О ПроектеАпологетикаНовый ЗаветЛитургияПроповедьГалереиМузыкальная коллекцияКонтакты

Алфавитный указатель:

АБВГ
ДЕЖЗ
ИКЛМ
НОПР
СТУФ
ХЦЧШ
ЩЭЮЯ


Все имена на сайте

Все имена на сайте

АВЕРИНЦЕВ Сергей Сергеевич
АДАМОВИЧ Георгий Викторович
АРАБОВ Юрий Николаевич
АРХАНГЕЛЬСКИЙ Александр Николаевич
АСТАФЬЕВ Виктор Петрович
АХМАТОВА Анна Андреевна
АХМАДУЛИНА Белла Ахатовна
АДЕЛЬГЕЙМ Павел Анатольевич (протоиерей)
АНТОНИЙ [Андрей Борисович Блум] (митрополит)
АЛЕШКОВСКИЙ Петр Маркович
АЛЛЕГРИ Грегорио
АЛЬБИНОНИ Томазо
АЛЬФОНС X Мудрый
АМВРОСИЙ Медиоланский
АФОНИНА Сайда Мунировна
АРОНЗОН Леонид Львович
АМИРЭДЖИБИ Чабуа Ираклиевич
АРТЕМЬЕВ Эдуард Николаевич
АЛДАШИН Михаил Владимирович
АНДЕРСЕН Ларисса Николаевна
АНДЕРСЕН Ханс Кристиан
АЛЛЕНОВА Ольга
АНФИЛОВ Глеб Иосафович
АПУХТИН Алексей Николаевич
АФАНАСЬЕВ Леонид Николаевич
АКСАКОВ Иван Сергеевич
АНУФРИЕВА Наталия Даниловна
АРЦЫБУШЕВ Алексей Петрович
АНСИМОВ Георгий Павлович
АДРИАНА (монахиня) [Наталия Владимировна Малышева]
АЛЬШАНСКАЯ Елена Леонидовна
АРХАНГЕЛЬСКАЯ Анна Валерьевна
АЛЕКСЕЕВ Анатолий Алексеевич
АРКАДЬЕВ Михаил Александрович
АЛЕКСАНДРОВ Кирилл Михайлович
АРБЕНИНА Диана Сергеевна
АРШАКЯН Лев (иерей)
АБЕЛЬ Карл Фридрих
АЛФЁРОВА Ксения Александровна
БАЛЬМОНТ Константин Дмитриевич
БУНИН Иван Алексеевич
БЕХТЕЕВ Сергей Сергеевич
БИТОВ Андрей Георгиевич
БОНДАРЧУК Алёна Сергеевна
БОРОДИН Леонид Иванович
БУЛГАКОВ Михаил Афанасьевич
БУТУСОВ Вячеслав Геннадьевич
БОНХЁФФЕР Дитрих
БЕРЕСТОВ Валентин Дмитриевич
БРУКНЕР Антон
БРАМС Иоганнес
БРУХ Макс
БЕЛОВ Алексей
БЕРДЯЕВ Николай Александрович
БЕРЕЗИН Владимир Александрович
БЕРНАНОС Жорж
БЕРОЕВ Егор Вадимович
БРЭГГ Уильям Генри
БУНДУР Олег Семёнович
БАЛАКИРЕВ Милий Алексеевич
БАХ Иоганн Себастьян
БЕТХОВЕН Людвиг ван
БОРОДИН Александр Порфирьевич
БАТАЛОВ Алексей Владимирович
БЕНЕВИЧ Григорий Исаакович
БИЗЕ Жорж
БРЕГВАДЗЕ Нани Георгиевна
БУЗНИК Михаил Христофорович
БОРИСОВ Александр Ильич (священник)
БЛОХ Карл
БУЛГАКОВ Артем
БЕГЛОВ Алексей Львович
БЕХТЕРЕВА Наталья Петровна
БЕРЯЗЕВ Владимир Алексееич
БУОНИНСЕНЬЯ Дуччо ди
БРОДСКИЙ Иосиф Александрович
БАКУЛИН Мирослав Юрьевич
БАСИНСКИЙ Павел Валерьевич
БУКСТЕХУДЕ Дитрих
БУЛГАКОВ Сергий Николаевич (священник)
БАТИЩЕВА Янина Генриховна
БИБЕР Генрих
БАРКЛИ Уильям
БЕРХИН Владимир
БОРИСОВ Николай Сергеевич
БУЛЫГИН Павел Петрович
БОРОВИКОВСКИЙ Александр Львович
БЫКОВ Дмитрий Львович
БАЛАЯН Елена Владимировна
БИККУЛОВА Алёна Алексеевна
БЕЛАНОВСКИЙ Юрий Сергеевич
БУРОВ Алексей Владимирович
БАХРЕВСКИЙ Владислав Анатольевич
БАШУТИН Борис Валерьевич
БЕРЕЗОВА Юлия
БАБЕНКО Алёна Олеговна
БУЦКО Юрий Маркович
БОЛДЫШЕВА Ирина Валентиновна
БАК Дмитрий Петрович
БЕЛЛ Роб
БИБИХИН Владимир Вениаминович
БАРТ Карл
БУДЯШЕК Ян
БАЙТОВ Николай Владимирович
БАТОВ Олег Анатольевич (протоиерей)
БЕНИНГ Симон
БАЛТРУШАЙТИС Юргис Казимирович
БЕЛЬСКИЙ Станислав
БЕЛОХВОСТОВА Юлия
БЕЖИН Леонид Евгеньевич
БИРЮКОВА Марина
БОЕВ Пётр Анатольевич (иерей)
БЫКОВ Василь Владимирович
ВАРЛАМОВ Алексей Николаевич
ВАСИЛЬЕВА Екатерина Сергеевна
ВОЛОШИН Максимилиан Александрович
ВЯЗЕМСКИЙ Юрий Павлович
ВАРЛЕЙ Наталья Владимировна
ВИВАЛЬДИ Антонио
ВО Ивлин
ВОРОПАЕВ Владимир Алексеевич
ВИСКОВ Антон Олегович
ВОЗНЕСЕНСКАЯ Юлия Николаевна
ВИШНЕВСКАЯ Галина Павловна
ВИЛЕНСКИЙ Семен Самуилович
ВАСИЛИЙ (епископ) [Владимир Михайлович Родзянко]
ВОЛКОВ Павел Владимирович
ВЕЙЛЬ Симона
ВОДОЛАЗКИН Евгений Германович
ВОЛОДИХИН Дмитрий Михайлович
ВЕЛИЧАНСКИЙ Александр Леонидович
ВОЛЧКОВ Сергей Валерьевич
ВАРСОНОФИЙ (архимандрит) [Павел Иванович Плиханков]
ВЕРТИНСКАЯ Анастасия Александровна
ВДОВИЧЕНКОВ Владимир Владимирович
ВАССА [Ларина] (инокиня)
ВИНОГРАДОВ Леонид
ВАСИН Вячеслав Георгиевич
ВАРАЕВ Максим Владимирович (священник)
ВИТАЛИ Джованни Баттиста
ВУЙЧИЧ Ник
ВОСКРЕСЕНСКИЙ Семен Николаевич
ВЕЛИКАНОВ Павел Иванович (протоиерей)
ВАСИЛЮК Фёдор Ефимович
ВИКТОРИЯ Томас Луис
ВАЙГЕЛЬ Валентин
ВАНЬЕ Жан
ВЛАДИМИРСКИЙ Леонид Викторович
ВЫРЫПАЕВ Иван Александрович
ВОЛФ Мирослав
ГОЛЕНИЩЕВ-КУТУЗОВ Арсений Аркадьевич
ГАЛАКТИОНОВА Вера Григорьевна
ГАЛИЧ Александр Аркадьевич
ГАЛКИН Борис Сергеевич
ГЕЙЗЕНБЕРГ Вернер
ГЕТМАНОВ Роман Николаевич
ГИППИУС Зинаида Николаевна
ГОБЗЕВА Ольга Фроловна [монахиня Ольга]
ГОГОЛЬ Николай Васильевич
ГРАНИН Даниил Александрович
ГУМИЛЁВ Николай Степанович
ГУСЬКОВ Алексей Геннадьевич
ГУРЦКАЯ Диана Гудаевна
ГАЛЬЦЕВА Рената Александровна
ГОРОДОВА Мария Александровна
ГАЛЬ Юрий Владимирович
ГЛИНКА Михаил Иванович
ГРАДОВА Екатерина Георгиевна
ГАЙДН Йозеф
ГЕНДЕЛЬ Георг Фридрих
ГЕРМАН Расслабленный
ГРИГ Эдвард
ГОРБОВСКИЙ Глеб Яковлевич
ГАЛУППИ Бальдассаре
ГЛЮК Кристоф
ГУРЕЦКИЙ Хенрик Миколай
ГУМАНОВА Ольга
ГЕРМАН Анна
ГРИЛИХЕС Леонид (священник)
ГРААФ Фредерика(Мария) де
ГОРДИН Яков Аркадьевич
ГЛИНКА Елизавета Петровна (Доктор Лиза)
ГУРБОЛИКОВ Владимир Александрович
ГРИЦ Илья Яковлевич
ГРЫМОВ Юрий Вячеславович
ГОРИЧЕВА Татьяна Михайловна
ГВАРДИНИ Романо
ГУБАЙДУЛИНА София Асгатовна
ГОЛЬДШТЕЙН Дмитрий Витальевич
ГОРЮШКИН-СОРОКОПУДОВ Иван Силыч
ГРЕЧКО Георгий Михайлович
ГРИМБЛИТ Татьяна Николаевна
ГОРБАНЕВСКАЯ Наталья Евгеньевна
ГРИБ Андрей Анатольевич
ГОЛОВКОВА Лидия Алексеевна
ГАСЛОВ Игорь Владимирович
ГОДИНЕР Анна Вацлавовна
ГЕРЦЫК Аделаида Казимировна
ГНЕЗДИЛОВ Андрей Владимирович
ГУТНЕР Григорий Борисович
ГАРКАВИ Дмитрий Валентинович
ГОРОДЕЦКАЯ Надежда Даниловна
ГУПАЛО Георгий Михайлович
ГЕ Николай Николаевич
ГАЛИК Либор Серафим (священник)
ГЕЗАЛОВ Александр Самедович
ГЕНИСАРЕТСКИЙ Олег Игоревич
ГЕОРГИЙ [Жорж Ходр] (митрополит)
ГИППЕНРЕЙТЕР Юлия Борисовна
ГРЕБЕНЩИКОВ Борис Борисович
ГРАММАТИКОВ Владимир Александрович
ГУЛЯЕВ Георгий Анатольевич (протоиерей)
ГУМЕРОВА Анна Леонидовна
ГОРОДНИЦКИЙ Александр Моисеевич
ГИОРГОБИАНИ Давид
ГОЛЬЦМАН Ян Янович
ГАНДЛЕВСКИЙ Сергей Маркович
ГЕНИЕВА Екатерина Юрьевна
ГЛУХОВСКИЙ Дмитрий Алексеевич
ГРУНИН Юрий Васильевич
ДЮЖЕВ Дмитрий Петрович
ДОРЕ Гюстав
ДЕМЕНТЬЕВ Андрей Дмитриевич
ДЕСНИЦКИЙ Андрей Сергеевич
ДОВЛАТОВ Сергей Донатович
ДОСТОЕВСКИЙ Фёдор Михайлович
ДРУЦЭ Ион
ДИКИНСОН Эмили
ДЕБЮССИ Клод
ДВОРЖАК Антонин
ДАРГОМЫЖСКИЙ Александр Сергеевич
ДОНН Джон
ДВОРКИН Александр Леонидович
ДУНАЕВ Михаил Михайлович
ДАНИЛОВА Анна Александровна
ДЖОТТО ди Бондоне
ДИОДОРОВ Борис Аркадьевич
ДЬЯЧКОВ Александр Андреевич
ДЖЕССЕН Джианна
ДЖАБРАИЛОВА Мадлен Расмиевна
ДРОЗДОВ Николай Николаевич
ДАНИЛОВ Дмитрий Алексеевич
ДИМИТРИЙ (иеромонах) [Михаил Сергеевич Першин]
ДИККЕНС Чарльз
ДОРОНИНА Татьяна Васильевна
ДЕНИСОВ Эдисон Васильевич
ДАНИЛОВ Анатолий Евгеньевич
ДАНИЛОВА Юлия
ДОРМАН Елена Юрьевна
ДРАГУНСКИЙ Денис Викторович
ДУДЧЕНКО Андрей (протоиерей)
ДЕГЕН Ион Лазаревич
ЕСАУЛОВ Иван Андреевич
ЕМЕЛЬЯНЕНКО Федор Владимирович
ЕЛЬЧАНИНОВ Александр Викторович (священник)
ЕГЕРШТЕТТЕР Франц
ЖИРМУНСКАЯ Тамара Александровна
ЖУКОВСКИЙ Василий Андреевич
ЖИДКОВ Юрий Борисович
ЖУРИНСКАЯ Марина Андреевна
ЖИЛЬСОН Этьен Анри
ЖИЛЛЕ Лев (архимандрит)
ЖИВОВ Виктор Маркович
ЖАДОВСКАЯ Юлия Валериановна
ЖИГУЛИН Анатолий Владимирович
ЖЕЛЯБИН-НЕЖИНСКИЙ Олег
ЖИРАР Рене
ЗАЛОТУХА Валерий Александрович
ЗОЛОТУССКИЙ Игорь Петрович
ЗУБОВ Андрей Борисович
ЗАНУССИ Кшиштоф
ЗВЯГИНЦЕВ Андрей Петрович
