волхвы это – враги, потому что звездам служащие (и судьбам, там еще а термине есть против гаданий) − значит язычники. Именно враги – это важно. Важно, что С НИМИ говорит звезда и ЧТО она им говорит. Они пошли ей поклониться, а она им в ответ: «Да не мне». Не могу не вспомнить Набокова, который промахнулся, поскольку у него не было острого ощущения литургической поэтики, но как художник он одну вещь все же заметил. В «Даре» он абсолютно точно говорит о Достоевском, хоть его и не любит: «Это – обратное превращение бедлама в Вифлеем». Но такое обратное превращение характерно не только для Достоевского, но и для Благой вести, так что тут Достоевскому честь. Вифлеем и его Событие – это изначальное поставление с ног на голову.

Оксюморон, каламбур работают как антиномии. Противоречия напрягают, но не отменяются друг другом. И все это остро живет и в литургической поэзии и в Библии.

- Вы сказали, что Вам необходимо понимание литургической поэзии. Будем честными, не так уж велико число людей, которым требуется вся полнота. Да и нужна ли она вообще?
– Дело в том, что наша вера для евреев скандальна. Она совершенно неприемлема для них, именно потому, что они не могут представить себе, как это Сын Божий – Сын Девы. И не может Сын Божий быть человеком. Не говоря уже о смерти на позорном кресте ради воскресения. Недавно девушка моего младшего сына, мексиканка, пришла к нам на Пасху, и моя дочь Лизка стала ей рассказывать, что происходит. А потом говорит: «Может быть, ты хочешь с нами пройти к причастию?» (когда-то эта девушка Мариана была воцерковлена). А та ответила: «Нет. Это слишком серьезно». То, что она услышала, стало для нее шоком, и это серьезное отношение. Мы все живем на автопилоте. И в таком ритме, конечно, поэзия не нужна. Православные любят говорить о том, что нельзя причащаться во осуждение. Но никто не понимает: чтобы причащаться не во осуждение, требуется единственное условие – понимать, что ты делаешь. В шестой главе у апостола Иоанна есть странные слова: «Кто может это слышать?». Апостолы тогда смутились вслед за иудеями, по поводу того, чтобы в Евхаристии есть Тело и Кровь Христовы. Мы тоже смущены, так как дело серьезное. И нам, как и апостолам после ухода многих иудеев, Господь тоже говорит: «Может быть, вы тоже хотите отойти?». Церковь же вместе с Петром отвечает: «Куда нам идти?» Но это уже не бездумье, а громадная ответственность.

Если не отдавать себе отчет в том, что вся наша вера – это скандал («для иудеев скандал – соблазн, для эллинов - безумие», говорит апостол Павел), тогда, конечно, можно прожить без поэзии. Но только она и может выражать невыразимое и парадоксальное. Но у нее есть удивительное свойство – она не может быть обязательной. Мы это поняли еще по советской программе. У меня были студентки, которые прекрасно знали Мандельштама и совершенно не знали Тютчева (потому что в то время Тютчева в школе проходили, а Мандельштама нет). А наши дети, учась в Америке, терпеть не могли Шекспира. То есть что угодно можно отравить обязаловкой. С другой стороны, у поэзии есть одно важное свойство. Она никому не нужна, пока не нужна только она. Когда ты оказываешься в безнадежной ситуации, когда ничто не имеет смысла, все разваливается, тогда парадоксальное мышление – единственное, что указывает на истину.

Однажды на Страстной у нас в Никольском соборе в Вашингтоне я рассказывала о литургической поэзии в связи с Великим постом. Меня спросили: а обязательно это понимать? И я ответила: «Ну, если мы участвуем в богослужении и этого не понимаем, с нас еще за это спросят». Мы не задумываемся о том, что с нас за все спросят. Вот это и есть причащаться, не рассуждая. А исповедание веры – это понимание достаточно скандальных вещей, и поэзия постоянно обращает на это внимание, не дает проехать мимо. В ней есть обязательность не авторитета или догмы, но обязательность того, что без нее мир теряет смысл. Теряет смысл в том числе и то, во что мы верим. У меня от литургической поэзии захватывает дух. Но должна сказать, что я все же ученица отца Александра Шмемана. А он крайне избирательно относился к литургической поэзии, но именно для того, чтобы была возможность внимательно рассмотреть, как бы не пропустить ее мимо нас. Мне это кажется важным.

- Мы пошли совершенно в другую сторону от задуманного мной плана, но так даже интереснее. Пока Вы говорили, я вспомнила, что в Москве не утихает дискуссия о службах на церковнославянском языке и необходимости переводов. Что Вы думаете об этом? Ведь действительно часть прихожан многое упускает в силу невладения лексикой, чего не произошло бы, если бы служба велась на современном русском.
– Я считаю, что перевод не решит проблему, хотя просветительство, конечно, важная вещь. Мысль, что от церковнославянского произошел современный русский язык, так что, «сейчас, еще немножечко, и я все пойму», − полная туфта. Он не предок русскому, у него своя семантика. Но даже зная (и не только по словарю паронимов под редакцией Ольги Седаковой, но и по похожим синтаксическим конструкциям, значащим разное), что церковнославянский – совершенно другой язык, мы все равно неизбежно проецируем один язык на другой и в результате реагируем на современную лексику как на церковнославянизмы. Безусловно, в русском языке много заимствований, с другой стороны, понятно, что церковнославянский так просто не упразднишь, поэтому им надо заниматься, изучать его.

Мне нравится работа Александра Кравецкого о подготовке реформ Собора 1917-го года, «Проблема богослужебного языка на соборе 1917-1918 годов и в последующие десятилетия» (см. также «Церковная миссия в эпоху перемен»). Я подробно ее читала, потому что он знаток церковнославянского и историк замечательный. И у него есть характерные примеры. Например, он говорит о том, что Зайончковский и его единомышленники пытались убрать паронимы. Так, слово «вина» почти во всех текстах они планировали заменить на слово «причина». Кроме единственного случая, когда, по-моему, на Рождество Богородицы, Ее называют «радости всех вина». Вроде и так понятно, что это что-то хорошее, а жалко терять оксюморон – поэтично, красиво сказано. Но всей этой поэтичности не существует на церковнославянском, потому что в нем это слово нейтрально. Поэтому восприятие русским ухом церковнославянского выражения «вина радости» как оксюморона появляется на стыке языков. И этим не хочется жертвовать, независимо от того, достоверен ли исторически такой шокирующе прекрасный оксюморон или нет. Он настолько шибает нас своей противоречивостью, что языковые реформаторы не заменили его интуитивно, поняв, что русское ухо будет воспринимать это выражение как троп. То есть как нечто шокирующее. Это был вопрос не исторической достоверности, а уважения к праву русского уха слышать славянь  с русской перспективы, коль скоро она такую роль сыграла в истории именно русского и именно поэтического языка. И, мне кажется, что это тоже важно.

Просто перейти на русский язык невозможно, поскольку церковнославянский уже застолбил свою территорию в поэтическом восприятии богослужебных текстов. Значит, нет обходного пути для лени, не остается иного выхода, кроме просветительства. Да, лень преследует нас справа и слева. Одни не хотят ничего переводить на русский язык, потому что они полагают, что понимают церковнославянский (не вникать в смыслы – это тоже своего рода лень). А другие хотят все перевести, потому что им лень заниматься восприятием поэтического наследия, которое обязывает и интеллектуально, и эмоционально. «Какие странные слова. Кто может это слышать?» (Ин. 6. 60). Так оно и есть. Кстати, само Евангелие, особенно Иоанново, построено на шокирующей поэзии.

- Уже из этого нашего небольшого разговора понятно, что, то чем Вы занимаетесь, − это большая часть Вашей и внутренней жизни, и временно́й, обычной. Что важнее? Что сложнее? И как укладываются вместе жизнь матушки и жизнь ученого?
– Знаете, мне повезло. Сошлось много внешних обстоятельств. Во-первых, конечно, Нью-Йорк. Не Америка вообще, а именно Нью-Йорк – город, где можно быть тем, кем ты хочешь. Не нужен, как говорил покойный отец Илья Шмаин, «жлобский прикид». (Было у него такое лагерное выражение. «К некоторым, говорил он, необязательно в «жлобском прикиде», они и так примут священника»). Кроме того, мне повезло с мужем. Это касается и воспитания наших детей, и отношений с прихожанами, и с людьми вообще. Мой муж считает, что ничего невозможно достигнуть помимо свободы. Поэтому его отношение к моей деятельности всегда было не просто поощрительным, а трепетным. Он очень боялся это сгубить. Началось это давно, в 76-ом году, когда я собралась креститься в Иерусалиме: у нас была общая компания, туда входили Шмаины, Анри Волохонский. Маша – моя крестная, Анри – крестный отец. Собственно говоря, Маша меня и познакомила с будущим отцом Михаилом.

- Маша – Вы имеете в виду матушку отца Ильи?
– Да. Матушку Марию Валентиновну. Но тогда она еще не была матушкой, а с будущим отцом Михаилом у нас еще не было романа. А сомнения у меня появились, потому что я тогда была израильтянка и училась там в школе. И он нашел мне священника, грека архимандрита Мелитона (позже он стал епископом в Газе, это большой крест), они когда-то учились вместе на Свято-Сергиевом подворье в Париже, в Институте. Собственно говоря, именно мой будущий муж с Мелитоном и договорился о моем крещении. Так что будущий муж появился в моей жизни прежде всего как открывший путь к крещению в Израиле, а не в качестве, там, учителя или властителя моих дум. И за два дня до крещения я ему (мужу?) говорю: «Слушай, я, конечно, верю в то, во что христиане верят. И я хочу креститься. Но как это будет выглядеть в глазах моих одноклассников, друзей, знакомых? Как предательство еврейства?»

И меня поразило то, что он мне ответил. Он сказал: «То, что ты говоришь, важно. Это, может быть, самое важное на свете, кроме одного − самого Христа. Если ты сейчас не чувствуешь, что Он для тебя важнее всего, то еще не поздно. Я могу завтра пойти к Мелитону и попросить его все отложить. Если дело не в Нем, не в Самом Христе, тогда, конечно, нельзя креститься». И тогда я поняла, перед каким выбором он и меня поставил, и сам стоял, и считал, что каждый исповедующий Христа стоит. Я рада, что этот разговор произошел, потому что мое крещение получило совершенно другой смысл. Навсегда. Я его слова запомнила на всю жизнь. Не знаю, помнит ли он их.