ЗАХАРОВ Марк Анатольевич
ЗОРИН Александр Иванович
ЗАХАРЧЕНКО Виктор Гаврилович
ЗЕЛИНСКАЯ Елена Константиновна
ЗАБОЛОЦКИЙ Николай Алексеевич
ЗОЛОТОВ Андрей
ЗОЛОТОВ Андрей Андреевич
ЗАБЕЖИНСКИЙ Илья Аронович
ЗАЙЦЕВ Андрей
ЗОЛОТУХИН Денис Валерьевич (священник)
ЗАЙЦЕВА Татьяна
ЗОЛЛИ Исраэль
ЗЕЛИНСКИЙ Владимир Корнелиевич (протоиерей)
ЗОБИН Григорий Соломонович
ИВАНОВ Вячеслав Иванович
ИСКАНДЕР Фазиль Абдулович
ИВАНОВ Георгий Владимирович
ИЛЬИН Владимир Адольфович
ИГНАТОВА Елена Алексеевна
ИЛАРИОН (митрополит) [Григорий Валериевич Алфеев]
ИАННУАРИЙ (архимандрит) [Дмитрий Яковлевич Ивлев]
ИЛЬЯШЕНКО Александр Сергеевич (священник)
ИЛЬИН Иван Александрович
ИЛЬКАЕВ Радий Иванович
ИВАНОВ Вячеслав Всеволодович
КОНАЧЕВА Светлана Александровна
КАБАКОВ Александр Абрамович
КАБЫШ Инна Александровна
КАРАХАН Лев Маратович
КИБИРОВ Тимур Юрьевич
КИНЧЕВ Константин Евгеньевич
КОЗЛОВ Иван Иванович
КОЛЛИНЗ Френсис Селлерс
КОНЮХОВ Фёдор Филлипович (диакон)
КОПЕРНИК Николай
КУБЛАНОВСКИЙ Юрий Михайлович
КУРБАТОВ Валентин Яковлевич
КУСТУРИЦА Эмир
КУЧЕРСКАЯ Майя Александровна
КУШНЕР Александр Семенович
КАПЛАН Виталий Маркович
КУРАЕВ Андрей Вячеславович (протодиакон)
КОРМУХИНА Ольга Борисовна
КУХИНКЕ Норберт
КУПЧЕНКО Ирина Петровна
КЛОДЕЛЬ Поль
КОЗЛОВ Максим Евгеньевич (священник)
КАЛИННИКОВ Василий Сергеевич
КОРЕЛЛИ Арканджело
КАРОЛЬСФЕЛЬД Юлиус
КИРИЛЛОВА Ксения
КЕКОВА Светлана Васильевна
КОРЖАВИН Наум Моисеевич
КРЮЧКОВ Павел Михайлович
КРУГЛОВ Сергий Геннадьевич (священник)
КРАВЦОВ Константин Павлович (священник)
КНАЙФЕЛЬ Александр Аронович
КИКТЕНКО Вячеслав Вячеславович
КУРЕНТЗИС Теодор
КЫРЛЕЖЕВ Александр Иванович
КОШЕЛЕВ Николай Андреевич
КЮИ Цезарь Антонович
КОРЧАК Януш
КЛОДТ Евгений Георгиевич
КРАСНИКОВА Ольга Михайловна
КОРОЛЕНКО Псой
КЬЕРКЕГОР Серен
КОВАЛЬДЖИ Владимир
КОВАЛЬДЖИ Кирилл Владимирович
КОРИНФСКИЙ Аполлон Аполлонович
КЮХЕЛЬБЕКЕР Вильгельм Карлович
КОЗЛОВСКИЙ Иван Семёнович
КАРПОВ Сергей Павлович
КАМБУРОВА Елена Антоновна
КРАСИЛЬНИКОВ Сергей Александрович
КОПЕЙКИН Кирилл (протоиерей)
КАЛЕДА Кирилл Глебович (протоиерей)
КРАСНОВА Татьяна Викторовна
КРИВОШЕИНА Ксения Игоревна
КОТОВ Андрей Николаевич
КОРНОУХОВ Александр Давыдович
КЛЮКИНА Ольга Петровна
КАССИЯ
КРАВЕЦ Сергей Леонидович
КАЗАРНОВСКАЯ Любовь Юрьевна
КРАВЕЦКИЙ Александр Геннадьевич
КРИВУЛИН Виктор Борисович
КОСТЮКОВ Леонид Владимирович
КЛЕМАН Оливье
КУКИН Михаил Юрьевич
КОНАНОС Андрей (архимандрит)
КИРИЛЛОВ Игорь Леонидович
КАЛЛИСТ [Тимоти Уэр ] (митрополит)
КРИВОШЕИН Никита Игоревич
КИТНИС Тимофей
КИНДИНОВ Евгений Арсеньевич
КЛИМОВ Дмирий (протоиерей)
КОЗЫРЕВ Алексей Павлович
КУПРИЯНОВ Борис Леонидович (протоиерей)
КОКИН Илья Анатольевич (диакон)
КНЯЗЕВ Евгений Владимирович
КРАПИВИН Владислав Петрович
КЕННЕТ Клаус
КОЛОНИЦКИЙ Борис Иванович
ЛИЕПА Илзе
ЛИПКИН Семён Израилевич
ЛЮБОЕВИЧ Дивна
ЛОПАТКИНА Ульяна Вячеславовна
ЛОШИЦ Юрий Михайлович
ЛЕВИТАНСКИЙ Юрий Давыдович
ЛЕРМОНТОВ Михаил Юрьевич
ЛУНГИН Павел Семенович
ЛЬЮИС Клайв Стейплз
ЛУКЬЯНОВА Ирина Владимировна
ЛИСНЯНСКАЯ Инна Львовна
ЛЕГОЙДА Владимир Романович
ЛЮБИМОВ Илья Петрович
ЛОКАТЕЛЛИ Пьетро
ЛЮБАК Анри де
ЛАЛО Эдуар
ЛЕОНОВ Андрей Евгеньевич
ЛОСЕВА Наталья Геннадьевна
ЛИЕПА Андрис Марисович
ЛЯДОВ Анатолий Константинович
ЛАРШЕ Жан-Клод
ЛОСЕВ Алексей Федорович
ЛИСТ Ференц
ЛЮЛЛИ Жан-Батист
ЛЕГА Виктор Петрович
ЛОБАНОВ Валерий Витальевич
ЛЮБИМОВ Борис Николаевич
ЛЕВШЕНКО Борис Трифонович (священник)
ЛОРГУС Андрей Вадимович (священник)
ЛАССО Орландо
ЛЮБИЧ Кьяра
ЛУЧЕНКО Ксения Валерьевна
ЛЮБШИН Станислав Андреевич
ЛЕОНОВ Евгений Павлович
ЛАВЛЕНЦЕВ Игорь Вячеславович
ЛЮДОГОВСКИЙ Феодор (иерей)
ЛЮБИМОВ Григорий Александрович
ЛАВРОВ Владимир Михайлович
ЛЕОНОВИЧ Владимир Николаевич
ЛОПУШАНСКИЙ Константин Сергеевич
ЛИТВИНОВ Александр Михайлович
ЛУЧКО Клара Степановна
ЛАВДАНСКИЙ Александр Александрович
ЛОБЬЕ де Патрик
ЛАШКОВА Вера Иосифовна
ЛИПОВКИНА Татьяна
ЛОРЕНЦЕТТИ Амброджо
ЛОТТИ Антонио
ЛУКИН Павел Владимирович
ЛАШИН Емилиан Владимирович
МАЙКОВ Апполон Николаевич
МАКДОНАЛЬД Джордж
МАКОВЕЦКИЙ Сергей Васильевич
МАКОВСКИЙ Сергей Константинович
МАКСИМОВ Андрей Маркович
МАМОНОВ Пётр Николаевич
МАНДЕЛЬШТАМ Осип Эмильевич
МИНИН Владимир Николаевич
МИРОНОВ Евгений Витальевич
МОТЫЛЬ Владимир Яковлевич
МУРАВЬЕВА Ирина Вадимовна
МИЛЛИКЕН Роберт Эндрюс
МЮРРЕЙ Джозеф Эдвард
МАРКОНИ Гульельмо
МАТОРИН Владимир Анатольевич
МЕДУШЕВСКИЙ Вячеслав Вячеславович
МОРИАК Франсуа
МАРТЫНОВ Владимир Иванович
МЕНДЕЛЬСОН Феликс
МИРОНОВА Мария Андреевна
МАЛЕР Густав
МУСОРГСКИЙ Модест Петрович
МОЦАРТ Вольфганг Амадей
МАНФРЕДИНИ Франческо Онофрио
МИХАЙЛОВА Марина Валентиновна
МЕНЬ Александр (протоиерей)
МИХАЙЛОВ Александр Николаевич
МЕРЗЛИКИН Андрей Ильич
МАССНЕ Жюль
МАРЧЕЛЛО Алессандро
МАКИН Андрей Сергеевич
МАШО Гийом де
МАХНАЧ Владимир Леонидович
МАШЕГОВ Алексей
МЕРКЕЛЬ Ангела
МЕЛАМЕД Игорь Сунерович
МОНТИ Витторио
МИЛЛЕР Лариса Емельяновна
МОЖЕГОВ Владимир
МАКАРСКИЙ Антон Александрович
МАКАРИЙ (иеромонах) [Марк Симонович Маркиш]
МИТРОФАНОВ Георгий Николаевич (священник)
МОЩЕНКО Владимир Николаевич
МОГУТИН Юрий Николаевич
МИНДАДЗЕ Александр Анатольевич
МЕЛЬНИКОВА Анастасия Рюриковна
МИКИТА Андрей Иштванович
МАТВИЕНКО Игорь Игоревич
МЕЖЕНИНА Лариса Николаевна
МАРИЯ (монахиня) [Елизавета Юрьевна Пиленко]
МИРСКИЙ Георгий Ильич
МАЛАХОВА Лилия
МАРКИНА Надежда Константиновна
МОЛЧАНОВ Владимир Кириллович
МАГГЕРИДЖ Малькольм
МЕЛЛО Альберто
МОРОЗОВ Александр Олегович
МАКНОТОН Джон
МЕЕРСОН Ольга
МЕЕРСОН-АКСЕНОВ Михаил Георгиевич (протоиерей)
МИТРОФАНОВА Алла Сергеевна
МЕНЬШОВА Юлия Владимировна
МАЗЫРИН Александр (иерей)
МУРАВЬЁВ Алексей Владимирович
МАЛЬЦЕВА Надежда Елизаровна
МАГИД Сергей Яковлевич
МАРЕ Марен
МИРОНЕНКО Сергей Владимирович
НАРЕКАЦИ Григор
НЕКРАСОВ Николай Алексеевич
НЕПОМНЯЩИЙ Валентин Семенович
НИКОЛАЕВ Юрий Александрович
НИКОЛАЕВА Олеся Александровна
НЬЮТОН Исаак
НИКОЛАЙ [ Никола Велимирович ] (епископ)
НОРШТЕЙН Юрий Борисович
НЕГАТУРОВ Вадим Витальевич
НЕСТЕРЕНКО Евгений Евгеньевич
НОВИКОВ Денис Геннадьевич
НЕЖДАНОВ Владимир Васильевич (священник)
НЕСТЕРЕНКО Василий Игоревич
НЕКТАРИЙ (игумен) [Родион Сергеевич Морозов]
НАДСОН Семён Яковлевич
НИКИТИН Иван Саввич
НИКОЛАЙ [Николай Хаджиниколау] (митрополит)
НАЗАРОВ Александр Владимирович
НИВА Жорж
НИШНИАНИДЗЕ Шота Георгиевич
НИКУЛИН Николай Николаевич
ОКУДЖАВА Булат Шалвович
ОСИПОВ Алексей Ильич
ОРЕХОВ Дмитрий Сергеевич
ОРЛОВА Василина Александровна
ОСТРОУМОВА Ольга Михайловна
ОЦУП Николай Авдеевич
ОГОРОДНИКОВ Александр Иоильевич
ОБОЛДИНА Инга Петровна
ОХАПКИН Олег Александрович
ОРЕХАНОВ Георгий Леонидович (протоиерей)
ПАНТЕЛЕЕВ Леонид
ПАСКАЛЬ Блез
ПАСТЕР Луи
ПАСТЕРНАК Борис Леонидович
ПИРОГОВ Николай Иванович
ПЛАНК Макс
ПЛЕЩЕЕВ Алексей Николаевич
ПОГУДИН Олег Евгеньевич
ПОЛОНСКИЙ Яков Петрович
ПОЛЯКОВА Надежда Михайловна
ПОЛЯНСКАЯ Екатерина Владимировна
ПРОШКИН Александр Анатольевич
ПУШКИН Александр Сергеевич
ПАВЛОВИЧ Надежда Александровна
ПЕГИ Шарль
ПРОКОФЬЕВА Софья Леонидовна
ПЕТРОВА Татьяна Юрьевна
ПЯРТ Арво
ПОЛЕНОВ Василий Дмитриевич
ПЕРГОЛЕЗИ Джованни
ПЁРСЕЛЛ Генри
ПАЛЕСТРИНА Джованни Пьерлуиджи
ПЕТР (игумен) [Валентин Андреевич Мещеринов]
ПУЩАЕВ Юрий Владимирович