- Не спрашивали потом?
– Стеснялась очень. Мы много всего обсуждали, но не это. Я рассказала, чтобы вы поняли, до какой степени он считает: ничто ничего не стоит, если выбор – несвобода. Это всегда касалось и моей деятельности: творческой, мирской и духовной. Хотя должна признаться, что в литургике, к сожалению, я понимаю больше, чем он, потому что меня она крайне интересует. Но он ценит, что мы разные, что для меня поэзия и поэтика − все. И это тоже от уважения к свободе другого, от любви.

- А вообще, сложно быть женщиной-ученым в такой области?
– В Америке у меня больше всего проблем было с книгой о Достоевском. Кстати, вышла она, в конце концов, по-английски, но в Германии. Там в Гейдельберге есть один ученый, Хорст-Юрген Геригк, сотрудник еще Гадамера, совершенно замечательный человек. Он этой книжке обрадовался, взял сразу. Но он никакой не бизнесмен, поэтому она распространялась плохо. Сейчас ее знают, читают. Но ей чинили много препятствий.

Думаю, что книга − сама о словесных табу у Достоевского тех тем, где он говорит о важном − была табуирована, в первую очередь, из-за главы о «Бесах». В ней я рассматривала все, что связанно со словом «бес» и его непроизносимостью. Поскольку оно непроизносимо, постольку и объясняет настоящие мотивы поведения героев: одержимость. А когда произносится, то теряет силу, становится «просто» метафорой, образом для красноречия, стертой монетой. Вот эта непроизносимость и показывает, что важно на самом деле. Выходит, что именно из этого непроизносимого и видно, что «Бесы» – не политический памфлет, а трактат о духах. Поэтому-то мне нравится, как название романа перевели на английский Певеары, Ричард и Лариса Волохонская: там отсутствует артикль, что означает – речь идет именно о духах, а не о персонифицированных демонизированных радикалах. Дело не в том, что шестидесятники сами как бесы. Они пешки в игре духов.

- Это же очевидно.
– Очевидно для человека, у которого есть другая культура понимания этой проблемы, кроме секулярной. Видите ли, у Достоевского есть удивительная вещь – умолчание. И его умолчание – всегда сигнал важности. Мои наблюдения за умолчанием начались с «Записок из мертвого дома». Там есть загадочная сцена, которая позже сыграла значительную роль в «Бесах», когда в бане Горянчиков говорит: «Мне тут пришло в голову, что если бы сейчас мы все умерли и попали в пекло, это выглядело бы именно так». И продолжает: «Я не утерпел, чтобы не поделиться этим своим соображением с Петровым. Он ничего не сказал, только посмотрел по сторонам». Петров, как известно, покровительствует Горянчикову, но при этом он кровавый жестокий убийца. Во-первых, почему «не утерпел»? Значит, должен был смолчать? Это сигнал, что Горянчиков проговорился о том, о чем говорить нельзя, именно потому, что это правда, и что это очень важно. Во-вторых, интересна реакция Петрова – почему он игнорирует замечание? Да потому что для Горянчикова это метафора, это красиво. Как Милюков (современник Достоевского) в рецензии потом сказал, «автор сам того не подозревая, создал картину, достойную кисти Буонаротти». К Достоевскому вообще многие критики даже благоволили сверху вниз: даже признавая, что он гений, они думали, что понимают эту его гениальность лучше, чем он сам! А для Петрова услышанное буквально означает пекло, безо всяких метафор, потому что он страшный грешник. А если это буквально, значит, непроизносимо. Здесь рождается двуголосое слово (это так Бахтин называл). «Пекло» или «ад» значат для Горянчикова и Петрова разное. Когда эти слова метафоричны, можно говорить. Но если воспринимать их буквально, они моментально становятся табуироваными. То же расслоение происходит в «Бесах» со словом «бесы», свидетельствуя, что об этом мире Достоевский хочет продемонстрировать совершенно другое видение, аналогичное «невидимому пламени». Возвращаясь к книге, у меня там была целая глава о том, что «Бесы» − это о бесах, а не памфлет. И мой рецензент, знаменитый американский литературовед (бахтинист, кстати!) написал характерную фразу: «Если кому и придет в голову бредовая идея напечатать эту книгу, я бы все равно настаивал на том, чтобы исключить из нее главу о «Бесах», потому что она свидетельствует о типичном средневековом сознании автора». Под автором подразумевалась я, а не Достоевский.

На это покойный отец Александр Шмеман сказал: «Бог шельму метит». Он был суров в таких ситуациях. А мне показалось, что это симптоматично. Понимаете, я говорила о смысле христианского Достоевского, поэтому реакция была враждебной, в Америке не привыкли, чтобы кто-нибудь так откровенно говорил об истине на их аккуратно-профессиональном языке. Но я-то в совершенстве владею языком подробного микроанализа текста, медленного чтения – не отвертишься. Так что нельзя сказать – непонятно кто, непонятно что пишет, кликуша там какая-то. Начинается книга словами, что в современном литературоведческом мире принято считать, что мы не можем сделать никаких выводов о философских намерениях Достоевского на основе его художественных текстов, потому что тема перехода к философским значениям от техники текста – это табу. Агностицизм такой: что нашел в тексте, то там есть, а остальное − домыслы. Тут я пишу, что, мол, да, я совершенно согласна с тем, что переход от слова к ценностям, о которых оно говорит, в художественном тексте табу. Да и Достоевский с этим согласен, он ведь об этом переходе от слова к непроизносимому прямо ничего не пишет. Настолько он с этим согласен, что сделал из такого вот табуирования истины в словах целый ведущий прием своей поэтики! По тому, где он применяет его, мы можем судить о том, что важно, о ценностных моментах в каждой его книге. У меня есть коллега – очаровательная женщина. Мы познакомились в то время еще, когда я обязательно давала кому-то из старших коллег читать то, что пишу по-английски, я вообще люблю, чтобы кто-то посторонний читал. И когда она дошла до слов про табу, она сказала: «Да, поэтику совершенно непрофессионально экстраполировать на ценностные воззрения реального автора». А потом, когда я пишу, что Достоевский сам настолько хорошо понимал это табу, что можно судить о его намерениях, она сделала лишь один комментарий на полях: «Упс». Замечательно! Когда есть доля самоиронии, падают, рушатся стены, независимо от того, кто откуда приходит и с каким бэкграундом. И мне интересно обращаться к этой аудитории.

Знаете, я очень давно преподаю литературу – с 86-го года. И меня не перестает поражать, насколько легче со студентами, потому что в них нет предвзятости. С ними можно определить методы, а потом объяснить: смотрите, это будет интересно искать. Не потому, что вы найдете то, что я не могу найти или что я, наоборот, уже нашла, а именно по непредсказуемости, ведь так интересно искать, где потерян смысл. Вот поэтому мне так нравится моя работа. Ну, да, конечно, проблем много...

А возвращаясь к вашему вопросу... У меня есть знакомый психотерапевт-американец, которого интересовал русский персонализм. Он тоже мою книгу прочел, когда ее везде отвергали, а потом сказал: «Я совершенно не удивляюсь, что эту книгу везде пытаются зарезать». «Почему?» – спросила я. «Она слишком православная». Мне было так странно это слышать, мне казалось, что я просто пишу о том, что я нахожу. Я ему говорю: «Но это то, что я нашла». А он в ответ: «Как нашла, так и написала».

- Понятно. Когда Вы говорили о знакомстве с мужем, то упомянули, что Вы – гражданка Израиля. Но, насколько мне известно, Вы родились не там?
– Я родилась не там, но в Израиле мы познакомились. Я родилась в 59-ом году в Москве. В 74-ом мы с родителями и с братом уехали в Израиль. По-моему, в их решении довольно большую роль сыграла Йом-Кипурская война 73-го года. У них было ощущение, что иначе их будут отождествлять с неправильными людьми. В результате мы оказались в Израиле, но и там было много всяких сложностей.

- Но Вы не были христианами?
– Нет. Ни в одном глазу. Я вообще обратилась через иудаизм. Причем, поскольку семейство наше было секулярным, единственным способом для меня соблюдать кошер стало вегетарианство. И, чтобы не усложнять ситуацию, я восемь лет не ела никакого мяса. Потом это была скорее инерция. Знаете, почему я так люблю ветхозаветные богородичные тексты? Они сильно связаны с Храмом. С образами, которые для меня живы. Это история моего обращения и постоянного узнавания. Помните слова в Евангелии от Иоанна: «Пришли воины, и у первого перебили голени, и у другого, распятого с Ним. Но, придя к Иисусу, как увидели Его уже умершим, не перебили у Него голеней, но один из воинов копьем пронзил Ему ребра, и тотчас истекла кровь и вода. И видевший засвидетельствовал, и истинно свидетельство его; он знает, что говорит истину, дабы вы поверили. Ибо сие произошло, да сбудется Писание: кость Его да не сокрушится» (Ин. 19. 32– 36). Это только «своим» сказано, потому что это не мессианское пророчество, в Законе записано, как надо готовить и употреблять пасхального агнца, чтобы не поломать кость. А его слова, «иудеи то, иудеи се», которые часто принимают за антисемитизм, это «мы» иудеи, а не какие-то там «они». И про «кость да не сокрушится», об Иисусе как еврейском пасхальном Агнце, − это обращение к людям, полностью разделявшим его систему ассоциаций (не мыслей, а именно ассоциаций). И когда он так говорит, этот совершенный образ моментально бьет в яблочко. Простите, отвлеклась. Значит, обратилась я через иудаизм, а потом большую роль в моей жизни сыграла Таня, младшая дочка Шмаинов, которая позже погибла. Мы с ней были близки и дружны.