ПУЗАКОВ Алексей Александрович
ПАВЛОВ Олег Олегович
ПРОСКУРИНА Светлана Николаевна
ПАНИЧ Светлана Михайловна
ПЕЛИКАН Ярослав
ПОЛИКАНИНА Валентина Петровна
ПЬЕЦУХ Вячеслав Алексеевич
ПЕТРАРКА Франческо
ПУСТОВАЯ Валерия Ефимовна
ПЕВЦОВ Дмитрий Анатольевич
ПАНЮШКИН Валерий Валерьевич
ПОЗДНЯЕВА Кира
ПИВОВАРОВ Юрий Сергеевич
ПОРОШИНА Мария Михайловна
ПЕТРЕНКО Алексей Васильевич
ПАРРАВИЧИНИ Эльвира
ПРЕЛОВСКИЙ Анатолий Васильевич
ПАНТЕЛЕИМОН [Аркадий Викторович Шатов] (епископ)
ПРЕКУП Игорь (священник)
ПЕТРАНОВСКАЯ Людмила Владимировна
ПОДОБЕДОВА Ольга Ильинична
ПОПОВА Ольга Сигизмундовна
ПАРФЕНОВ Филипп (священник)
ПЛОТКИНА Алла Григорьевна
ПАРХОМЕНКО Сергей Борисович
ПАЗЕНКО Егор Станиславович
ПРОХОРОВА Ирина Дмитриевна
ПАГЫН Сергей Анатольевич
РАСПУТИН Валентин Григорьевич
РОМАНОВ Константин Константинович (КР)
РЫБНИКОВ Алексей Львович
РАТУШИНСКАЯ Ирина Борисовна
РОСС Рональд
РАНЦАНЕ Анна
РАЗУМОВСКИЙ Феликс Вельевич
РАХМАНИНОВ Сергей Васильевич
РАВЕЛЬ Морис
РАУШЕНБАХ Борис Викторович
РУБЛЕВ Андрей
РИМСКИЙ-КОРСАКОВ Николай Андреевич
РЕВИЧ Александр Михайлович
РУБЦОВ Николай Михайлович
РАТНЕР Лилия Николаевна
РОСТРОПОВИЧ Мстислав Леопольдович
РОГИНСКИЙ Арсений Борисович
РОЗЕНБЛЮМ Константин Витольд
РЕШЕТОВ Алексей Леонидович
РОГОВЦЕВА Ада Николаевна
РЫЖЕНКО Павел Викторович
РОДНЯНСКАЯ Ирина Бенционовна
РИЛЬКЕ Райнер Мария
РОШЕ Константин Константинович
РАКИТИН Александр Анатольевич
РОМАНЕНКО Татьяна Анатольевна
РЯШЕНЦЕВ Юрий Евгеньевич
РАЗУМОВ Анатолий Яковлевич
РУЛИНСКИЙ Василий Васильевич
СВИРИДОВ Георгий Васильевич
СЕДАКОВА Ольга Александровна
СЛУЦКИЙ Борис Абрамович
СМОКТУНОВСКИЙ Иннокентий Михайлович
СОЛЖЕНИЦЫН Александрович Исаевич
СОЛОВЬЕВ Владимир Сергеевич
СОЛОДОВНИКОВ Александр Александрович
СТЕБЛОВ Евгений Юрьевич
СТУПКА Богдан Сильвестрович
СОКОЛОВ-МИТРИЧ Дмитрий Владимирович
СМОЛЛИ Ричард
СЭЙЕРС Дороти
СМОЛЬЯНИНОВА Евгения Валерьевна
СТЕПАНОВ Юрий Константинович
СИМОНОВ Константин Михайлович
СМОЛЬЯНИНОВ Артур Сергеевич
СЕДОВ Константин Сергеевич
СОПРОВСКИЙ Александр Александрович
СКАРЛАТТИ Алессандро
САРАСКИНА Людмила Ивановна
САМОЙЛОВ Давид Самуилович
САРАСАТЕ Пабло
СТРАДЕЛЛА Алессандро
СУРОВА Людмила Васильевна
СЛУЧЕВСКИЙ Николай Владимирович
СОКОЛОВ Александр Михайлович
СОЛОУХИН Владимир Алексеевич
СТОГОВ Илья Юрьевич
СЕН-САНС Камиль
СОКУРОВ Александр Николаевич
СТРУВЕ Никита Алексеевич
СОЛЖЕНИЦЫН Игнат Александрович
СИКОРСКИЙ Игорь Иванович
СУИНБЕРН Ричард
САВВА (Мажуко) архимандрит
САНАЕВ Павел Владимирович
СИЛЬВЕСТРОВ Валентин Васильевич
СТЕФАНОВИЧ Николай Владимирович
СОНЬКИНА Анна Александровна
СИНЯЕВА Ольга
СОЛОНИЦЫН Алексей Алексеевич
САЛИМОН Владимир Иванович
СВЕТОЗАРСКИЙ Алексей Константинович
СКУРАТ Константин Ефимович
СВЕШНИКОВА Мария Владиславовна
СЕНЬЧУКОВА Мария Сергеевна [ инокиня Евгения ]
СЕЛЕЗНЁВ Михаил Георгиевич
САВЧЕНКО Николай (священник)
СПИВАКОВСКИЙ Павел Евсеевич
САДОВНИКОВА Елена Юрьевна
СЕН-ЖОРЖ Жозеф
СУДАРИКОВ Виктор Андреевич
САММАРТИНИ Джованни Баттиста
САНДЕРС Скип и Гвен
СКВОРЦОВ Ярослав Львович
СТЕПАНОВА Мария Михайловна
САРАБЬЯНОВ Владимир Дмитриевич
СЛАДКОВ Дмитрий Владимирович
СТОРОЖЕВА Вера Михайловна
СИГОВ Константин Борисович
СТЕПУН Фёдор Августович
СЕНДЕРОВ Валерий Анатольевич
СВЕЛИНК Ян
СТЕРЖАКОВ Владимир Александрович
СТРУКОВА Алиса
СУХИХ Игорь Николаевич
ТЮТЧЕВ Фёдор Иванович
ТУРОВЕРОВ Николай Николаевич
ТАРКОВСКИЙ Михаил Александрович
ТЕРАПИАНО Юрий Константинович
ТОНУНЦ Елена Константиновна
ТРАУБЕРГ Наталья Леонидовна
ТАУНС Чарльз
ТОКМАКОВ Лев Алексеевич
ТКАЧЕНКО Александр
ТЕУНИКОВА Юлия Александровна
ТАРТИНИ Джузеппе
ТИССО Джеймс
ТРОШИН Валерий Владимирович
ТАХО-ГОДИ Аза (Наталья) Алибековна
ТАВЕНЕР Джон
ТОЛКИН Джон Рональд Руэл
ТРАНСТРЁМЕР Тумас
ТАРИВЕРДИЕВ Микаэл Леонович
ТЕПЛИЦКИЙ Виктор (протоиерей)
ТРОСТНИКОВА Елена Викторовна
ТОЛСТОЙ Алексей Константинович
ТУРГЕНЕВ Иван Сергеевич
ТЕПЛЯКОВ Виктор Григорьевич
ТИМОФЕЕВ Александр (священник)
ТИРИ Жан-Франсуа
ТАРКОВСКИЙ Арсений Александрович
ТЕЙЛОР Чарльз
ТАРАСОВ Аркадий Евгеньевич
ТЕРСТЕГЕН Герхард
ТАЛАШКО Владимир Дмитриевич
ТУРОВА Варвара
УЖАНКОВ Александр Николаевич
УОЛД Джордж
УМИНСКИЙ Алексей (священник)
УСПЕНСКИЙ Михаил Глебович
УЗЛАНЕР Дмитрий
УГЛОВ Николай Владимирович
УСПЕНСКИЙ Федор Борисович
УЛИЦКАЯ Людмила Евгеньевна
ФУДЕЛЬ Сергей Иосифович
ФЕТ Афанасий Афанасьевич
ФЕДОСЕЕВ Владимир Иванович
ФИЛЛИПС Уильям
ФРА БЕАТО АНДЖЕЛИКО
ФРАНК Семён Людвигович
ФИРСОВ Сергей Львович
ФЕСТЮЖЬЕР Андре-Жан
ФАСТ Геннадий (священник)
ФОРЕСТ Джим
ФЕОДОРИТ (иеродиакон) [Сергей Валентинович Сеньчуков]
ФОФАНОВ Константин Михайлович
ФЕДОТОВ Георгий Петрович
ФРАНКЛ Виктор
ФЛАМ Людмила Сергеевна
ФЛОРОВСКИЙ Георгий Васильевич (протоиерей)
ФОМИН Игорь (протоиерей)
ФИЛАТОВ Леонид Алексеевич
ФЕДЕРМЕССЕР Анна Константиновна
ХОТИНЕНКО Владимир Иванович
ХОМЯКОВ Алексей Степанович
ХОДАСЕВИЧ Владислав Фелицианович
ХАМАТОВА Чулпан Наилевна
ХАБЬЯНОВИЧ-ДЖУРОВИЧ Лиляна
ХУДИЕВ Сергей Львович
ХЕРСОНСКИЙ Борис Григорьевич
ХИЛЬДЕГАРДА Бингенская
ХОРУЖИЙ Сергей Сергеевич
ХЛЕБНИКОВ Олег Никитьевич
ХЕТАГУРОВ Коста Леванович
ХОРИНЯК Алевтина Петровна
ХЛЕВНЮК Олег Витальевич
ХИЛЛМАН Кристофер
ХОПКО Фома Иванович (протопресвитер)
ЦИПКО Александр Сергеевич
ЦВЕТАЕВА Анастасия Ивановна
ЦФАСМАН Михаил Анатольевич
ЦВЕЛИК Алексей Михайлович
ЦЫПИН Владислав Александрович (протоиерей)
ЧАЛИКОВА Галина Владленовна
ЧУРИКОВА Инна Михайловна
ЧЕРЕНКОВ Федор Федорович
ЧЕЙН Эрнст
ЧАЙКОВСКАЯ Елена Анатольевна
ЧЕХОВ Антон Павлович
ЧЕСТЕРТОН Гилберт
ЧЕРНЯК Андрей Иосифович
ЧЕРНИКОВА Татьяна Васильевна
ЧИЧИБАБИН Борис Алексеевич
ЧИСТЯКОВ Георгий Петрович (священник)
ЧЕРКАСОВА Елена Игоревна
ЧАВЧАВАДЗЕ Елена Николаевна
ЧУХОНЦЕВ Олег Григорьевич
ЧАВЧАВАДЗЕ Зураб Михайлович
ЧАПНИН Сергей Валерьевич
ЧАРСКАЯ Лидия Алексеевна
ЧЕРНЫХ Наталия Борисовна
ЧИМАБУЭ Ченни ди Пепо
ЧУКОВСКАЯ Елена Цезаревна
ЧЕЙГИН Петр Николаевич
ШЕМЯКИН Михаил Михайлович
ШЕВЧУК Юрий Юлианович
ШАНГИН Никита Генович
ШИРАЛИ Виктор Гейдарович
ШАВЛОВ Артур
ШЕВАРОВ Дмитрий Геннадьевич
ШУБЕРТ Франц
ШУМАН Роберт
ШМЕМАН Александр Дмитриевич (священник)
ШНИТКЕ Альфред Гарриевич
ШМИТТ Эрик-Эммануэль
ШАТАЛОВА Соня
ШАГИН Дмитрий Владимирович
ШУЛЬЧЕВА-ДЖАРМАН Ольга Александровна
ШТЕЙН Ася Владимировна
ШМЕЛЕВ Иван Сергеевич
ШНОЛЬ Дмитрий Эммануилович
ШАЦКОВ Андрей Владиславович
ШЕСТИНСКИЙ Олег Николаевич
ШВАРЦ Елена Андреевна
ШИК Елизавета Михайловна
ШИЛОВА Ольга
ШПОЛЯНСКИЙ Михаил (протоиерей)
ШМАИНА-ВЕЛИКАНОВА Анна Ильинична
ШВЕД Дмитрий Иванович
ШЛЯХТИН Роман
ШМИДТ Вильям Владимирович
ШТАЙН Эдит
ШОСТАКОВИЧ Дмитрий Дмитриевич
ШМЕЛЁВ Алексей Дмитриевич
ШНУРОВ Константин Сергеевич
ШОРОХОВА Татьяна Сергеевна
ШАУБ Игорь Юрьевич
ЩЕПЕНКО Михаил Григорьевич
ЭЛИОТ Томас Стернз
ЭКЛС Джон
ЭЛГАР Эдуард
ЭЛИТИС Одиссеас
ЭППЛЕ Николай Владимирович
ЭПШТЕЙН Михаил Наумович
ЭГГЕРТ Константин Петрович
ЭЛЬ ГРЕКО
ЭДЕЛЬШТЕЙН Георгий (протоиерей)
ЮРСКИЙ Сергей Юрьевич
ЮРЧИХИН Фёдор Николаевич
ЮДИНА Мария Вениаминовна
ЮРЕВИЧ Андрей (протоиерей)
ЮРЕВИЧ Ольга
ЯМЩИКОВ Савва Васильевич
ЯЗЫКОВА Ирина Константиновна
ЯКОВЛЕВ Антон Юрьевич
ЯМБУРГ Евгений Александрович
ЯННАРАС Христос
ЯРОВ Сергей Викторович

Рекомендуем

Абсолютная жертва Голгофы "Даже если Нарнии нет..." Вера без привилегий С любимыми не разводитесь Двери ада заперты изнутри Расцерковление Технический христианин Мифы сексуального просвещения Последие Времена Нисхождение во ад Христианство и культура Что делать с духом уныния? Что такое вера? Цена Победы Сироты напоказ Ты не один! Про ад и смерть Основная форма человечности Сложный человек как цель Оправдание веры Истина православия Зачем постился Христос? Жизнь за гробом Моя судьба Родина там, где тебя любят Не подавляйте боли разлуки Дом нетерпимости Сучок в чужом глазу Необразцовая семья Демонская твердыня Русский грех и русское спасение Кто мы? История моего заключения Мученик - означает "свидетель" Почему я перешла в православие Всех ли вывел из ада Христос? Что дало России православное христианство Право на мракобесие Если тебя обидели, бросили, предали В больничной палате Мадонна из метро Болезнь и религия Страна не упырей "Я был болен..." Совесть От виртуального христианства к реальному Картина мира Почему мои дети ходят в Церковь Божья любовь в псалмах Благая Весть Серебро Господа моего Каждый человек незаменим О судьбах человеческих "Вера - дело сердца" Антирелигиозная религия Пятнадцать вопросов атеистов Христианская жизнь как сверхприродная Можно и нужно об этом говорить Логика троичности "Душа разорвана..." Ecce Homo "Я дитя неверия и сомнения..." Мир, полный добра Крестик в пыли Все впереди Пасхальные письма Как жить с диагнозом Слишком поздно О страхе исповедания веры Единство несоединимого Убитая совесть Об антихристовом добре Чему учит смерть? Из истории русского сопротивления Религиозность Пушкина Тем, кто потерял смысл жизни Свет Церкви Рай и ад О Чудесах Книга Иова Светлой памяти Кровь мучеников есть семя Церкви Теология от первого лица Смысл удивления Начало света Как рассказать о вере? Право на красоту Любовь и пустота Осень жизни



Версия для печати

МЕЕРСОН-АКСЕНОВ Михаил Георгиевич (протоиерей) ( род. 1944)

Интервью   |   Статьи   |   О Человеке
МЕЕРСОН-АКСЕНОВ Михаил Георгиевич (протоиерей)Протоиерей Михаил МЕЕРСОН-АКСЕНОВ (род. 1944) - настоятель храма Христа Спасителя в Нью-Йорке, доктор богословия, историк: Интервью | Статьи | О Человеке | Фотогалерея.
 
Протоиерей Михаил Меерсон родился в 1944 г. в Москве, крещен в Православной Церкви в 1952 г. Обратился к вере в 1965 г. под влиянием русской религиозной философии и встречи с протоиереем Александром Менем, в общине которого занимался христианским самиздатом, организацией религиозного просвещения и правозащитной деятельностью.
 
Окончил истфак МГУ по кафедре русской истории. В 1972 г. эмигрировал во Францию, затем переехал в США. Закончил Свято-Владимирскую академию и был рукоположен в 1978 году. С 1974 по 1993 гг. вел религиозные передачи на радио "Свобода".
 
Автор ряда книг и многих статей. Преподает Ветхий и Новый Завет в Свято-Тихоновской семинарии.

Протоиерей Михаил МЕЕРСОН-АКСЕНОВ: интервью

Протоиерей Михаил МЕЕРСОН-АКСЕНОВ (род. 1944) - настоятель храма Христа Спасителя в Нью-Йорке, доктор богословия, историк: Интервью | Статьи | О Человеке | Фотогалерея.

ЕВРЕЙСКОЕ САМОСОЗНАНИЕ И ПРАВОСЛАВНОЕ ХРИСТИАНСТВО

– Отец Михаил, как, с Вашей точки зрения, еврейское самосознание может сочетаться с православным христианством?

– Я могу рассказать о своем личном опыте. Мое еврейское самосознание, как это ни странно звучит, восходит к Иисусу. Я узнал, что Иисус Христос еврей раньше, чем осознал, что я тоже еврей, и уверовал, что Он – Бог. Мои детские годы пришлись на послевоенный сталинский период с его антисемитизмом. Может быть, поэтому в нашем доме слово «еврей» вообще не произносилось. Уже в зрелом возрасте я узнал, что преследования советских евреев начались с приездом в Москву тогдашнего израильского посла, а впоследствии и известного премьер-министра Голды Меир, которая в то время носила нашу фамилию – Меерсон.

Отец мой работал на заводе имени Сталина, где, кажется, в 1952 году, арестовали всех евреев. Он остался жив и на свободе потому, что его уволили до этого. Будучи добрейшим и тишайшим человеком, и замечательным рассказчиком, он в годы моего детства проводил со мной очень мало времени, потому что работал с утра до ночи, как многие в сталинские годы. Растила меня мать, русская из православной семьи, которая, впрочем, никакого религиозного воспитания мне не давала. Потому я был крайне удивлен, когда однажды вместо школы (я был в первом классе) она повела меня в церковь крестить. Это было мое первое, и в течение многих лет последнее, посещение церкви. Старенький священник облил меня холодной водой над купелью и напутственно сказал, чтобы я верил в Иисуса Христа и никогда от Него не отрекался. На обратном пути я спросил маму, кто такой Иисус Христос, на что получил загадочный ответ, что Иисус Христос еврей. О том, что Он также и Сын Божий, было умолчено. Вероятно, у нее это вырвалось потому, что она жила в постоянном страхе за отца и за меня. Сама она сохранила девичью фамилию Аксенова. Наверное, где-то в ее подсознании Иисус отождествился с преследуемыми, на этот раз с евреями, и она как-то уповала на Его помощь.

О своем крещении я тогда никому не рассказывал, да и как было рассказать о чем-то выпадающем из повседневности и необъяснимом. Но, кажется, с того времени у меня возникла потребность доискиваться до смысла происходящего, и я впоследствии увлекся философией, в частности, русской религиозной философией. Мое детское впечатление от крещения «в Еврея» сохранилось, и, став христианином, я начал регистрировать места в Евангелиях, где еврейство Иисуса подчеркивается, вроде четвертой главы из Иоанна, которая читается в Неделю о Самарянине. Славянский текст особенно красноречив: «Како ты – говорит женщина Иисусу – жидовин сый от мене пити просиши, жены самаряныни сущей: не прикасают бо ся жидове самаряном». По простому: «Чего же это ты, жид, у меня, самарянки, пить-то просишь? ведь вы, жиды, нас, самарян, за людей не считаете» (Ин 4:9). Также мне запали в душу и слова Иисуса к двенадцати апостолам: «Наипаче идите к погибшим овцам дома Израилева» (Мф 10:6). Если уж Иисус о Себе говорит, что Он послан в первую очередь «к погибшим овцам дома Израилева» (Мф 15:24), то и мне, причастному еврейскому народу, не пристало от этого отрекаться.

– Крещение каким-то образом ввело Вас в Церковь?
– Никаких видимых последствий мое крещение не имело. Атеистическая жизнь шла своим чередом. Никогда больше ни мать, ни кто другой из ее родственников меня в церковь не водили и даже не упоминали, что мой дядя, брат матери – церковный регент. Я это узнал уже студентом и верующим, однажды случайно забредя в церковь в Филипповском переулке, в районе Арбата, где увидел своего дядю Сережу дирижирующим на клиросе. Я там исповедовался и причастился, и мы оба были приятно удивлены.

– Расскажите, пожалуйста, о Ваших отношениях с о. Александром Менем. Вы, кажется, обратились под его влиянием?
– Скорее под влиянием своего друга детства, который, в свою очередь, обратился под влиянием о. Александра и отвез меня к нему в 1963 году. Отец Александр произвел на меня неизгладимое впечатление своим благодушием, жизнерадостностью, эрудицией и общительностью. Но религия меня тогда еще не интересовала. Я обратился через два года в ходе собственных исканий и под действием собственного внутреннего опыта. Но сразу стал его прихожанином и, смею даже сказать, другом. Отец Александр сыграл огромную роль в моей жизни, равно как и в жизни многих других, кому посчастливилось встретиться с ним на жизненном пути и сблизиться. В нем была сила жизни преизбыточествующей, некая концентрированная биомасса, как теперь в России говорят. Эта благодатная сила духа в нем кипела, привлекая к нему толпы народа, в их числе и меня. Глядя на него, я стал подумывать о священстве.

– Какое место в ваших отношениях с о. Александром занимал «еврейский вопрос»?
– На первых порах в нашем общении он почти не фигурировал. О. Александр был апостолом Павловского типа: он становился «всем для всех, чтобы спасти некоторых» (1 Кор 9:22), и поворачивался к собеседнику той стороной, которая последнего интересовала, точнее, которую тот мог воспринять. Пока меня самого не заняла еврейская проблематика, он о ней и не упоминал. Его уникальная отзывчивость многих вводила в заблуждение: церковных диссидентов, которые ожидали, что он пойдет с ними обличать иерархию; правозащитников, тянувшихся к нему со своими петициями; самиздатчиков, вроде меня, пытавшихся втянуть его в самиздатскую полемику; сионистки настроенных христиан, которые надеялись, что он возглавит иудео-христианскую общину в Израиле, и т.д. Всех благодушно поддерживая (оказалось, что одно время Солженицын хранил у него в саду вариант своей рукописи «Архипелага Гулага», которую о. Александр, шутя, называл «Сардинницей»), он оставался непоколебимым в своем собственном пасторате, и сдвинуть его было невозможно.

Я занимался религиозным самиздатом более семи лет, и это начинало грозить арестом. После нескольких неудачных попыток добиться посвящения в сан в Советском Союзе, я решил эмигрировать, и о. Александр, который был вообще против эмиграции, посоветовал мне ехать в Израиль и создавать там христианскую общину. Тогда же он рассказал мне и эпизод из своих отроческих лет: когда образовалось государство Израиль, он захотел внести свою лепту и... пошел поступать в семинарию в Троице-Сергиеву Лавру. Такой «дзеновский» вклад в сионизм меня очень развеселил.

– Удалось ли вам поехать в Израиль создавать такую общину?
– В некотором роде. Я эмигрировал в конце 1972 года. В Израиль я доехал не сразу: вначале проучился в православных школах в Париже и в Америке. Я бывал в Израиле несколько раз туристом, а закончив Свято-Владимирскую академию, поехал туда на год поучиться в доминиканском институте L’Ecole Biblique de Jerusalem. В Израиле к тому времени уже собралась небольшая группа православных христиан, иммигрировавших из Союза и оказавшихся в церковном вакууме. Израильское общество и многочисленные христианские миссии на Святой Земле пребывают в отношении друг друга в разных измерениях, так сказать, проходят сквозь друг друга, не соприкасаясь и не замечая. С православием дело обстояло еще сложней. С одной стороны – советская патриаршая миссия, за которой тогда следила в оба глаза израильская разведка; с другой – Синодальная церковь, которая особой симпатии к евреям не питала; посредине – Иерусалимский патриархат, служащий по-гречески и преимущественно по ночам. Более того, проявлять какое-то гостеприимство к евреям из России Иерусалимский патриархат боялся, как из-за Израиля, так и из-за палестинцев – своей основной паствы. Какие уж тут евреи-христиане!? Неудивительно, что некоторые либо вообще отошли от Церкви, либо присоединились к маленьким католическим или протестантским группам, которые молились на иврите и как-то пытались взаимодействовать с израильским обществом.