- Вы познакомились уже в Израиле?
– Да. Познакомил нас мой брат, он ходил к Илье (священник Илья Шмаин) на семинары по логике. Брат был математиком, сейчас в основном программист, он крестился много позже меня, а Маша − не только моя, но и его крестная мать. Одно время брат меня постоянно дразнил (например, что, мол, «примитивно верить в воскресение по плоти»), но так часто бывает. А потом он впал в сильное благочестие, долго неофитствовал. Сейчас немножко полегче стало, а одно время мне даже с ним было трудно общаться, хотя мы очень близки. Но все прошло, и у каждого свой путь.

Мы познакомились там, и ближе всего я сошлась именно с Таней. Она было абсолютно удивительным человеком, совершенно не искала своего. Это была та Любовь, которая «не радуется неправде, но сорадуется истине». При том, что, конечно, на меня громадное влияние оказали все Шмаины. С Ильей мы много пели, и он меня научил куче всего. Например, требовал, чтобы все антифоны мы пели на иврите. Потому что он хотел, чтобы я его учила ивриту, а он научил меня разным распевам. Мы с ним поэтому и дружили, и кучу времени проводили вместе. Маша говорила порой, «по-моему, ты не на той женился». Смешно, потому что я дружила с их дочкой. У нас была теплая компания, нежная, но когда я стала искать себе священника, никто не соглашался меня крестить. Греки – в то время в Израиле вышел закон о миссионерстве, то есть против него − ужасно боялись связываться с израильской гражданкой. И тут Маша мне говорит: «Слушай, к нам приезжает наш приятель. Он, конечно, тоже наполовину еврей, но, по крайней мере, не израильтянин. И вообще, он православный семинарист из Нью-Йорка». Приехал Меерсон – так мы познакомились. Илья отправился в греческий патриархат (как я называла, «гробовое братство», Святогробное, то есть при храме Гроба Господня), чтобы у них кого-нибудь найти, кто согласится меня крестить, но с ним никто не хотел разговаривать. Шмаин был нежный человек и никак не мог к ним пробиться там. Казалось, что мое знакомство с Меерсоном было чисто инструментальным. А потом я поняла: именно потому, что он никогда не настаивал на крещении, он оказал на меня самое большое влияние. Иначе, подозреваю, скорее всего, я отказалась бы. Роман наш протекал уже немножечко позже, после моего крещения. Кстати, в нашем романе некоторую роль сыграла Таня. Она не просто была добра, но особо внимательна к другим людям. Да и словами точно не опишешь, когда человек чему-то способствует или нет.

Это были самые лучшие годы жизни. Думаю, что не только мои. А потом Миша мой стал искать возможность рукоположиться, и тут-то и оказалось, что это невозможно. Те же самые греки говорили: «Вот если бы вы были монахом...» Тогда мы поехали на Кипр, так как там был гражданский брак, а в Израиле − нет. Но там у нас никого не было из близких, и мы решили там не венчаться, а поехать дальше, потому что у меня уже было законное право уехать в Америку. И когда мы приехали в Нью-Йорк в 77-ом году, 13 ноября отец Александр Шмеман нас обвенчал. После этого я стала его духовной дочерью и оставалась ею довольно долго. Меерсон мой был дружен с ним. Он, собственно, и приехал в Америку к Шмеману – из Парижа уехал к нему. И у нас началась местная жизнь, с пастырскими обязанностями и обязательствами перед людьми уже в Нью-Йорке. Правда, одно время у нас была мечта вернуться в Иерусалим. Но потом возник приход, в который ходили Катя Дерсэн (тогда Поликанова) и Ларисочка Волохонская.

Когда мы приехали в Нью-Йорк в 77-ом году, 13 ноября отец Александр Шмеман нас обвенчал.

С Ларисочкой мы тоже подружились интересным образом. Я была дружна с ее братом Анри (Волохонским) в Израиле, он стал моим крестным. Меня крестили в монастыре Святого Креста. Знаете такой? Он под Кнессетом находится, когда-то был грузинским, там Иоанн Дамаскин служил, Шота Руставели похоронен. Замечательное место. И, когда я приехала в Нью-Йорк, Лариса для меня была сестрой Анри. В то время мы жили около семинарии в Крествуде, а она у отца Иоанна Мейендорфа в квартире, поблизости. Мы сдружились и скоротали вместе немало вечеров. Через какое-о время она вышла замуж за Ричарда Певеара. Их обвенчал отец Иоанн. Потом Ричард воцерковился. Это тоже было непросто. Меерсон – гениальный человек. Мы тогда летом жили вместе в доме отца Леонида Кишковского. Они с Мими уехали в Лабель, а нам оставили дом, чтобы мы от города отдохнули на море у них в Сиклиффской деревне. Но там храм Казанской Божией Матери, и пока мы там жили, отец Михаил мой там служил, по-английски и по-славянски, смотря кто придет в храм. Он как-то говорит Ричарду: «Слушай, мне некому псалтирь читать». И «оприходовал» Ричарда, тот стал у нас чтецом. Звонил еще. И любил про высокое беседовать во дворе у отца Леонида, а там было много птиц − кардиналы в красных кичках, вообще, все красные такие птички. И Ричард однажды пошутил: «Кардинал! И в православном садике к тому же»!

Кстати, про его воцерковление интересная сюжетная линия. Я болела. У меня были большие сложности по женской линии: уже пять лет мы жили в браке, и ничего не получалось с детьми. А тут моя мама, которая оставалась в Иерусалиме, говорит: «Я тебе нашла врача, он продует тебе трубы». Я приехала к ним. И после врачебных манипуляций отправилась в Тиверию к Анри. Его жена Ина (Христиния) уложила меня в купальню Марии Магдалины на озере, чтобы я там отмокала. Потом мы к ним домой вернулись. И тут входит отец Всеволод Рожко. Он был совершенно удивительным человеком. Внешне − смесь Дон Кихота с Чингисханом. Он дружил с отцом Владимиром Смирновым (настоятель московского храма Илии Обыденного в советское время). Отец Владимир был замечательный, прекрасный, но очень старый, больной и измученный после лагерей. К нему ходили Шмаины в Москве, и он через Всеволода передал Меерсону епитрахиль, когда тот рукоположился. Ну, это в сторону. Сели за стол. Всеволод подставляет стопку Анри и говорит: «Кстати, я должен вас поздравить». Анри говорит: «С чем?». Всеволод: «С оцерковлением шурина − или деверя?». Так я узнала про воцерковление Ричарда.

- А почему раньше этого не произошло?
– Так получилось: Ричард уже очень много знал о православии, но как-то вчуже, умом, а не сердцем, а вот когда его Меерсон поставил чтецом в Сиклифе, то все стало уже личным опытом, литургическим, твоим собственным делом, служением, а не чем-то только умственным. И узнала об этом я в доме у Анри – брата Ларисы. Удивительно, насколько все пересекалось. Но меня поражает, насколько надо отпустить (пока я там была, ничего не происходило) мне ситуацию, даже уехать, чтобы он воцерковился. Надо дать немного свободы людям, и они расцветают – вот что я хочу сказать.

- Быть духовной дочерью отца Александра Шмемана – что это значит?
– Я исповедовалась ему целый год, причем иногда в тяжелых обстоятельствах, когда происходили серьезные вещи. В частности, это было связано с моей болезнью. Но главное не это… то, что потом стало понятным из его дневников. У него было удивительно насущное ощущение необязательного. Он был невероятно чувствителен к поэзии. Он понимал, что без нее ничего не будет и, одновременно, что ее невозможно насаждать догматически, а только если она выбрана свободно: он никогда не путал литургику с догмой. (Кстати, в этом плане интересна книга его ученика и тоже литургиста Павла Мейендорфа про Никона и Аввакума. Его идея заключается, в том, что раскол в России произошел из-за путаницы между догмой и литургикой. Так вот эту идею он унаследовал от отца Александра). Поэтому у отца Александра было достаточно рефлективное отношение к богослужению. Он считал, что лучше не все вычитать из книги, но чтобы было понимание – отец Александр никогда не игнорировал этот важный вопрос. Ему понятно было, почему с нас спросят, наполнено для нас смыслом богослужение или нет.

С другой стороны у него масса прекрасных противоречий. Скажем, он все время жалуется на устарелый неоплатонизм канона Андрея Критского, а потом в дневниках промелькнет: «Откуда начну плакать окаяннаго моего жития»: опять. Как прекрасно!». То есть, у него были очень непосредственные, личные отношения с богослужением. И это, конечно, очень заразительно действовало, поэтому я даже не знаю, где кончается то, что я была духовной дочерью, и начинаюсь я – ученица. Это взаимопроникновение. Не могу сказать, что он на меня повлиял, но я также не могу сказать, что и Меерсон на меня повлиял. Повлиял в той степени, в которой не влиял: когда человек никак не пытается контролировать ситуацию, его присутствие удивительно вдохновляет.

- А удалось ли Вам все, что Вы получили, передать Вашим детям? Я имею в виду, духовную составляющую жизни.
– Трудно сказать. Мне кажется, что ближе всего к моему восприятию – моя дочь. С мальчиками сложнее. У Лизы удивительное поэтическое чутье, сочетающееся с тем, что она не любит внешнее проявление благочестия. Даже стесняется этого. Притом она с детства много страдала, поэтому для нее все, что связано с эстетикой, языком символов, насущно. Маленькой она ходила в католическую школу. И поближе к Пасхе там учили про еврейскую Пасху. Однажды она приходит домой с картинкой, где нарисованы две страны, а посередине белая полоса. «Мы учили сегодня про исход из Египта». И много-много точек на этой белой полосе. «Лизка, а это кто?» – спрашиваю я. «Это – лица Израиля». Я хочу сказать, что у нее было понимание: если что-то можно изобразить условно, это необходимо изобразить. Когда она была помладше, мы очень много беседовали про поэтику, и она явно чувствовала и понимала, что я говорю.

Что удается передать детям? Это вообще никогда неизвестно, как и со всем остальным. Ты говоришь что-то, стараешься объяснить, они вроде сидят с тупым равнодушным видом – и вдруг кто-нибудь совершенно неожиданно «выдаст» лет через пять-десять ответ. Я вообще не знаю, насколько удается их воспитывать. Авось, где-нибудь откликнется.