– Означает ли это, что православная жизнь там для Вас вообще оказалась невозможной?
– Столпом православия среди приезжих оставался мой очень близкий московский друг Илья Шмайн, впоследствии ставший священником (его рукоположили в русском Парижском Экзархате, какое-то время после этого он прожил в Израиле, но без прихода). В силу своего крайне общительного характера и благодаря обаянию жены Маши и двух дочерей, Анны и Татьяны, вскоре после приезда он оброс кучей старых и новых друзей и продолжал как ни в чем не бывало вести православную жизнь, нося с собой по всем церквам, куда его пускали, рюкзак со славянскими богослужебными книгами. В Москве, будучи программистом, он подвизался и как церковный регент. У него в доме я познакомился и со своей будущей женой – Олей. С Ильей они оба могли часами сидеть на тахте, распевая церковные песнопения сначала по-славянски, а затем на иврите, который Оля уже знала почти свободно и ловко на него переводила. Оба были крайне музыкальны, и псалмы царя Давида, петые на двух языках, скрашивали их нелегкую жизнь.

Пожив некоторое время у Шмайнов, я потом переселился в почти пустой пещерный греческий монастырь святого Онуфрия, находившийся в долине Гином, по-нашему – «в Геенне». Туда в маленькую пещерную часовню собиралась эта небольшая русская община на литургии, которые время от времени служил греческий архимандрит Мелитон, мой знакомый по Свято-Сергиевскому институту в Париже. Но особой перспективы роста у нее, конечно, не было. Так как в Израиле ни рукоположиться, ни служить с семьей, живущей в качестве израильских граждан, я не видел для себя возможности, то, прожив год, собрался уезжать, уже с женой Олей, обратно в Америку. Конечно, для оставшихся там друзей-собратьев эта было в некотором роде предательством. Один из них, галилеянин, не без свойственной ему язвительности, отметил: «Мы все читали, что Господь наш въехал в Иерусалим на осляти, но чтобы осел выезжал из Иерусалима на Господе, такого еще никто не слыхивал».

– Пытались ли оставшиеся в Израиле православные евреи, которых Вы знали, создать иудео-христианскую общину?
– Боюсь, что нет. Многие были скорее ориентированы на русское православие и из-за ностальгии предпочитали ходить на славянские богослужения, вместо того, чтобы посещать одного греческого священника, который иногда служил литургию на иврите, хотя и это тоже было далеко от иудео-христианства. Расскажу один эпизод. Уже став священником, я несколько раз с женой наезжал в Израиль. Году в 80-ом я приехал летом из Иерусалима в Тель-Авив, грешным делом просто покупаться в море. Зашел в русский книжный магазин и встретил копающимся в старых книгах своего давнишнего знакомого Илью Бокштейна. Ну, разговорились, вышли вместе погулять, завел он меня в свою каморку – квартирку в одну комнату, каменный мешок, отапливаемый два месяца в году и данный ему по инвалидности. Он был горбатым, в детстве много болел, потом семь лет сидел в лагере за какую-то молодежную политическую деятельность, вышел инвалидом. Потащил я его купаться. У него даже и плавок не было, длинные трусы – семейные. Ходим мы с ним по тель-авивскому пляжу, делимся опытом прожитых лет. И тут подходит к нам пляжный сторож, здоровый детина, показывает на большой православный крест, который болтается у Ильи на груди, и спрашивает, кто мы такие и почему в крестах ходим. Илья подбоченился, смотрит снизу вверх на него, как Давид на Голиафа, и на весь пляж своим картавым голосом и почему-то по-английски орет: «I am RRRussian Orrrthodox, and he (показывая на меня) is а RRRussian Orrrthodox priest!» (Я рррусский пррравославный, а он ррруский пррравославный священник!). Это исповедание меня сильно впечатлило, да и израильтянина тоже: посмотрел он на нас, как на полоумных, и с каким-то испугом отошел.

Илья тогда же рассказал о своем знакомстве с религиозными иудеями. Когда он приехал в Израиль, его послали в религиозный кибуц, чтобы подлечить и подкормить. Знакомые отговаривали: что ты едешь к этим бронтозаврам? А они оказались, как он говорил, интеллигентными и милыми людьми, с которыми он провел несколько месяцев и которые не хотели его отпускать. На мой вопрос, как они отнеслись к его христианству, Илья ответил, что некоторые – с пониманием, и даже говорили: «Мы вполне допускаем, что Иисус – Мессия, но боимся оставить свою религиозную традицию и потеряться». Вот для этих людей, органически выросших в законе, иудео-христианство, обратись они ко Христу, было бы естественно.

– Была ли у Вас возможность служить на Святой Земле, когда Вы стали священником?
– Увы, всего несколько раз, и всегда в церквах Московской Патриархии. Греки не допускали под разными предлогами. Несколько раз служил по домам всенощные, молебны, совершил пару крещений, когда люди боялись куда-либо обращаться. Вспоминаю одну такую всенощную на Преображение. Отправились мы небольшой группой на гору Фавор. Пришли в греческую церковь, а там служба только ночью, и только ортос  с литургией, как обыкновенно греки служат. Никакой тебе русской всенощной. Вокруг церкви – шатры православных арабов, жарящих шашлыки. Отошли подальше в лесок, на полянке водрузили икону Преображения. Отец Илья Шмайн, тогда еще мирянин, открыл свой богослужебный рюкзак, который он один тащил в гору на себе под наши шуточки, и оттуда как из рога изобилия посыпались часослов, октоих, певческие сборники, минеи – на хороший соборный хор хватит. Они с Олей, моей женой, тогда уже регентом в нашей церкви в Нью-Йорке, могли вдвоем спеть любую всенощную. И только мы начали службу, как откуда ни возьмись – из чащи выпорхнула целая стая русских монахинь из патриаршего Нагорного монастыря, очевидно, также пришедших на Фавор в паломничество. Без лишних слов, как ни в чем не бывало, подключились они к хору. Как сейчас помню эту всенощную: хвойный лес вокруг, где-то внизу шпиль католической церкви, закат солнца, хор монашек поет: «Фавор и Ермон о имени Твоем возрадуются!»… Неземная благодать. Трехчасовая служба пронеслась, как одна минута.

– А как смотрело на такую православную жизнь своих граждан израильское общество?
– Увы, не только христианскую жизнь, но даже и христианские знакомства израильтянам приходилось тщательно скрывать. Приведу один пример. В бытность мою студентом в библейском институте идем мы как-то с Ильей Шмайном по Иерусалиму. Вдруг навстречу нам один из моих профессоров – доминиканец, в одежде своего ордена – просторной белой мантии с капюшоном. Католический монах – за версту видать. Поздоровались мы с ним, и я знакомлю его с Ильей. Человек крайне любознательный и способный вступить в разговор со всяким, Илья на иврите и по-английски завел с доминиканцем увлекательную экзегетическую беседу. Не успели мы разговориться, как к нам подошел полицейский и стал допытываться, что мы тут делаем и почему беседуем с монахом: незадолго до этого вышел закон о запрете миссионерской деятельности. Так полицейский и стоял над нами, пока мы не распрощались и не разошлись. Сделалось нам всем весьма неловко, и все почувствовали, что мы не в западной стране, а на Востоке.

– Матушка Ольга, не могли бы Вы рассказать о себе?
– Я выросла в очень типичной семье советских евреев. Мои родители были хорошими и честными людьми. До определенного момента они не вполне сознавали, что между их добротой и их секулярностью существует противоречие. Моя мама всегда верила в Бога, но не была практикующей еврейкой, а отец считал себя агностиком. Но именно от него я впервые узнала, что такое творчество, мягкость, внутренняя жизнь, терпимость, чистота, смирение, терпение, но прежде всего – что такое любовь. Он был немецкий еврей и христианином так никогда и не стал. Он всегда очень неоднозначно, хотя и лояльно, относился к иудаизму.

В начале второй мировой войны моего отца арестовали в Ташкенте как немца, потому что он родился во Франкфурте, фамилия у него была Шнитке, и по культуре и языку он был «немцем». До десятилетнего возраста он с семьей жил в Германии. Хотя он был обрезанный еврей и после ареста оказался в «трудбате» (передвижной лагерь, заключенные там строили железные дороги), он не отрекся от своей «немецкости» – тогда это было бoльшей проблемой, чем его еврейство. Вскоре, конечно, ситуация изменилась.

Но он всегда отождествлял себя с отверженными, кто бы ими ни оказывался на данный момент; с теми, кого преследовало общество. Парадоксально, но именно это помогло и мне, и несколько позже – моему брату, когда мы, будучи уже в Израиле, обратились в православие: мой отец считал, что для него будет позорным, если он выразит какое-либо несогласие в связи с нашим обращением. Действительно, как он – человек порядочный и заплативший за свою порядочность недешево – мог оказаться на стороне теократического и националистического израильского большинства – против какого-либо меньшинства!

– А как отнеслась к обращению Ваша мать?
– Сначала много хуже отца. Она ревновала, чувствовала, что существует некая реальность, которая забрала ее ребенка из той области, где он был ей полностью доступен. В конце концов, моя мать и сама обратилась – но тут уже начинается ее собственная история. Сейчас мы очень близки. Хотя она не большой знаток еврейства и того, что меня интересует в иудаизме, она стала действительно – духовно – лояльной к собственным еврейским корням только после того, как сама обратилась в православие и пережила некий личный мистический опыт в связи со смертью моего отца и с его еврейством.

– Вы сказали, что ваше обращение произошло в Израиле, а не в России. Не могли бы Вы рассказать об этом?
– Мой интерес к православию возник в связи с филологией. Когда мы эмигрировали в Израиль в 1974 году, я сначала стала интересоваться ивритом. Я даже переводила на него стихи некоторых русских поэтов – Лермонтова, Пушкина, Мандельштама. Затем я заинтересовалась некоторыми поэтическими элементами в Ветхом Завете (в книге Исайи, в псалмах, а также в книгах Ионы и Иова). И только потом мой интерес обратился к Тому, о Ком говорит Ветхий Завет.

В этот момент я обратилась в умеренный ортодоксальный иудаизм. Живя в довольно светской семье, я могла соблюдать правила кошерности, только став вегетарианкой, что я и сделала. Интерес ко Христу возник потому, что я стала искать еврейского Мессию. Когда я начала читать Евангелие (по-русски), я как бы узнала Его лично, как будто, наконец, встретила того, кого искала долгие годы. В этот момент не обратиться в христианство значило бы отказаться от того, что направляло все мои еврейские искания. Конечно, с той поры (прошло уже двадцать пять лет) мне часто приписывали какие-то корыстные мотивы: как в Израиле, так и евреи в других странах, особенно в Америке; ну, и конечно, антисемиты в Церкви.

– Почему в христианстве Вы выбрали православие?
– По причине его прямой связи с иудаизмом, с которой я столкнулась в своих исследованиях. Структура многих главных православных служб – особенно суточного круга, вечерни и утрени  – это серия ответов или на ветхозаветные пророчества, или на литургические стихи из Ветхого же завета (чаще всего из псалмов). Так, стихиры и часто ирмосы канонов – это перепевы тем в предшествующих им стихах из Псалмов; тропари на канонах и особенно догматики Богородичны – ответы-перифразы на повествование о чудесах, явленных евреям в Ветхом Завете, и проч. Эти ответы даны в ярко выраженных еврейских терминах, то есть по языку симметричны тому, на что отвечают. Таким образом, сама православная литургическая поэтика и образно, и структурно поразила меня тем, что возвещает о торжестве миссии Христа и о ее исполнении – как одновременно о миссии и еврея (Сына Человеческого), и Бога евреев (Сына Божия). Все это немыслимо с точки зрения ортодоксального иудаизма, но большинство вопрошаний, на которые я получила поразительные ответы в православном богослужении, без этих ответов, внутри иудаизма, заводят в полный тупик, который иудаизм старается обойти честно, но слишком ловко. Дело касается моментов нерациональных, но экзистенциально крайне важных в иудаизме, моментов прикосновения к вопросам жизни и смерти, бессмысленности или осмысленности страдания как испытания человека Богом, моментов теодицеи.

– Могли бы Вы привести какие-нибудь конкретные примеры?
– Что особенно меня поразило в целом с самого начала – это антиномическая природа православной риторики, когда она обращается к ветхозаветным событиям. Так, например, вместо объяснения того, что Дева родила и осталась Девой, в догматике пятого гласа  содержится образная аналогия, взятая из еврейской истории: Чермное море, которое расступается ради Израиля, а затем опять смыкается. «Объяснение» одного чуда через обращение к другому, столь же чудесному и необъяснимому, помогает понять глубокую, таинственную связь между обоими. Эта связь заключается в их функциях, то есть в значении обоих чудес для спасения Израиля (ради него – открыться и закрыться бесследно, «без швов»), а через него – и всего мира. Короче говоря, для меня православное богослужение привлекательно именно своим духовным и поэтическим еврейством, его укорененностью в ассоциациях, актуальных для иудаизма. Особенно это видно, когда оно приглашает человека совершить «прыжок» веры, увидеть образец в самих чудесах, а не в их рациональных объяснениях. Как в юриспруденции: все – от прецедента. Только здесь прецеденты укоренены не в человеческом законе, а в Божественном Законе Моисеевом.