- Что значит быть матушкой в Америке? Понятно, что ко времени рукоположения Меерсона Вы не знали российских матушек, но, по Вашим ощущениям, вы на них похожи?
– Я думаю, нет, совсем не похожа. Я восемнадцать лет была у мужа регентшей (сейчас я в Вашингтоне). У нас довольно специфических приход. И дело не в Нью-Йорке, а в самом отце Михаиле: у него специфическое общение с людьми. В результате подобрался народ тоже не очень-то обращающий внимание на внешнее. А так как насущных проблем у всех много, легко было решить, что «жлобский прикид» вообще не нужен. Но суть крайне важна. У меня был период, когда я в приходе находилась намного больше, чем сейчас, и ко мне часто приходили, особенно женщины – до того как к нему подойти. Мне так страшно было. Потом возникла довольно большая группа, которая между собой общается, так что теперь я приезжаю в приход, как в родной дом. Когда Лизка последний раз заболела, у меня было ощущение волны заступничества. Конечно, не только в нашем приходе, но в нем в первую очередь. Удивительное ощущение – никаких суррогатов. Но это совершенно естественно, Церковь на то и существует. Вообще православие в свободе так прекрасно! Не знаю ничего лучше.

- А Вы заранее знали, что Вы будете матушкой?
–  Насколько заранее?

- Когда Вы начали общаться с Меерсоном, когда Вас познакомили, когда начался роман.
– Когда начался роман, я понимала, куда он клонит. С отцом Александром, кстати, у нас как-то состоялся очень интересный разговор. Пока я болела, мне надо было обязательно предохраняться, а я очень переживала, что у нас нет детей. И отец Александр мне говорит: «В вас максимализм. Все будет в свое время. А вообще, вам надо обязательно специальность приобрести» − «Почему?» − «Оля, когда вы выходили замуж за Мишу, вы знали, что он будет священником?» − «Знала» − «А вы знали, что это значит?». Я говорю: «Знала, знала». Он: «Олечка, он никогда не будет миллионером».

С какой удивительной легкостью он говорил о вещах, которые потом многое определили в нашей жизни. Вплоть до того, удастся нам выжить или нет. Кстати, если бы тогда я не переждала, с детьми было бы все очень плохо. А так – легко.

- Я не только о миллионерах. Вы вообще знали – осознавали, понимали, что значит быть матушкой?
– Но это никак невозможно заранее знать.

- У батюшки (и у Вас) никогда не было идеи переехать служить в Москву?
– Интересно. Когда дети были маленькие, я спросила, не хочет ли он некоторое время порастить там их? Он ответил: «Я не смогу». Я возразила: «Но Шура-то ведь справляется и длит традиции отца Александра Меня». «Но он все-таки всегда там был». После я уже никогда не затевала этого разговора. В отличие от меня, отец Михаил очень долго в жил Русской Церкви в Советском Союзе, поэтому его страх обоснован. С другой стороны, нам, матушкам легче, чем священникам, потому что мы можем выбрать, куда ходить и кого в какой степени слушать.

А потом стало ясно, что он не оставит свой приход. Все-таки мы в Вашингтоне почти девятнадцать лет живем, и он все в Нью-Йорк ездит. А до этого восемнадцать лет там служил. Уйти с прихода в Нью-Йорке было бы как развод. Недопустимо. Это же семья.

У него много замечательных высказываний. Например, у отца Михаила Ардова есть любимый анекдот про Сталина, как тот вызвал иерархов, и они все пришли к нему в цивильном, а Сталин сказал: «Меня боитесь, а Его нет?!». И обычно в этом месте все головами качают: «Да, вот так все...». А Меерсон послушал и сказал: «Иосиф Виссарионович? Так Он же добрее…».

- Что самое неожиданное и самое сложное, с чем Вам пришлось столкнуться?
– Мне ужасно жалко отца Михаила. Дело в том, что он по своей природе не любит судить людей. Не может. Поэтому по некоторым вопросам он вообще избегает собственного мнения. Но как священник он не может не высказывать мнения Церкви по этим вот неясным для него вопросам в ключевые моменты − например, когда он отвечает за то, допускать ли людей до Чаши. И он ужасно от этого мучается. Причем мне кажется, что с годами он мучается больше, а не меньше. Это связано с самыми разными вопросами – гомосексуализма, воспитания детей: в какой степени и что от них требовать, тащить ли их в церковь или оставить дома.

Если бы это было возможно, он бы всех оставил на произвол их собственной воли. Но он чувствует, что, помимо стремления к свободе, у него есть обязанность. И это его иногда доводит до состояния, мне кажется, близкого к шизофреническому. И его разрывает, потому что и по своей природе, и как христианин он мучается, когда ему нужно вынести окончательное суждение. Пожалуй, меня больше всего мучает, насколько ему это тяжело. Он неврастеничный человек, а они эмоционально скрытные, он не всегда откровенен, поэтому такие истории плохо сказываются на его здоровье. Но я его хорошо знаю – все-таки мы троих детей вместе воспитываем. И я вижу, насколько это его разрывает.

- В связи с Вашими переживанием за мужа и жизненным опытом: о тех птичках, которых приметил Ричард Певеар в дворике Кишковских. Вам не хотелось быть серым кардиналом?
– О, у меня даже было орнитологическое произведение, как самка кардинала пятерых птенчиков родила. Птички серые… Нет, я уже очень давно не влияю никак, никоим образом, ни на него, ни на приходскую жизнь. И меня это вполне устраивает. Есть другое. Дома я ему очень нужна. Сейчас большое географическое и критическое расстояние между его церковью и нашим домом, и, мне кажется, что это ему очень важен «крепкий тыл». Сама я регентую в Вашингтоне, и это кроме полной профессорской нагрузки в Джорджтауне, так что нельзя сказать, что я сейчас веду жизнь приходской матушки. А когда я приезжаю к нему, все очень хорошо. Мы с детьми стараемся выбираться. Кстати, то, что мы уехали, когда дети были подростками, оказалось очень важно. Не знаю, как думаете Вы, но, по моему опыту, детям вредно расти на приходе отца: это может создать такую ситуацию, что они обязаны будут что-нибудь изображать, а не развиваться.

- Я наблюдаю много семей священников, и для большинства детей настоятельство отца – испытание, с которым они не справляются, когда они варятся в приходе.
– Мне кажется, что моим детям церковность помогло сохранить именно то, что у них появился отдельный духовник, появилась та приходская жизнь, в которой они не были при батюшке-папе. Где все на равных, где никто на них не смотрит и не требует, чтобы они все время изображали благочестие.

- У нас ситуация была другая, папу из-за его взглядов, из-за его окружения, не хотели рукополагать в Москве.
– А я благодаря этому замуж вышла. Потому что Меерсон пытался рукоположиться еще в Москве. Слава Богу, у него не получилось.

- Ну вот, а у папы получилось, но не в Москве, а в Калининской, нынешней Тверской, епархии, поэтому мы отправились в деревню. И это была деревня в восьми километрах от города. Без вариантов, куда ходить в храм и где исповедаться. Но у меня, может быть, с того времени, нет проблемы исповедаться отцу. Хотя было несколько моментов, когда я, чтобы его не расстраивать, ходила к другим священникам. Я понимала всегда, что он человек и совсем «никак» относиться к моим грехам не может.
– У меня был очень тяжелый период, когда я поняла, что не могу мужу исповедаться. А потом стало ясно, что и детям будет трудно. Дело не только в искренности…

У нас была пограничная ситуация. Сначала со старшим (когда мы уезжали из Нью-Йорка, ему было двенадцать лет). Пожалуй, и с Лизкой. Но Лизка очень много болела. Помню, мы как-то из Вашингтона приехали, и сразу после службы она говорит: «Пойдем в музей, в Метрополитен. Мы здесь никому не нужны». Я говорю: «Почему ты так обижаешься?» − «Разве я обижаюсь? Мы здесь никто – чтобы другие были все». Она с детства умела давать место другим. Но когда страдают дети, все переворачивается.

Вы спрашиваете: «Что значит быть матушкой?» Я двадцать лет была матушкой, а когда дочь заболела, полностью потеряла веру. Я не могла молиться. Ничего не могла, у меня начался бунт. И потом мне надо было учиться молиться и верить – как человеку, после тяжелой болезни заново учится ходить. Я думала, что за двадцать лет стала такая опытная, такая умная. И все – банкротство. Но, наверное, без этого я была бы полной скотиной, по крайней мере, ханжой. Другое дело, как это действует. У Эмили Дикинсон есть замечательное стихотворение. Я перевела его на русский язык:

Так я теряла дважды.
В грязи у ног,
дважды стояла нищей
у Врат, где Бог.
Ангелы дважды сходили
пополнить счет.
Тать! Ростовщик! Отче!
Я вновь банкрот.


Это банкротство − совершенно необходимая вещь для настоящей веры, но, конечно, сословность очень мешает. Мне надо было оказаться совсем на нуле для того, чтобы понять, что такое настоящая вера.

- В тот момент Ваш муж знал о Вашем испытании веры?
– Он знал, конечно же. Но то ли потому, что он священник, то ли это общее мужское, как вторичные половые признаки, у них какая-то удивительная способность не догонять, что ли. И потом чувствовать себя очень виноватыми.

- Как всегда.
– Да, как всегда. И такое отношение совершенно помимо благодати. Я сама чуть не умерла пять лет назад: мне оперировали опухоль мозга. Думали, что она на стыке нервов и артерий, оказалось, нет, вообще внутри, как баскетбольный мяч в корзине. Двенадцать часов была операция. Они, конечно, пережили намного тяжелее, чем я, я-то была под наркозом. И потом Лизка мне говорила: «Я тогда пережила то же, что ты со мной после этой аварии». И она призналась мне, что для нее это было громадным опытом веры: когда за другого, не за себя.

До него с запозданием, но доходит. Как-то по поводу мальчишек и проблем с ними он сказал мне одну загадочную вещь: «Ты знаешь, когда у меня появились дети, я понял Господа Бога – каково ему с нами со всеми. С одной стороны, свободы не нарушишь, а с другой − жалко ужасно».

Беседовала Мария СВЕШНИКОВА
Источник: prichod.ru/.

Ольга МЕЕРСОН: статьи

Ольга МЕЕРСОН (род. 1959) - филолог, литературовед: Интервью | Статьи | Фотогалерея.

Литургическое наследие прот. Александра Шмемана

В конце 79-го года в «Дневниках», в контексте какого-то спора о спасительности великой русской литературы, преимущественно прозы, и притом преимущественно гражданской,  о. Александр Шмеман пишет: «А стихи-то, пожалуй, имеют-в России, во всяком случае-большую, чем проза, сотериологическую функцию-Ахматова, Мандельштам, Пастернак…» (Дневники, стр. 489, 5-е ноября 1979-го г.). В этом контексте противопоставления спасительной роли «гражданской» литературы и «поэзии» поэзию следует понимать не как стихи или именно стихотворные жанры, а скорее как тот аспект художественной литературы, который связан скорее с тем, «как сделано»-или как сказано-чем с тем, какова гражданская, политическая или даже внеэстетически-нравственная содержательная ценность произведения. Иначе говоря, под поэзией здесь Шмеман понимает не только стихи (ту же Ахматову, Мандельштама и Пастернака), но и то в литературе, что подлежит собственно области поэтики.

Редко встретишь нынче человека, который так бы думал и о поэзии и о сотериологии. В таком, широко-поэтическом понимании поэзии, для понимания того, каким литургистом был о. Александр и что он нам оставил, важно то, что, какова бы ни была исторически мала или велика сотериологическая роль поэзии в России, для самого о. Александра сотериологическая функция поэзии, - и в большой степени именно русской поэзии, - была очень важна. Для него поэзия относится к Спасению, как путь к цели. Говорить о Спасении - значит говорить о невыразимом, и можно это делать только литургически, то есть на практике обращаясь к Самому Господу Богу, Несказанному. А такое, практическое обращение может быть только пением, прославлением Самого Несказанного и обращением к Нему прямо, а не в виде спекулятивного дискурса. Возможно, это и объясняет, почему литургия, богослужение, всегда связаны с поэтическими жанрами. Когда мы видим невыразимое или свидетельствуем об этом увиденном невыразимом, спекулятивный дискурс бесполезен, зато пение и выражение удивления в поэзии, то есть на практике, в делании, -единственная альтернатива охватывающей нас немоте или неизбежному косноязычию.

Кроме русской, в частности, поэзии (секулярной, но не «гражданской»), эта спасительная функция для Шмемана была важна и в православной литургической поэзии, причём именно в том же смысле, что и в современной поэзии, русской и западной: по способности выражать невыразимое для «прямой» прозы (проза, как нам напомнил Виктор Шкловский, была богиней правильных родов, а не всё можно родить правильно, без поперечной позиции и хирургического поворота) - такие, например, явления, как течение времени в обе стороны, да ещё и не в той плоскости, что та историческая, где время течёт лишь вперёд. Поэзия выражает то, что прозе недоступно. Обратное тоже бывает верно, когда необходимо сказать прямо и в лоб, не заботясь о том, насколько противоречиво и непредставимо такое высказывание будет выглядеть для ума, непросвещённого верой, но пытающегося всё рационализировать - как, например, несказуемое сказано «в лоб» в Символе веры. То есть, Символ веры - прямое изложение того, во что мы верим, но без рационализирующих объяснений того, как это возможно и как возможно в это верить. Таким образом, это не поэтический жанр с точки зрения избегания тропов, но и не спекулятивный дискурс внепоэтического богословия. Это список невыразимостей. Постольку, поскольку мы его исповедуем, поя и слыша в Божественной литургии, например, и поскольку в этом контексте его члены не обсуждаются спекулятивно, а воспринимаются нами как данность, его произнесение вписывается внутри литургии в поэтический, в целом, её жанр. Только для этого конкретного поэтического жанра не характерно мышление тропами. Однако перейдём к жанрам, где тропы для выражения невыразимого оказываются необходимыми.

Именно эта способность поэзии выражать то, что невыразимо без помощи тропов, так жизненно, литургически захватывала о. Александра, именно это он и передал своим последователям и наследникам. Как передать, что Божья Матерь родила и осталась Девой? Только тропом сопоставления с другим чудом (то есть путём сравнения как частного случая метафоры) - о, это совершенно как Красное море открылось и закрылось бесследно во спасение Израиля! (Догматик Богородичен, глас 5: «В Чермнем мори Неискусобрачныя Невесты образ написася иногда…»). Ведь по функции, причём именно сотериологической, девственность Божией Матери и бесследное размыкание и смыкание «Чермнóго» моря одинаковы-спасти народ Израилев. Только девственность Богородицы расширяет понятие Израиля до Церкви, то есть до Народа Божия, состоящего из всякого, кто пожелает в этот народ войти. Таким образом, логика метафоры предполагает особое обозначение истины: подобие между изображаемым (девственностью Богоматери) и образом (Чермного моря) должно быть не полное, а только в одном: в их общей, вполне чудесной, но необходимой, как раз, «сотериологически» функции.

В этом отношении литургическая поэзия работает по тем же законам поэтики, что и секулярная. (Хотя секулярная сотериологична далеко не всегда, и однако, как отметил Шмеман, чаще, чем мы хотим это замечать). В поэзии, просто в силу самого жанра, тропы предполагают не полное соответствие означающего и означаемого, а только по одному признаку, но именно из-за этой своей уникальности этот признак оказывается способен пронзить воображение воспринимающего, то есть адресата поэзии. Когда мы читаем у Набокова в «Даре» «улица начиналась почтамтом и заканчивалась церковью, как эпистолярный роман», аристотелевское «ага!», узнавание значимости тропа сравнения как метафоры, у нас происходит именно потому, что вообще-то улицы не очень похожи на эпистолярные романы, и надо представить себе почтамт как метонимию любовной переписки, а церковь-как метонимию венчания, чтобы «до нас дошло». Вот это-то «чтобы до нас дошло» и есть самое важное в поэтике, об этом-то и пишет Аристотель в своей «Поэтике». Такое-то узнавание и происходит, когда мы задаёмся вопросом о том, чем же Божья Матерь похожа на Красное море.  

Что же касается разделения на религиозную и секулярную поэзию, о. Александр, со своей стороны, вообще не верил, что поэзия может быть «незаряженной» теми или иными духами, то есть полностью секулярной. Другое дело-каков заряд, и не всякая поэзия-проводник Духа Святого, но тем внимательней нужно к ней относиться, сталкиваясь с ней - проверяя, «а сотериологична ли её функция»?

Именно поэтому, из-за момента узнавания как открытия, литургическая поэзия так жизненно важна для богословия Православной Церкви. Ведь в нашей вере полно противоречий, которые необходимо не разрешать, а исповедовать, и это возможно только поэтически, сталкиваньем этих противоречий в антиномичном единстве удивления: сами, дескать, не поймём, как это - «во гробе - Живый, во аде - яко Бог»?!  Не может быть - ан вот так и есть:» Дева днесь Пресущественнаго раждает»: дева - и раждает, раждает - и Пресущественнаго! И опять же, - «нас бо ради родися Отроча младо Превечный Бог»: родися - ан Превечный, Превечный - и Отроча младо! Кондак, да и остальные песнопения Рождества, здесь особенно поэтичны, выразительны констатированным противоречием, без объяснения, а с одним изумлением. Ведь именно песнопения Рождества постоянно сталкивают нас поэтически / пиитически - то есть «в действии», литургически, «навязывая» нам слова молитвы, - с главной антиномией Боговоплощения. Мы верим в невыразимое и непостигаемое умом: Бог отныне - человек, Слово - плоть, Превечный - Младенец.

Сам Шмеман был захвачен силой поэтического слова во всех его проявлениях, но при этом дискриминировал, различал духов - какие от Бога. Однако искать следы «печати дара Духа Святаго» он был готов везде. Язык поэзии, как жанра и способа и чувствования, и мышления, был ему внятен.  В «Дневниках» (и это было так и в жизни, я помню) о. Александр цитирует на одном дыхании первый тропарь по первом ирмосе покаянного канона «Откуду начну плакати окаянного моего жития», задостойник Литургии Василия Великого «О Тебе радуется» как знак отказа от эгоцентризма, а потому - и знак любви, - и тут же - американского поэта Каммингза (E.E. Cummnigs), доводящего до абсурда исчезновение личности в современном (американском) обществе, мысль о том, что не только для субботы стал человек, но и для всех остальных дней недели - а вовсе не они - для него (Дневники: 503: «anyone lived in a pretty how town… women and men (both little and small…»)[1]. При формальном противопоставлении синтаксических элементов и строгой структуре, в стихотворении упразднён смысл, который бы делал субъекта субъектом, личностью, и говорил бы что-то важное о происходящем. Происходящего нет, а есть его иллюзия, структура без содержания, синтаксический каркас без заполнения. (Каркас значит труп).

На том же дыхании о. Александр цитирует и Пушкина, и Малларме, и Мандельштама, к которому мы ещё вернёмся. Шмеман думает и выражает своё сокровенное чужими стихами. В этом -главная антиномия и поэзии, и традиционной молитвы: чужое слово подчас, в самые критические моменты невыразимой боли или радости, или невыразимо мучительной мысли, лучше выражает твоё сокровенное, чем твоё собственное-будь то доморощенные дилетантские стихи или молитва «от себя», которую столь опрометчиво всегда предпочитают традиционной в традиционном же (!) протестантизме.[2]

Да, поэзия, как и традиционная молитва, была о. Александру необходима, и он верил в то, что она необходима всякой живой душе всякого человека. Но традиция - не догма. Традиция поэзии и поэтики - как плоть, неопределима догматически, не может быть раз и навсегда названа «правильной» или «неправильной», но необходима, в той или иной - и тогда уже определённой - форме всякой незыблемой истине, - так же, как для христианина, по вере в Воплощение, дух, идея, как и Само Слово, всегда требуют воплощения.