Православие восприняло еврейские категории в их догматическом и поэтическом смысле: события, описанные в Ветхом Завете, стали православными богословскими аргументами в пользу окончательной жертвы Христовой. В этом отношении меня особенно вдохновляют паремии (ветхозаветные чтения) на литургии Великой Субботы, особенно чтение, посвященное жертвоприношению Исаака (одна из пятнадцати паремий этой службы). С одной стороны, это чтение, посредством чисто человеческой аналогии, дает нам живую иллюстрацию того, какова же для Бога Отца цена жертвы, принесенной Его Сыном. Но одного этого недостаточно для оправдания или объяснения того, зачем было нужно действительное, не аллегорическое испытание, выпавшее на долю Авраама. С другой стороны, это чтение, связывая жертвоприношение Авраамом своего сына Богу с жертвоприношением Богом Своего Сына (ради Авраама), дает единственное оправдание испытания, уготованного Аврааму – в противном случае  бессмысленного, жестокого и проблематичного. Поясню. Конечно, мы знаем из слов ангела, что цель этого эпизода – испытать веру Авраама. Но веру во что? В готовность, изволение и способность Самого Бога принести в жертву Своего Сына ради всех детей Авраамовых. И здесь насущен еврейский элемент, момент драматической реальности диалога между Богом и праотцем Авраамом. Я думаю, что, слушая это чтение, которое совершается в момент воспоминания погребения и воскресения Христа, даже совсем далекие от еврейского мира православные христиане рано или поздно должны, хоть ненадолго, почувствовать себя евреями – в буквальном смысле детьми Авраама. Иначе не постичь значения ни того, ни другого жертвоприношения. Одно из этих жертвоприношений необходимо для полноты осмысления другого.

Это ветхозаветное чтение, более того – это литургическое событие (одно из многих), убеждает меня, что православная литургическая поэзия и богослужебная структура делают весть иудаизма культурно и эмоционально приемлемой и актуальной для каждого – «для иудея и эллина, мужеского пола и женского, раба и свободного». Даже тогда, когда я обратилась – в семнадцать лет, – я сердцем чувствовала, насколько по-еврейски звучит та весть, которая заключена в поэтической и литургической структуре главного православного богослужения, близкого главной предпасхальной службе иудеев – богослужения Великой Субботы.

– Насколько Ваш муж повлиял на ваше обращение?
– За четверть века, прожитые мною с о. Михаилом, он обратил многих ко Христу. Меня обратил не он: познакомились мы с ним осенью 1976 года в доме моей крестной матери, и он сыграл громадную, но изначально лишь формальную роль в моем крещении. Он нашел в Иерусалиме священника, не побоявшегося тогда меня, израильтянку, крестить – того самого о. Мелитона, о котором он упоминал выше. Однако дальнейшее его влияние на пути моей веры, уже когда мы поженились, было ключевым. Мое иудейство ему было не очень близко, так как у него был совсем другой путь. Но в одном его влияние на меня оказалось непревзойденным, начиная с нашего знакомства в Иерусалиме в доме Шмайнов, и по сей день, четверть века спустя: это дух свободы в вере. Именно этот дух и повел меня творческими путями, отличными даже и от путей моего мужа, – путями переживания и осмысления собственной веры и Самого Господа через поэтику, через стихию слова и через Само Слово.

– Благодарю вас за то, что согласились ответить на вопросы журнала «Континент».

Интервью брал Константин Гаврилкин. В основу были положены вопросы, заданные Меерсонам журналом Северо-Американской митрополии Антиохийского патриархата «Again» (vol. 19:4, 1997).
Впервые опубликовано: Континент, № 111, 2002 г.
Источник: www.jcrelations.net/ .

О РУССКОЙ БОГОСЛОВСКОЙ ТРАДИЦИИ

- О. Михаил, как Вы думаете, можно ли говорить об оригинальном русском богословии? Существует ли вообще таковое или мы обречены иметь дело только с набором каких-то стилизаций и повторов великих  богословов Востока и Запада? И если да, то зачем оно нужно?
- Недавно на одном из домашних семинаров по русской истории для аспирантов Джорджтаунского университета Борис Гаспаров сделал очень интересный доклад о «Поучении» Владимира Мономаха и роли в нем церковнославянского языка. Он показал, что уже в X веке автор, если хотел перейти на высокий духовный стиль, использовал церковнославянский язык. Но это специфический язык, искусственный язык богослужения. На нем не разовьешь православного дискурса. Однако в то время другого языка, пригодного для богословских размышлений, не было.

В конце XVII - начале XVIII века происходит объединение Украины с Россией. Петровские реформы открывают дорогу западному влиянию не только в обществе, но и в церкви, где ведущее, руководящее положение в это время занимают украинцы. Петр Могила переводит на русский язык католические учебники. Это прежде всего Фома Аквинский (Аквинат), который полностью основан на Аристотеле. Западная схоластика - богословие Западной церкви - становится богословием православных школ. Это аристотелевско-томистское богословие, в буквальном смысле слова приноровленное к православным нуждам. Богословие, естественно, школьное, т.е. то, которое ты изучаешь, чтобы знать некоторую структуру. Но оно уже устарело и не отвечает экзистенциальным потребностям ни человека, который его преподает, ни человека, который его слушает, ни, тем более, паствы. Меняется время. Да, Аристотель - великий философ для своего времени. Но мы вырвались из этого начала. А богословие всегда стоит на какой-то философской основе.

Для Аристотеля Бог - Первопричина, которая толкает все остальное и сама стоит в том же ряду причинно-следственных связей, что и все остальные явления. В этом смысле, как жаловался мне один францисканец, в католической церкви даже Бог не свободен. А в православной церкви Бог свободен, т.е. православию удается вырваться из схоластического богословия. Поэтому богословское возрождение в России шло по пути обхода «школьного» богословия, при этом оно шло на фоне той философии, которая развивалась в Европе - немецкой философии. Это одновременно отталкивание от немецкой философии, ее преодоление и дискуссия с ней.

XIX век. Владимир Соловьев. Он мальчишкой становится атеистом. Ему нужно вернуться к вере. Он - думающий человек, он читает философов своего времени, так же как читают их его соотечественники и современники - Чернышевский, Белинский, Герцен, Огарев. Они идут в одну сторону, потому что движение мысли уходит от Церкви, оно уходит от Бога. Надо остановить это движение. Надо создать свой синтез, но синтез уже из нового материала. Соловьев - наследник Гегеля, Канта, Шопенгауэра, Дарвина, Спенсера, Ницше. Из этого материала и одновременно патристических источников он и создает, так сказать, «неопатристический синтез». (Я использую слова Флоровского, но сам этот синтез начался до Флоровского. Он начался тогда, когда нужно было его включить в другой философский дискурс).

Сейчас мы находимся уже в терпимом мире, нас не уничтожают, как в 20-е годы: «Попы не нужны! Зачем они?!» Но реально мы представляем некоторую древность. Церковь никому особо не мешает. У нее нет сил, нет воли мешать тому движению атеистической секуляризации, которое обрушилось на людей как лавина капиталистического забега непонятно за чем, за строительством непонятно чего и ради чего. Нас никто не слышит с нашей вечной Вестью.

Соловьев это почувствовал гораздо раньше и чувствовал очень сильно. У него были большие схемы. Например - давайте объединим Российского императора с папой Римским. Какая сила?! А?! Это была утопия. И об этом написал его ученик Евгений Трубецкой в труде «К вопросу о мировоззрении В.С. Соловьева». Первой развалилась Российская империя, т.е. одна из сторон предполагаемого альянса (которая к нему совсем не стремилась). Да и другая оказалась достаточно потертой жизнью. Утопизм развалился.

Но остались последователи Соловьева. Они говорят, что мужественный человек Владимир Соловьев заговорил современным языком. Т.е. он сказал, что мы, как Церковь,  не можем и не должны выживать в пещере. В Церкви есть место для отшельников. Но Церковь, как таковая - не отшельница. Богословие нужно для сознания Церкви, для того, чтобы выйти к социальному, общественному пути спасения, «ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного» (Ин.3:16). Т.е. к миру надо идти, это очевидная вещь. Богословие - это выход к миру. Каким образом? Прежде всего, надо дать отчет о своем уповании. Это всегда очень трудно сделать. Потому что мир бежит быстрее нас. Неважно куда. Его сыны, сыны века сего, гораздо активнее, предприимчивее сынов Света, как сказал Господь.

- Все это прекрасно, но для нас-то сейчас чем ценно богословие серебряного века?
- Мы живем в мире информационного взрыва, где человек получает информацию обо всем и исходя из нее складывает свои собственные, личные мнения. Точно так же он получает информацию и о религии. Откуда он ее получает? Из «медиа». Он получает информацию из того источника, который громче орет в этот момент - например, из какого-нибудь «Кода Да Винчи» (успех этого фильма говорит о том, что никто ничего не знает про Евангелия).

Трагедия в том, что я должен защищать свою веру, я должен объяснять, почему в церкви четыре Евангелия и почему только этим четырем можно верить, почему именно эти четыре Евангелия избрала Церковь, почему Она их сохранила и до сих пор несет. Почему ни из каких других источников вы ничего не узнаете, почему вы должны узнать это в Церкви, от Нее? Сегодня церкви все это нужно защищать - нужно защищать то, что она получила, эту весть, что Господь Иисус Христос воскрес и что Он «Един сый Святыя Троицы».

Я привез в Москву для издания свою книгу - «Новое богословие Троицы в русской религиозной мысли». Академическое богословие ничего нового не сказало по этому вопросу. Оно каким было, таким и остается: мы читаем все те же тексты IV века. Но одно дело сказать: так верит в Троицу Церковь. Другое дело сказать: так верили в Троицу в IV веке. Для человека, который живет сегодня, вполне допустима мысль: «Тогда верили, а сегодня, может, ошиблись. Между IV веком и нами большая разница. Тогда на ослах ездили».

И собственно говоря, то движение, которое я изучал с самого начала - оо. Сергий Булгаков, Павел Флоренский, кто они такие? Они молодые люди. Флоренский в своих дневниках (это замечательное свидетельство) описывает свой дом, в котором он вырос. Замечательный, гуманистический дом, где ни одного грубого слова не было сказано вообще ни о ком и ни о чем. Но в этом доме с детства было множество табу. Что же это за табу? Он очень остроумно перечисляет - священники, православие, вера и масса других. Т.е. религия вообще не обсуждалась, как бы не существовала. Хотя он воспитывался в православной вере. Он вырос ученым человеком, который уже на I курсе университета много чего знал. Он ученик Бугаева - отца Андрея Белого, он с него брал пример. Пытался даже писать первые поэмы.

Этот человек через Мережковского узнает новый путь. И вдруг оказывается, что есть какой-то смысл в религии. И он открывает для себя заново религию, пишет книгу «Столп и утверждение истины» прежде всего для того, чтобы убедить самого себя. С этого он начинает. Двенадцать писем - это двенадцать писем к гипотетическому собеседнику. Ему хочется с кем-то поделиться. Он убеждает самого себя. Первый богословский шедевр XX века - это убеждение современного ученого, который вырос в гуманистической культуре нашего времени, в том, что вера отцов истинна. Православие - истинная вера, вот в чем дело. В этом смысле ее нельзя записать, и он ее как бы заново пишет для себя.

Друг Флоренского, Сергий Булгаков (есть замечательная картина Нестерова в Третьяковской галерее - «Два философа»: Флоренский и Булгаков вместе) - марксист, семинарист, который, как многие семинаристы, отпал. Бывший семинарист, как Сталин, как Чернышевский. Поехал в Германию, учился у Каутского, привез сюда свой марксизм. Потом начинает отдаляться. Это - работа мысли, постоянная работа мысли, постоянное преодоление самого себя: от марксизма к идеализму, от идеализма к христианству, от христианства к православию. Человек, который постоянно ищет, не удовлетворяясь ничем. Человек, который действительно никогда не останавливался ни перед какой трудностью, человек, которого никогда не убеждало чужое слово. Он должен был заново все открыть. И он до конца жизни - такой. Когда он начал поднимать богословие, он говорил: «Опять мы утыкаемся в эту аристотелевскую причинно-следственную связь». Так вот, мы не живем в мире Аристотеля, в причинно-следственности, когда говорим о Троице. И здесь - остановка, здесь святые отцы «проворачиваются», потому что здесь нет персонализма, нет, так сказать, личностности, потому что эта неоплатоническая триада относится к вещам. Никакой разницы между компьютером, или коляской с кучером, или Троицей неоплатоническая триада не может определить. Эту триаду снова возрождает Соловьев и через век после него - Карл Раннер. И опять там эта безличность, имперсонализм, который не дает вернуть Троицу снова в понимание человека.

Современный кризис христианства - кризис троичного сознания. Христиане не верят в Троицу: католики не верят в Троицу, англикане не верят в Троицу, протестанты не верят в Троицу, кроме фундаменталистов, которые вообще ни во что не верят (они принимают все как есть, без понимания). Кризис тринитарного сознания! А если кризис тринитарного сознания, если ты не понимаешь, что такое Троица, если нет Логоса, то что значит, что «никто не восходил на небо, кроме Сына Человеческого, сшедшего с небес», то кто такой Иисус? Учитель праведности, пророк. Начинается вся эта бесконечная болтовня об «историческом Иисусе».