Литургика - не догма

Именно от такого осознания поэзии как одного из жанров выразительности в языке Церкви и происходит глубокий антиномизм в понимании о. Александром нераздельности - но и неслиянности - литургики, в многообразии её форм, с одной стороны, и догматики и её непреложности, с другой. Сам он в понимании многообразия литургических форм восходит к простой церковно-исторической образованности, в его конкретно-биографическом случае - к о. Киприану Керну.[3] Новое в шмемановской литургике не теория, но само литургисание, то, как он служил: каждое слово, включая и «тайные» (то есть тайностные, пресуществительные) молитвы должно было быть слышно всем в храме, т.к. всеобщее участие - необходимый аспект шмемановской экклезиологии: из приходящих в храм все соучастники, никто не пришёл «постоять», «послушать пение» (православный вариант понятия «послушать мессу», только без Причастия), и поэтому каждый не только должен слышать и понимать всё сказанное, но и быть готовым ответить за это сказанное, как сказанное им самим.

Но как раз при таком-то, конкретном, понимании важности и функциональности поэтического слова, выражающего невыразимое, и приходится дифференцировать между этим, поэтическим словом и непреложным и однозначным словом догматов и учения. Здесь-главная и необходимая антиномия литургической поэтики: как и всякое воплощение, она необходима, но не может быть догматически обязательной в одной лишь форме, раз и навсегда избранной той или иной традицией-пусть даже богатейшей, пусть дающей носителям гордиться ею по праву. Ведь чего стоил бы Пушкин, если бы его поэзия стала обязательной (как было, избирательно, в советской школе) или столь же единственно-необходимой для спасения словесной формулировкой (как стало сейчас в постсоветской школе)?! Именно такая девальвация происходит и с литургической поэзией, когда, в наше время, до которого о. Александр, слава Богу, не дожил, застав только его приближающиеся отголоски в эмиграции, оная литургическая поэзия становится  догматической «обязаловкой», угрожающей свободе духа.

Эту важнейшую дифференциацию между подвижным словом поэзии и многообразием форм литургии с одной стороны и непреложностью догмы с другой, унаследовал от Шмемана его ученик Павел Иванович Мейендорф, церковный и литургический историк (сын о. Иоанна), который усмотрел в путанице между этими двумя вещами всю трагедию русского ритуализма, и историческую трагедию раскола 17-го века в частности (см. его книгу о Патриархе Никоне и русском расколе «Россия, обряд и реформа»/ Russia: Ritual and Reform).  При том, что сравнительное литурговедение, как теоретическое знание о разных исторически сложившихся формах литургии, - особенно в ранней Церкви, - было достоянием многих учителей Шмемана, в том числе и о. Киприана Керна, именно о. Александр оставил литургическому сознанию наследовавшей ему Православной Церкви в Америке очень важное практическое достояние: понимание того, что литургических форм может быть (и бывало и бывает) много, и они не могут быть догматически правильными или неправильными, а то, во что мы верим, - едино и незыблемо, т.к. Христос всегда Тот же.

Как это ни парадоксально, у о. Александра такое понимание связано с глубокой его чувствительностью к поэзии, которая всегда многообразна и не может быть монополизируема той или иной традицией, но скорее создаёт школы и традиции сама. Поэзия не может быть догматически обязательна, «правильна» или «неправильна», но жить без неё невозможно, никак, и прежде всего, церковно, то есть, - для о. Александра и всех нас, его наследников по Церкви, - прежде всего, евхаристически. О русской же поэтической культуре, в том числе и о культуре веры, о. Александр в Дневниках сказал живое слово русского интеллигента, чуткого к поэзии: «Пушкин России нужен гораздо больше, чем Типикон. Во имя Пушкина нельзя ненавидеть, резать и сажать в тюрьму. А во имя Типикона очень даже можно» (81). Цитируя Вейдле, Шмеман пишет: «Религия без искусства немеет» (Дневники, 257). Стоит сравнить эти слова с шмемановским определением литургики как предмета, который призван выходить за пределы уставщичества. В том, чтобы на практике, то есть в умах и клира, и мирян, вывести этот предмет за формальные границы Типикона,  - весь пафос шмемановского «Введения в литургическое богословие» (16, далее везде).

Течение времени в Евхаристии

С другой стороны поэзия необходима литургии по совершенно конкретной причине - прежде всего потому, что она даёт другое время. Важнейшим для о. Александра является стихотворение Мандельштама о Евхаристии, которая «как вечный полдень длится»:

Вот дароносица, как солнце золотое,
Повисла в воздухе - великолепный миг.
Здесь должен прозвучать лишь греческий язык:
Взят в руки целый мир, как яблоко простое.

Богослужения торжественный зенит,
Свет в круглой храмине под куполом в июле,
Чтоб полной грудью мы вне времени вздохнули
О луговине той, где время не бежит.


И евхаристия, как вечный полдень, длится -
Все причащаются, играют и поют,
И на виду у всех божественный сосуд
Неисчерпаемым веселием струится.

(1915)

О. Александр цитирует это стихотворение в Дневниках в 1974-ом году (стр.80), но в жизни цитировал постоянно: «чтоб полной грудью мы вне времени вздохнули о луговине той, где время не бежит». Этим объясняется и важнейшее откровение в литургических работах и размышлениях Шмемана о «моменте» Пресуществления Даров: это не момент, а некоторое взаимопроникновение моментов, упраздняющее линейное время. Здесь можно процитировать Копёнкина, героя романа Андрея Платонова «Чевенгур», которым о. Александр восхищался и от которого при этом содрогался, как мы все: «Хорошее слово «текущий момент»! Момент-а течёт! Представить нельзя»!  Как всегда у Платонова, эти слова Копёнкина глубже сатиры. Пресуществление поэтому-это и слова Спасителя «сие есть Тело Мое и сие есть Кровь Моя», и тайные молитвы эпиклезы (Έπίκλησις), т.к., как интуитивно угадал поэт Мандельштам, мы и призываем это Пресуществление «вне времени», и вздыхаем мы (то есть тоскуем, призывая) «вне времени» не о чём-нибудь, а именно «о луговине той, где время не бежит«.   Конечно, теоретически, в богословствовании для «посвящённых» (то есть для клириков, которым тайные молитвы всегда были доступны и которых, например, о. Киприан Керн и образовывает), такое понимание мы находим уже у Керна, оказавшего большое влияние на о. Александра и его евхаристическое богословие. О. Киприан Керн пишет о времени в разделе о воспоминании в литургии (анамнезисе):

Характерно, что воспоминание простирается на все времена, a не только на прошлое. B евхаристическом воспоминании стираются грани прошлого, настоящего и будущего. Евхаристическая словесная и бескровная служба вневременна, не подчинена законам нашего чувственного восприятия и нашей логики. Мы вспоминаем в нашей Литургии и будущее. Как и для пророков Ветхого Завета не было этих граней времени, и в своем так называемом «perfectum propheticum» [пророческое прошедшее время] они говорили в грамматической форме прошлого времени ο событиях будущего, только имеющих случиться, но как бы уже совершившихся,[4] так и теург[5] Нового Завета вспоминает в евхаристическом приношении не только минувшее (страдание, смерть, Воскресение и Вознесение), но и грядущее Второе Пришествие и Суд. Литургия вечна. Агнец заклан в недрах Святой Троицы. Он предназначен к закланию еще «прежде создания мира» (1Пет. 1:20), хотя и явился во времени, «в последние времена.» Евхаристия любви предвечно совершается в Триединстве Божием, в вечном святилище Божественной любви, совершается во времени и нами и будет совершаться и во веки веков. Эта Жертва любви, «любви Отца, распинающей, любви Сына, распинаемой, любви Духа Святаго, торжествующего силою крестной», не имеет границ во времени. Литургийное последнее явление Даров, символизирующее вознесение на небо, сопровождается возгласом: «Всегда, ныне и присно и во веки веков.»

Поразительна лёгкость, с которой о. Киприан применяет к служащему священнику или к таким поэтам-литургистам, как св.св. Василий Великий или Иоанн Златоуст, греческое заимствование «теург» (Нового Завета), характерное в русском употреблении и значении для поэтического философствующего символизма (например, и прежде всего, для Вяч. Иванова)! Конечно, Керн, возможно, и обновляет греческое употребление этого слова, - так же, как можно вернуть слову «поэт» строгое значение «делатель», «ремесленник», -  но исторически, в идиоматическом русском употреблении, это слово свидетельствует, что в русской традиции без поэзии, и в частности без поэтических прозрений символистов, современного русского литургического богословия просто не могло бы быть.

О. Александр относился к литургическому времени, вспоминающему о будущем и провидящему его в прошлом, так же, как о. Киприан Керн. По-видимому, так же, как Керн, и Шмеман воспринял такое отношение из русской поэтической традиции. Во всяком случае, ухом Шмеман был очень чуток к этому пониманию времени в ней. Ведь Мандельштам, почувствовавший то же нелинейное течение времени в Таинстве, не будучи не только священником, но даже и православным или католиком, это, тем не менее, «не из воздуха взял», хотя дароносица у него и «повисла в воздухе». «Дароносица» - то на самом деле, терминологически, - это дискос, но именно тут и видно, что у Мандельштама это не знание православной терминологии или Типикона, а интуиция, и тем она пронзительнее.[6] Не знание, литургическое образование или «посвящённость в тайны иерейства», но именно поэтическая интуиция Мандельштама о свойствах времени «вне времени» (в данном случае) была драгоценной для Шмемана, для его отношения к внутреннему миру ближнего, для его пастората. Именно поэтому о. Александр и положил все жизненные силы на то, чтобы сделать в церкви эту интуицию доступной и необходимой не только священникам, но и всем присутствующим, каждой пришедшей в храм живой душе.

О. Киприан Керн говорил о времени подобное же, но пытался образовывать «специалистов», клириков. В контексте же шмемановского литургического наследия даже как-то не хочется дифференцировать между «духовными» и «мирянами».  Ведь  о. Александр никогда не чувствовал себя во время богослужения выше верующих «мирян», и вся его жизнь была направленной на то, чтобы поделиться, перефразируя Достоевского, чудом, тайной и авторитетом (но не своими, а божественными!) с каждым, кто хотел бы им приобщиться в храме. Возможно, Мандельштаму, поэту-зеку, погибшему на Колыме, Шмеман себя чувствовал ещё и обязанным за его именно поэтическое прозрение (судя по тому, как долго он разбирался с тем, что значит для него свидетельство Солженицына). О. Александр, конечно, по праву считался и считал себя учёным литургистом, но в разговорах о поэтах и поэтических прозрениях выражал если не преклонение, то удивление: «кто, мол, я и кто он? Он ведь сразу всё услышал!» Эти его слова лучше всего «документированы» в Дневниках, например, на стр. 269-270:

«Но на глубине нет грани между искусством «религиозным» и «светским». Подлинное искусство всё из «религиозной» глубины человека… Всё это как будто прописи, и однако, нечувствие этих прописей губит искусство и «религию»… В пределе нужно не (ещё одно) богословское оправдание искусства, отеческое и милостивое его допущение. [Напротив,] само богословие подсудно искусству, ибо должно им стать и его в себе «исполнить», но этого не делает, предпочитая выдавать себя за «науку».

Этим, я полагаю, и объясняется то, как часто Шмеман цитировал слова о вневременности Евхаристии у Мандельштама, поэта неправославного и не католика, но чуткого к Таинству именно потому, что он был поэтом. И дело даже не в том, что, как отмечает Шмеман в другом контексте, «еврей Мандельштам - нераздельная часть русского народа» (Дневники, 148), а в том, что поэт Мандельштам именно в своём поэтическом качестве оказался чуток к литургическому «времени вне времени», к предмету наших литургических «воздыханий полной грудью» («чтоб полной грудью мы вне времени вздохнули/ о луговине той, где время не бежит»).

Шмеман много писал о снятии противоречия между западной и восточной Церковью в вопросах «момента» Пресуществлениия (слова Господа о Его Теле и Крови и молитва эпиклезы взаимопроникают из-за взаимопроникновения моментов во «времени вне времени» в Литургии: «момент - а течёт!»). Однако его внимание и постоянное возвращение к этим вопросам было связано не с каким-то школьно-богословским мышлением, а именно с поэтическим видением, с усмотрением в поэзии пресловутой «сотериологической функции».

В качестве отчасти ученицы Шмемана, добавлю, что стихотворение Мандельштама-это не только гениальная интуиция литургического течения времени вне времени, но и строго «сделанное» поэтическое произведение на эту тему. Достаточно сказать, что в стихотворении, вплоть до последней строфы исключительно, почти нет спрягаемых финитных глаголов, длящихся во времени, а напротив, есть один результативный в прошедшем времени («повисла»- почти как сегодня бы сказали «зависла», то есть выпала из времени), один модальный («должен прозвучать»), одно пассивное причастие («взят»), и один субъюнктив, увенчанный пресловутой, столь значительной для Шмемана и для всякого литургиста, остановкой времени, выраженной, наконец-то, спрягаемым финитным глаголом «не бежит»: «чтоб полной грудью мы вне времени вздохнули/ о луговине той, где время не бежит«. Зато в последней строфе, где время евхаристическое, вне-временное, происходит разгул финитных глаголов, указующих на деятельность, жизненность, жизнь преизбыточествующую, на то, что нынче принято называть грубым, но точным словом «тусовка»:

И Евхаристия, как вечный полдень, длится,
Все причащаются, играют и поют,
И на виду у всех божественный сосуд
Неисчерпаемым веселием струится.


Стоит упомянуть немного о рифмах, размере, убыстрениях, замедлениях и «зависаниях» времени при реальном произнесении слов стихотворения. Такое произнесение задано пэонами или напротив, достигается ямбической реализацией ударений каждого икта. В качестве примера можно привести следующее: сдвиг ударения с ямба на первый слог «вот», и при этом, другие закономерности ударений на другом, «правильно«-ямбическом плане: редкие, пэонные (четвёртого пэона) ударения на словах «вот даронОсица как сОлнце золотОе» (что может быть круглее и солнечнее этого трёхкратного пэона на «о»?). Затем резко замедляется темп произнесения слогов, из-за реализации ударений двух ямбических иктов подряд. Но после этого происходит «провисание» без ударений на пяти слогах подряд, обозначающих «замирание» «великолепного мига» («повИсла в вОздухе -великолЕпный мИг») - всё это создаёт ощущение самолёта, который сначала набирает скорость и высоту, а потом, уже на нужной высоте в воздухе, кажется неподвижным или двигающимся размеренно и медленно, как бы висящим и длящим время, но не так, как оно длится на земле. (То, что Мандельштам подобных авиалайнеров не знал, столь же знаменательно, как и то, что тайну Евхаристии он прозрел как поэт, а не как священник или православный мирянин или католик). Потом подобные эффекты взаимодействия ритма со смыслом слов повторяются в каждой строфе. При этом, после «вот» и в дальнейшем появляются «незаконные» ударения не ямбические, а на первом слоге строки, в таких ключевых словах, останавливающих время, как «здесь» и «взят» (1-я строфа), «свет» (2-я строфа) и «все» (3-я строфа), задаёт «альтернативный» план времени, где движение в евхаристическом измерении происходит именно постольку, поскольку эти слова останавливают всякое движение восприятия земного времени, земных звуков и стихотворных размеров. Читателю как бы приходится всё время «вертеть головой», переводя взгляд с одного плана (ямбов с пэонами) на другой (хореических начал строк), с ожидаемого на неожиданное, на то, что ожидаемое прорывает и нарушает. Для того, чтобы нам увидеть это «вот», «здесь», «взят», «свет» и «все»/ «всех» («и всех и и вся»), необходимо «замереть», выпасть из предложенного и предсказуемого основного размера стихотворения, шестистопного ямба.   Сама метрика здесь задаёт два плана бытия и времени-правильный земной и замирающий небесный.

Все эти строго-формально-поэтические средства «работают» на одну художественную модель - остановки земного времени и включения евхаристического, все служат одной цели: чтобы читатель или слушатель смог взлететь и замереть вместе с «дароносицей» в зените богослужения, а потом длить вечный полдень, причащаться, играть и петь, чтобы божественный сосуд струился неисчерпаемым веселием и у него «на виду».

При том, что это описание-краткий филологический анализ того, как время в стихотворении Мандельштама «сделано» (выражаясь словами формалиста-Эйхенбаума), филологию как род занятий, в своём личном случае, я отношу к литургическому наследию Шмемана: именно он научил меня искать в поэзии то, что важно, а не то, что модно или принято называть поэтическими штудиями. Прочитав многие и многие записи о поэзии в Дневниках о Александра, я вспомнила его «живые» лекции в семинарии и наши личные разговоры во времена моей юности (однажды он мне сказал: Оля, будьте просты, ну если не как голубь, то как Пушкин). Оказывается, поэзия-это не то, что я произвольно, по своему вкусу, выбрала из шмемановского наследия, а то, что всю жизнь было важно ему самому и питало его литургическое богословие и, главное, практику, и пастырскую, и воспитательную, и богослужебную.

Последствия чувствительности о. Александра к «сотериологической функции поэзии» для нас, его наследников, двоякие. С одной стороны, эта функция призывает нас вникать в поэтическое слово, как в литургической поэтике, так и в поэзии вообще, - тем самым снимая извечное для русской культуры противоречие между мирской поэзией и церковной. О. Александр производил в Церкви впечатление человека светского, а миру-свидетеля веры. Это последнее было особенно очевидно, когда он умирал в страданиях. А ведь страдания его были неимоверными: 63-х лет отроду, он за несколько месяцев превратился на вид в восьмидесятилетнего старца, и при этом был радостен, приносил радость тем, кто его посещал. Вся его жизнь, как засвидетельствовано и в Дневниках, и в общении, и в том, как он служил и учил, была посвящена пронизыванию светского духовным, а не отвержению светского в пользу какой-то аскетической позы. Будь он 80-ти с лишним лет по самочувствию, или молодым человеком как предстоятель пред престолом, он вздыхал о вневременном вне времени, а потому все и чувствовали, что время не имеет над ним силы, даже когда он очень страдал. Так что можно сказать, что даже последнее его свидетельство было литургически-поэтическим. Мне кажется, главным импульсом для такого отношения к вере послужило его «поэтическое воспитание», если можно так выразиться. Достаточно вспомнить, как в Дневниках он пишет о своём первом поэтическом воспитателе, Римском-Корсакове, «не-композиторе». О. Александр прочувствовал, и живя, и умирая, а потому передал и нам, очень важную вещь: поэзия столь же свободна и недогматична, как воздух, но и столь же необходима для жизни, как телесной, так и духовной, и подобно воздуху, в дыхании она соединяет телесное с духовным, давая человеку приобщиться божественному изнутри своей человечности.

С другой стороны, поэзия - вещь практическая, поэт - делатель. И литургическое наследие о. Александра тоже в высшей степени практическое. От священника в Церкви (в идеале!) требуется только одно: донести Причастие, не растеряв ни капли и ни крупицы, то есть быть прозрачным, служить так, чтобы все могли в этом участвовать, требуется делиться литургическим богатством, ему, священнику, вверенным, не как своим, а именно как вверенным. Конечно, эмпирически это происходит очень редко (в Православной Церкви в Америке-теперь, после о. Александра, чаще, но тоже не всегда). Но тем не менее, после о. Александра кое-что прояснилось: становится как-то труднее «прельститься», то есть поверить, что непрозрачность священника, его литургическая нещедрость-это якобы его строгость и твёрдость в вере, то есть добродетель, а не, например, личный порок, или гордыня, или желание поучать, или злоупотребление авторитетом. Одно дело щедро делиться с людьми чудом, тайной и авторитетом Самого Бога и совсем другое-навязывать им свои чудеса, тайны и авторитеты, где каждый «авторитет» (слово, сегодня означающее богопротивный криминализм) - эдакий миниатюрный Великий Инквизитор по Достоевскому. Своим отношением к богослужению о. Александр Шмеман, как лакмусовая бумажка, явил нам, кто есть пастырь добрый, верный самому Господу, Пастырю Доброму, а кто вор и разбойник, - пусть даже на его стороне - власть и сила «традиции, освящённой веками».