Это - кризис, фундаментальный кризис современного христианства. Надо возвращаться к пониманию того, что есть Троица, т.к. Троица - это основа Церкви. Если мы перестанем верить в Троицу, то давайте разбежимся кто куда - в иудаизм и мусульманство, в две прекрасно организованные общины, одна с мощными мускулами, другая с мощными финансовыми мускулами. Что, собственно говоря, и происходит, когда православные люди оказываются в свободном мире - они очень быстро разбегаются по разным местам.

Надо сохранить веру. Русская религиозная философия это и делает. Богословие о. Сергия Булгакова - «Свет Невечерний», главы о троичности, Большая трилогия - указывают традицию православной церкви, которую нужно понять. Это традиция, которую мы повторяем, мы ее служим, мы ее поем, но мы ее не понимаем. Ее надо освоить.

Ее надо освоить, прежде всего, как литургическую традицию. Это христоцентрическое богословие, христоцентрическая христология, из которой вытекает христоцентрическая экклезиология. Христос вчера, сегодня и вовеки Тот же, и мы держимся за Него, и Церковь держится за Него, и в Него как бы уходит, и из Него исходит. Отсюда необходимость постоянной евхаристии. «Я есть истинная лоза, а вы ветви». Кто не пребывает во Мне, тот выброшен вон. Пребывание во Христе - это евхаристический образ. Вообще не понятно, что значит во Христе, со Христом? Все протестантские попытки не могут охватить тайны слов «во Христе». Это евхаристический опыт.

Слова Иисуса, как они приведены в шестой главе Евангелия от Иоанна: «Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь пребывает во Мне, и Я в нем» - это невозможно для иудеев, невозможно для многих Его учеников. После того, как они это услышали, многие сказали: «Кто может слушать эти ужасные слова?», т.е. если не можете есть тело своего учителя, то не можете быть учениками. Кто это может слышать!? Христос спрашивает апостолов: «Не хотите ли и вы уйти?» Ему аккуратно отвечает Петр. Мол, Господи мы понимаем, что Ты имеешь в виду, конечно, мы Тебя слушаем. Он не говорит, что я Тебя понимаю. Здесь звучит: «Что бы Ты ни делал, мы идем за Тобой, если мы даже не понимаем».

Далее церковь. Церковь должна понимать. О. Сергий Булгаков пишет статью «Евхаристический догмат». Это постоянное развитие и понимание того, что есть православное предание. Он открывает его заново с несказанной простотой и убедительностью. Поражает прозрачная ясность его мысли. Конечно, он самая крупная фигура в богословии XX века, поэтому я говорю в основном о нем.

- Существует мнение, что русская религиозная философия и тесно связанное с ней творчество русских богословов были лишь перенесением на русскую почву идей немецкой классической философии и связанного с ней так или иначе протестантского богословия. Такой вот протест на засилье католической по своему происхождению схоластики. Насколько справедливо это утверждение?
- Для ответа на этот вопрос мне хотелось бы вернуться к началу века, к тому времени, которым о. Георгий Флоровский закончил свои «Пути русского богословия». Это время, когда богословие выходило из схоластических пелен, оно рождалось в серебряном веке, оно рождалось в языке символистов, что очень существенно, потому что этот контекст надо понимать. Я написал на эту тему статью «О критике неокантианства». Нужно понять философский контекст этого времени: гносеологические проверки всего и вся - то, что внесло неокантианство и чем заполнило все кафедры философии и богословия.

Не случайно русским религиозным философам надо было создавать свое собственное издательство. Зачем они создавали это издательство? Печататься было негде, никто не печатал. Не печатали ни Булгакова, ни Трубецкого, ни Флоренского. Сидели везде неокантианцы, позитивисты - Милюков, кадеты со своей программой позитивизма, или марксисты, или народовольцы, что то же самое, - на всех кафедрах и во всех издательствах Вот они и нашли вдову Морозова, которая открыла религиозно-философское издательство «Путь». Так возникло это движение.

Итак, необходимо было преодолеть эту неокантианскую зависимость. Что сделал Кант? Что такое новая философия? С чего начинается новая философия? С коперниковской революции.

Огромная вселенная, о которой мы узнаем все больше и больше. Мой друг астрофизик говорит, что сейчас открыто около двухсот миллионов галактик. Но даже если бы их было двести, а не двести миллионов, это все равно устрашает. Человек раздавлен, если он немножко подумает о крошечности своей и своей Земли, которая находится вообще где-то на окраине нашей собственной галактики. Если человек соотнесет это с множеством галактик во вселенной, то становится понятно, что ничего не понятно. Т.е. становится совершенно непонятно, откуда человек произошел и зачем он вообще здесь нужен.

Так вот, я хочу сказать, что этот водораздел был внесен Кантом. Раньше мир был теоцентричным, и богословие соотносило мысль человеческую с Богом. Кант сказал, что ум человеческий не может делать такие вещи, потому что Бог, как и душа человеческая, есть вещь в себе. Никаких суждений на основании своего собственного разума мы сделать не можем. А с точки зрения практического разума нам это и не нужно. Практический разум, с точки зрения Канта, это разум нравственный. А нравственные чувства у нас внутри. И в этой жизни нам не важно: один Бог или два, и что мы знаем о Боге. С этого началось его богословие. С этого началась его философия.

Гегель пытался как-то преодолеть это, и по-своему он преодолевает наследие Канта. Потом из Гегеля выпадают левогегельянцы: вырастает атеизм, марксизм и т.д. И тогда возникают неокантианцы, целое движение за философскую строгость, за возвращение к Канту. Их лозунг: «Мы проверяем все (как мы понимаем, что это - чашка, как мы понимаем, что это - ложка?) с точки зрения гносеологической, эпистемологической».

Неокантианство продолжается философским языком Витгенштейна, той же самой линией. Начинается логический неопозитивизм. Начинается постмодернизм. «Что значат слова? Да ничего. А что значит слово «Бог»? Да ничего не значит», - скажет постмодернист. «Вопрос даже не в том, есть Он или нет. Для меня это только слово, которое ничего не значит». Все шатко, уже шатка не только вера, уже основа наших сентенций превращается в воду. Ни о каких аристотелевских субстанциях вообще речи быть не может.

Это как материя. Самая мистическая наука - это физика. Я вижу перед собой твердый стол, а мне говорят: «Да нет там ничего, там вообще решетка какая-то кристаллическая, атомы. А когда ты смотришь на атом, там и решетки нет никакой». В конце концов, ты доходишь до того, что маленькая частица вообще в волну переходит, и все. Материя - видимость. Нет никакой твердой материи. Это совершенно другой мир. И в этом мире аристотелевская философия рассыпается, как карточный домик. Но с карточным домиком падает все схоластическое богословие, которое на нем стоит, от Питера Ломбарда до Фомы Аквината. И то самое, которое мы приноровили для своих школьных систем. Его можно выучить, сдать зачет. Но когда ты выступаешь перед публикой, и мало-мальски интеллигентный человек тебе задает вопрос, что ты ему ответишь? С точки зрения этого богословия?

Поэтому возникает попытка заново строить богословие. Она связано и с культурой - с поэзией, языком. Она выходит из серебряного века, потому что рождается новая культура. Культура идет в сторону создания огромного светского идеологического универсума. Поиск альтернативы происходит в религиозной философии. Как символист Вяч. Иванов, например, смотрит и туда и сюда. Флоренский, когда он пишет свою книгу «Столп и утверждение истины», пишет: «Сейчас я работаю над опытом символической гносеологии». Так он называет свою задачу включить Бога и человека в единый универсум, чтобы мы снова могли говорить о Боге, чтобы мы снова могли вернуть Его в наш дискурс - и Бога, и православное предание, и Троицу - все. И эта философская работа - это очищение. Она уникальна именно для русской мысли. Потому что на Западе она приняла совершенно другие формы. Она приняла формы Хайдеггера. Об этом говорит открытым текстом его ученик, Гадамер: «Почему Хайдеггеру понадобился онтологизм? Потому что ему надо было преодолеть неокантианство». Оно держало всех в неких абсолютно жестких философских оковах. Читайте. Это Коген, Наторп, Кассирер. Это все огромные фигуры. Риккерт, Винделбанд. Это все могучие машино-умы. Против них в начале XX века в Америке слегка выступил Вильям Джеймс со своим прагматизмом. Но потом они заполонили всю сцену. Когда эти немцы приехали в Америку в 20-30-е годы прошлого века, а в Америке своей философии не было, они заняли соответствующие кафедры. Отсюда вышел неопозитивизм. Ну, американская философия - это особая статья, там нет особой философии. Но даже европейская философия. Постмодернизм весь отсюда, распадение марксизма. Но это большой философский разговор. Я не философ, я в этом смысле самоучка. Я философ в той степени, в которой мне это нужно для богословия.

Выпад Хайдеггера - это попытка стороной обойти своей «феней» древнюю онтологию. Он возвращается, между прочим, к древней онтологии, к античности. Учит греческий язык, чтобы снова вернуться к бытию, к источнику, преодолевая границу, которую ставит человеческий разум по Канту (что мы не можем ни о чем судить). Русская философия это все преодолела. Она возвращается через гносеологию к онтологии, показывая, что гносеология - это часть онтологии, что внутри онтологии она может быть понята и обоснована. Это темы Трубецкого, это темы периода издания «Пути». Потом члены этого круга создают уже свою философию - создают, вернувшись в Церковь. Поэтому в Париже, в Сергиевском институте строится православное богословие с учетом всего этого. Эти вещи уже освоены. Они уже философски освещены всей когортой философов - Франком по-своему, Николаем Лосским через свою философию интуитивизма, о. Сергием Булгаковым, Бердяевым, который продолжает идти своим путем. А далее начинается развитие богословского сознания.

Да, сейчас они немного устарели, потому что неокантианства нет. Сейчас другие «чудовища» на сцене. Но эти «чудовища» не на пустом месте, они оттуда же возникли. А у нас, на мой взгляд, нет никакой другой традиции. Наша философская и богословская традиция - только эта.

- Отец Михаил, каково, на Ваш взгляд, место о. Георгия Флоровского, В.Н. Лосского и о. Иоанна Мейендорфа в современном богословии?
- Во-первых, все трое очень разные богословы. И, прежде всего, их нельзя ставить в одну линию.

Начнем с о. Георгия Флоровского как самого старшего. Это ученый и с гуманитарным, и с научно-естественным образованием. В университете, кажется, он пишет работу для Павлова, потом - диссертацию о Герцене. Типичный русский интеллигент из духовного звания, живущий и интересами, и идеологическим климатом своей эпохи. Одна из его первых публикаций, чуть ли ни первая — библиография Владимира Соловьева. Значит, в его обращении к богословию Соловьев сыграл свою роль. К богословию православному он приходит уже в эмиграции. Его приглашают в Свято-Сергиевский институт на кафедру патристики, которую должен был занять Лев Карсавин, но по личным обстоятельствам не смог. И здесь о. Георгий пишет свое исследование о восточных отцах Церкви.

Конечно, главный его труд - это «Пути русского богословия». Это замечательная книга, но можно ли ее назвать научной? Такую книгу не пропустят ни в одном колледже или в университете в качестве даже курсовой работы: там нет сносок. Список литературы в конце. При всей своей уникальности она не отвечает критерию научного исследования, по которому читатель может найти сноски и сравнить их с выводами и заключениями автора. Поэтому после её выхода в Свято-Сергиевском институте смотрели на него с недоумением. Надо сказать, что о. Георгий это понимал, так как тормозил перевод второй ее части (именно с критикой русского религиозно-философского возрождения) на английский язык. Об этом мне говорил Андрю Блэйн, его переводчик и автор книги о нем, когда я спросил, почему они не переводят вторую часть.

О. Георгий был уникально эрудированным человеком, и я, конечно, припадал к его стопам. Учась в семинарии, ездил к нему довольно часто. К тому же тогда он был единственным специалистом по русской религиозной мысли, которая меня всегда интересовала и о которой я хотел писать. Я показал ему свой диплом, и он сказал: «Да, Вы знаете материал, я Вас могу взять. Но я сам не преподаю. Поэтому я могу направить Вас либо в Принстон к одному моему ученику, либо в Колумбию к другому. Хотя они этой темой не занимаются, Вы у них сможете писать об этом под моим руководством». Но я уже учился в семинарии, а совмещать эту учебу с аспирантурой в университетете было невозможно. После семинарии я тоже не спешил поступать: я там написал свой первый диплом об о. Сергии Булгакове. При всем своем уважении к Флоровскому я с его оценками не соглашался, делал другие выводы и сознавал, что писать на эти же темы по-другому под руководством Флоровского мне будет трудно, а то и невозможно. И я все тянул с поступлением и тянул, а тут о. Георгий и умер в 1979 году. Он служил свою последнюю литургию, говорил последнюю проповедь в моей церкви: его привез буквально за неделю до смерти Андрю Блэйн. О. Георгий уже еле-еле стоял и с трудом дослужил ее до конца, я его поддерживал физически.