[1] e.e. cummings

anyone lived in a pretty how town
(with up so floating many bells down)
spring summer autumn winter
he sang his didn’t he danced his did

Women and men (both little and small)
cared for anyone not at all
they sowed their isn’t they reaped their same
sun moon stars rain

children guessed(but only a few
and down they forgot as up they grew
autumn winter spring summer)
that noone loved him more by more

when by now and tree by leaf
she laughed his joy she cried his grief
bird by snow and stir by still
anyone’s any was all to her

someones married their everyones
laughed their cryings and did their dance
(sleep wake hope and then)they
said their nevers they slept their dream

stars rain sun moon
(and only the snow can begin to explain
how children are apt to forget to remember
with up so floating many bells down)

one day anyone died i guess
(and noone stooped to kiss his face)
busy folk buried them side by side
little by little and was by was

all by all and deep by deep
and more by more they dream their sleep
noone and anyone earth by april
wish by spirit and if by yes.

Women and men(both dong and ding)
summer autumn winter spring
reaped their sowing and went their came
sun moon stars rain
[2] Об этом парадоксе протестантизма писал ещё Хомяков, которого Шмеман уважал, но не идеологически, а именно философски-поэтически.
[3] Характерно, что «Введение в литургическое богословие»  о. Александр посвятил о.Киприану Керну. Это книга о культурной определённости литургики и, в отличие от неё, абсолютной и неизменной при этом сущности Евхаристии, и одновременно и диссертация, которую о. Александр защитил в Свято-Сергиевском институте в Париже не без противоречий. См., например, издание этой книги в ИМКА-Пресс 1961-го года. Именно в этой книге, в этой диссертации, о. Александр и отмечает необходимость вырвать литургическое образование и воспитание, как духовенства, так и мирян, из круга уставных проблем и попытаться понять не только как совершеть богослужение, «славить право», правильно, но и в чём же оно, собственно, состоит. Именно отсюда, из этой диссенртации, и растёт основная установка на центральность Евхаристии во всём в жизни христианина.
[4] О. Киприан здесь говорит о так называемом вав-оборотном в Ветхом Завете. Часто (даже чаще) происходит и наоборот: это вав-оборотное превращает грамматическое будущее время в перфектное прошедшее. Так что его мысль можно проиллюстрировать ещё и тем, что прошедшее и будущее взамопроницаемы.
[5] К этому удивительному слову мы ещё вернёмся.
[6] По мнению многих (напр. О.Э. Ронена или А.А. Архипова), «дароносица», как «солнце золотое» - это католическая монстрата, но она так не «виснет в воздухе», как дискос во время анафоры. Однако, сама возможность двух этих пониманий предполагает, что Мандельштаму важна была функция «солнца золотого», как вместилища Даров, а вовсе не точность литургического термина, в качестве которого значение слова «дароносица» уже, чем всё, что «носит Дары».

Источник: КИЕВСКАЯ РУСЬ  Для тех, кто хочет верить разумно
 Карта сайта

Анонсы




Персоны

АВЕРИНЦЕВ АРАБОВ АРХАНГЕЛЬСКИЙ АСТАФЬЕВ АХМАТОВА АХМАДУЛИНА АДЕЛЬГЕЙМ АЛЛЕГРИ АЛЬБИНОНИ АЛЬФОНС АЛЛЕНОВА АКСАКОВ АРЦЫБУШЕВ АДРИАНА БУНИН БЕХТЕЕВ БИТОВ БОНДАРЧУК БОРОДИН БУЛГАКОВ БУТУСОВ БЕРЕСТОВ БРУКНЕР БРАМС БРУХ БЕЛОВ БЕРДЯЕВ БЕРНАНОС БЕРОЕВ БРЭГГ БУНДУР БАХ БЕТХОВЕН БОРОДИН БАТАЛОВ БИЗЕ БРЕГВАДЗЕ БУЗНИК БЛОХ БЕХТЕРЕВА БУОНИНСЕНЬЯ БРОДСКИЙ БАСИНСКИЙ БАТИЩЕВА БАРКЛИ БОРИСОВ БУЛЫГИН БОРОВИКОВСКИЙ БЫКОВ БУРОВ БАК ВАРЛАМОВ ВАСИЛЬЕВА ВОЛОШИН ВЯЗЕМСКИЙ ВАРЛЕЙ ВИВАЛЬДИ ВО ВОЗНЕСЕНСКАЯ ВИШНЕВСКАЯ ВОДОЛАЗКИН ВОЛОДИХИН ВЕРТИНСКАЯ ВУЙЧИЧ ГАЛИЧ ГЕЙЗЕНБЕРГ ГЕТМАНОВ ГИППИУС ГОГОЛЬ ГРАНИН ГУМИЛЁВ ГУСЬКОВ ГАЛЬЦЕВА ГОРОДОВА ГЛИНКА ГРАДОВА ГАЙДН ГРИГ ГУРЕЦКИЙ ГЕРМАН ГРИЛИХЕС ГОРДИН ГРЫМОВ ГУБАЙДУЛИНА ГОЛЬДШТЕЙН ГРЕЧКО ГОРБАНЕВСКАЯ ГОДИНЕР ГРЕБЕНЩИКОВ ДЮЖЕВ ДЕМЕНТЬЕВ ДЕСНИЦКИЙ ДОВЛАТОВ ДОСТОЕВСКИЙ ДРУЦЭ ДЕБЮССИ ДВОРЖАК ДОНН ДУНАЕВ ДАНИЛОВА ДЖОТТО ДЖЕССЕН ЖУКОВСКИЙ ЖИДКОВ ЖУРИНСКАЯ ЖИЛЛЕ ЖИВОВ ЗАЛОТУХА ЗОЛОТУССКИЙ ЗУБОВ ЗАНУССИ ЗВЯГИНЦЕВ ЗОЛОТОВ ИСКАНДЕР ИЛЬИН КАБАКОВ КИБИРОВ КИНЧЕВ КОЛЛИНЗ КОНЮХОВ КОПЕРНИК КУБЛАНОВСКИЙ КУРБАТОВ КУЧЕРСКАЯ КУШНЕР КАПЛАН КОРМУХИНА КУПЧЕНКО КОРЕЛЛИ КИРИЛЛОВА КОРЖАВИН КОРЧАК КОРОЛЕНКО КЬЕРКЕГОР КРАСНОВА ЛИПКИН ЛОПАТКИНА ЛЕВИТАНСКИЙ ЛУНГИН ЛЬЮИС ЛЕГОЙДА ЛИЕПА ЛЯДОВ ЛОСЕВ ЛИСТ ЛЕОНОВ МАЙКОВ МАКДОНАЛЬД МАКОВЕЦКИЙ МАКСИМОВ МАМОНОВ МАНДЕЛЬШТАМ МИРОНОВ МОТЫЛЬ МУРАВЬЕВА МОРИАК МАРТЫНОВ МЕНДЕЛЬСОН МАЛЕР МУСОРГСКИЙ МОЦАРТ МИХАЙЛОВ МЕРЗЛИКИН МАССНЕ МАХНАЧ МЕЛАМЕД МИЛЛЕР МОЖЕГОВ МАКАРСКИЙ МАРИЯ НАРЕКАЦИ НЕКРАСОВ НЕПОМНЯЩИЙ НИКОЛАЕВА НАДСОН НИКИТИН НИВА ОКУДЖАВА ОСИПОВ ОРЕХОВ ОСТРОУМОВА ОБОЛДИНА ОХАПКИН ПАНТЕЛЕЕВ ПАСКАЛЬ ПАСТЕР ПАСТЕРНАК ПИРОГОВ ПЛАНК ПОГУДИН ПОЛОНСКИЙ ПРОШКИН ПАВЛОВИЧ ПЕГИ ПЯРТ ПОЛЕНОВ ПЕРГОЛЕЗИ ПЁРСЕЛЛ ПАЛЕСТРИНА ПУЩАЕВ ПАВЛОВ ПЕТРАРКА ПЕВЦОВ ПАНЮШКИН ПЕТРЕНКО РАСПУТИН РЫБНИКОВ РАТУШИНСКАЯ РАЗУМОВСКИЙ РАХМАНИНОВ РАВЕЛЬ РАУШЕНБАХ РУБЛЕВ РЕВИЧ РУБЦОВ РАТНЕР РОСТРОПОВИЧ РОДНЯНСКАЯ СВИРИДОВ СЕДАКОВА СЛУЦКИЙ СОЛЖЕНИЦЫН СОЛОВЬЕВ СТЕБЛОВ СТУПКА СКАРЛАТТИ САРАСКИНА САРАСАТЕ СОЛОУХИН СТОГОВ СОКУРОВ СТРУВЕ СИКОРСКИЙ СУИНБЕРН САНАЕВ СИЛЬВЕСТРОВ СОНЬКИНА СИНЯЕВА СТЕПУН ТЮТЧЕВ ТУРОВЕРОВ ТАРКОВСКИЙ ТЕРАПИАНО ТРАУБЕРГ ТКАЧЕНКО ТИССО ТАВЕНЕР ТОЛКИН ТОЛСТОЙ ТУРГЕНЕВ ТАРКОВСКИЙ УЖАНКОВ УМИНСКИЙ ФУДЕЛЬ ФЕТ ФЕДОСЕЕВ ФИЛЛИПС ФРА ФИРСОВ ФАСТ ФЕДОТОВ ХОТИНЕНКО ХОМЯКОВ ХАМАТОВА ХУДИЕВ ХЕРСОНСКИЙ ХОРУЖИЙ ЦВЕТАЕВА ЦФАСМАН ЧАЛИКОВА ЧУРИКОВА ЧЕЙН ЧЕХОВ ЧЕСТЕРТОН ЧЕРНЯК ЧАВЧАВАДЗЕ ЧУХОНЦЕВ ЧАПНИН ЧАРСКАЯ ШЕВЧУК ШУБЕРТ ШУМАН ШМЕМАН ШНИТКЕ ШМИТТ ШМЕЛЕВ ШНОЛЬ ШПОЛЯНСКИЙ ШТАЙН ЭЛГАР ЭПШТЕЙН ЮРСКИЙ ЮДИНА ЯМЩИКОВ