Хотя он уникальный историк русской культуры и его «Пути» по-своему шедевр, с его выводами относительно русской религиозной философии нельзя согласиться. По моему мнению, «патристический синтез», которым он взялся ее корректировать, в ней самой и начался. Ведь и Соловьев, и о. Павел Флоренский опираются на патристику. И тот и другой, между прочим, из университетов пошли учиться в духовную академию, именно с целью изучать отцов.

У о. Георгия Флоровского масса интересных и нужных сведений в различных областях истории православия и культуры, но я не нахожу в его собственно богословских работах (может быть, из-за того, что я не все читал) каких-то реальных ответов на вопросы современности. Он прекрасно обобщал некоторые вещи, но это не богословский прорыв, который мы находим у тех же Флоренского и Булгакова, которых он критиковал. Его «неопатристический синтез» - это призыв: давайте проверять все в контексте предания, но ведь и Флоренский, и Булгаков по-своему делали именно это, ставили современную им мысль в контекст православного предания, в том числе и литургического.

Конечно, о. Георгий старался умерить выходящую из берегов софиологию о. Сергия Булгакова, - но это особая тема, и я сейчас не хочу ее касаться в богословском аспекте, потому что плохо ее знаю, а богословски не понимаю. У меня есть свои подозрения, откуда она произошла исторически, но говорить об этом преждевременно. У о. Сергия меня интересовали другие темы, которых у него множество, притом все актуальные для православия, оказавшие и продолжающие оказывать огромное влияние на последующую православную и обще-христианскую мысль. О. Сергий Булгаков - это гора, уходящая за облака. Так вот, скажу лишь несколько слов о богословской правомерности его софиологической темы.

Древнейшие русские соборы - Киевский, Новгородский - носят ее имя, конечно, вслед за великой Софией Константинопольской. На Руси много софийных икон. Из Ветхого Завета на паремиях (за богослужением) читаются в основном книги Премудрости - Софии. Почему возникла эта тема, очень понятно. Она составляет огромный пласт русской церковной культуры, не освоенный богословски. Булгаков, человек, болеющий Россией, вводящий в свое богословие литургику, пытался освоить этот пласт русской церковности и начинал это делать в контексте философии культуры еще в своей ранней книге «Философия хозяйства». Американский ученый Поль Вальер считает, что русская софиология - это православный диалог с современной цивилизацией, с культурой как таковой. Софиология - это преображенная сфера человеческой деятельности, человечности как таковой.

В самом грубом варианте это можно описать следующим образом (как я это понимаю). Допустим, в идеальном случае мы с вами умираем и каким-то образом попадаем в рай. Ну и чем мы там будем заниматься? Для протестантов все очень просто: мы присоединяемся к огромному небесному хору и поем гимны всю вечность. Для католиков в некотором смысле тоже просто: мы получаем «блаженное видение», будем вечно созерцать Божественную бесконечность. Т.е. одни будут вечно петь, другие будут вечно созерцать. А что делать православным?

Русское богословие богочеловечества, в частности, Булгаков в своей софиологии, вводит тему теургии - боготворчества, богоделания. В воскресении человек не отрешается от своей человечности и присущей ей деятельности, но она преображается, становится полностью «софийна», она отрешается от присущей нам греховности и себялюбия и пронизывается вся Божественной премудростью. Хотя человек становится «как ангел», он не превращается там в ангела. Иначе зачем человека протаскивать через телесность - чтобы потом он вернулся в ангельское состояние? Человечность остается, она сохраняется вся, преображенная, вошедшая в вечность. Сфера обожествленной человечности, освященной Духом Святым, воскресшей - есть сфера софийная. Таков теологумен о. Сергия. Между прочим, в Свято-Сергиевском институте так и относились к его софиологии как к теологумену, именно как к богословской гипотезе. Его критиковали с точки зрения профессиональной (лучше всего его собственные коллеги - тот же о. Георгий Флоровский, прот. Четвериков, из философов - Бердяев).

Теперь относительно осуждения о. Сергия Булгакова. В нем поражает даже не столько некомпетентность, сколько отсутствие церковной формы самого обсуждения, советский стиль доноса, секретности и обвинения не в действительных ошибках, а в том, что из них якобы могло бы произойти. В этом деле, правда, участвовал Владимир Лосский, ставший позднее крупным богословом. Но в то время он был еще молодым человеком, ничего еще не написавшим, и находился под влиянием некоего Алексея Ставровского, ничем себя не прославившего, кроме доноса на о. Сергия и Сергиевский Институт. По свидетельству Николая Зернова, Ставровский был человек авторитарный, требовавший от членов братства, которое он организовал сам, безоговорочного подчинения его главе, т.е. самому себе. Лидия Бердяева по этому поводу писала, что не ему было судить о. Сергия Булгакова, у которого, он, между прочим, завалил экзамен и потом ушел из института и организовал эту полусекретную организацию, чтобы «бороться с врагами православия». С его точки зрения, Свято-Сергиевский институт был врагом православия. Они написали донос митрополиту Сергию (Страгородскому) в 1935 году. Нашли время и место. Русская Церковь, которая была уже вся почти разрушена, подходила к последнему рубежу. 1937 год - конец безбожной пятилетки, принятой в 1932 году, когда началось систематическое закрытие церквей и монастырей и уничтожение духовенства. Партия поставила целью за пятилетку искоренить все религиозные предрассудки. Как их лучше искоренить окончательно? Уничтожить их носителей. Вот в 1937 году всех и стали расстреливать, от тихоновцев до обновленцев. Но уже и в 1935 году митрополиту Сергию нечем было управлять, оставалось наводить церковный порядок в русской эмиграции. Так как трудов Булгакова у него не было, то он положился на суждение Ставровского и молодого Лосского.

Почему эти два молодых человека не нашли лучшего занятия, чем писать местоблюстителю Московского патриарха о том, что в Париже завелась какая-то ересь… В Париже я подружился с Варшавским, автором книги «Незамеченное поколение». Это книга о его поколении, о русских детях, эмигрировавших в подростковом возрасте, на всю жизнь сохранивших этот надлом, не успевших сформироваться на родине, потярянных психологически на чужбине, не могущих найти себе места.

Владимир Лосский относился к этому «незамеченному поколению», к тем, которые не могли простить своим отцам, что те «прохлопали» Россию. Хотя они, может быть, в меньшей степени, чем кто-либо другой, были в этом повинны. Европа 20-х годов после Первой мировой войны сама была потеряна. После всемирного кровопускания ей не было дела до русских эмигрантов. Взрослые люди это понимали и несли свой крест. А дети, вот эти подростки, испытывали глубочайшую потерянность и обиженность. Не случайно Лосский потом пошел в Московскую патриархию, причем не когда-нибудь, а в то время, когда от церкви уже ничего не оставалось. Этот был некий афронт против отцов. «Вот вы здесь сидите, а я русский человек, я все равно пойду к ним, это моя родина, что бы там ни творилось».

Владимир Лосский стал крупным православным богословом. Но он писал по-французски, для французов. И его книги - это обобщения, популяризации идей того же русского возрождения, тех же «отцов», но прилизанные, причесанные «для инославных», «для иностранцев». Его «Мистическое богословие», «Догматическое богословие» — это очень полезные, хорошо и правильно написанные компендиумы из идей, которые можно вычитать у Бердяева, Флоренского, того же Булгакова, Франка и др., но идеи, которые он сгладил и, так сказать, «оцерковил». Я считаю, что такое сглаживание абсолютно правомерно. Но меня интересует богословие именно на стыках философских и богословских исканий, там, где торчат «концы». Потому что тогда видно «лабораторию». Когда ты все пригладишь, то многие вещи становятся непонятны и неясно, откуда что берется.

И вот Лосский создает свой богословский синтез на основании уже существующих разработок. Он не очень о них упоминает, не очень на них ссылается. Но человек, который читает философию Серебряного века, который знает произведения его отца, Николая Лосского, Франка, Булгакова, Бердяева, Флоренского, кн. Евгения Трубецкого, все их темы легко у него находит. Лосский их синтезирует и придает им в общем-то нормальный, интеллигентный, немножко разжиженный, на мой взгляд, вид для западного потребления, для людей, которые не знают ни православия, ни источников его собственной мысли. (Православие на Западе до сих пор - экзотика). Почему мне интересно читать русскую религиозную философию, Флоренского? Потому что это все еще лаборатория мысли, богословской мысли. В лабораторию ты приглашаешь студентов, аспирантов, и там они учатся. А когда ты показываешь внешним свой университет, показываешь готовый продукт. Лосский показывал готовый продукт - православие. Однако православие - не готовый продукт. Сегодня его надо объяснять всем, и прежде всего своим - православным, потому что другим до него, по-настоящему, нет дела. А православные православием считают что кому в церкви больше понравится: мне одно, тебе другое, а многие вообще не понимают, что это такое и зачем нужно. Так вот Свято-Сергиевский институт начал систематическое и свободное исследование, что такое православие, начал его заново открывать. Он сделался его открытой лабораторией.

Наконец, отец Иоанн Мейендорф, который был одним из ведущих деятелей православия и в Америке и в мире. Он - ученый-византинист. Он исследователь, творческий исследователь, но он не ставил перед собой задачи нового богословского синтеза. Однако он поднимал пласты богословия, которые никому не были известны. Это среднее и позднее византийское богословие, а в поздневизантийском богословии св. Григорий Палама, паламизм.

О. Иоанн, собственно говоря, - исследователь новых тем в древней и забытой богословской традиции, который эти темы сделал снова современными. Он и богочеловечество показывает в византийском богословии ипостасного союза, и евхаристическую экклезиологию у Кавасилы.

Научная, церковная и преподавательская деятельность отнимала у него все силы, но он писал и вводные статьи, так сказать, катехического порядка, обращаясь к современности, например, такие как «Проблема брака в современном мире». Он вел огромную научную и пастырскую работу - честно, добросовестно, с огромным трудолюбием. Меня всегда поражало, как много он успевает. Он ведь был не только моим профессором и руководителем магистерской диссертации, но и настоятелем в течение семи лет. Богословски он полностью разделял евхаристическую экклезиологию, созданную о. Сергием Булгаковым и о. Николаем Афанасьевым.

Все трое - богословы русской эмиграции, хотя и разных поколений, из них русскоязычный автор и то в Парижский период своей деятельности - это о. Г. Флоровский. Лосский и Мейендорф - авторы западные, один - француз, другой - американец, и обращаются к своим аудиториям. Но при этом каждый из них раскрывал свою новую область. Но в этом и есть смысл науки, в том числе и богословской. Нельзя же сказать, что одна область науки должна сопротивляться другой. Это будет безграмотный, непрофессиональный и ненаучный подход. Вообще обвинение друг друга в ересях - это стилизация под ушедшую эпоху.

В Евангелии от Луки сказано: «И вышел указ (по-гречески «догма») от императора Августа….», чтобы каждый шел прописываться в свой город. Императорский указ - вот что такое догма. Когда Церкви удавалось поднести свое учение императору, он издавал указ, т.е. «догму» - вот это и есть православие. Но иногда, и довольно часто он ошибался, и делал «догмой», как мы помним, то арианство, то иконоборчество.

Сейчас нет императора, который ставит свою печать, издает указы-«догмы». Настали другие времена. Сегодня все обсуждается на форуме университета, академии, если хотите, интернета. Но значит ли это, что вообще не может быть ересей? Реально Церковь защищала две истины веры: Божественную и человеческую природы во Христе и Троицу, Бога - Единого в Трех Лицах. С боговоплощением связана и вера в возможность Богочеловека изобразить - отсюда почитание образов - икон. Все, что отрицает Троицу, все, что отрицает богочеловечность Иисуса Христа, воплощение Слова Божия - ересь. Но внутри веры Церкви возможны любые размышления - пожалуйста. Поэтому измена братской любви кивать друг на друга: это - ересь или то - ересь. Это как раз и есть неграмотная стилизация, которая неуместна, даже разрушительна для церкви. Определить ересь может только собор, и даже он может, с точки зрения православной церкви, ошибиться.

А что значит богословская самостоятельность? Самостоятелен ли Эйнштейн, самостоятелен ли Ньютон? Каждый открывает какие-то свои вещи, а другой на них строит. Здание науки едино при всем своем многообразии. То же можно сказать и о здании богословия. Ибо оно тоже строительство. У нас одна преемственность, одна традиция, огромная христианская традиция. В ней разные направления, и в ней неизбежно творчество, она двигается. Церковь живет же! Конечно, у меня есть учитель, и я у него что-то беру, но что-то я добавляю свое. Как говорил научный руководитель моей жены: «Самый крупный специалист по Вашей теме - это Вы сами». Что такое защита диссертации? Ты показываешь, что научно разработал какую-то тему, которую до тебя никто не разрабатывал. Ты же не пишешь диссертацию на уже существующую, разработанную тему. Нет. Это твое собственное исследование. Когда ты его исследовал и защитил свое исследование перед специалистами, которые говорят: «Да, по методике то, что Вы говорите - это научная работа, она отвечает критериям критического подхода», тогда ты получаешь свой докторат. Тогда ты сам - учитель, доктор. То же самое в богословии. Это живая область, у нее огромная история, слава Богу, самая древняя, три с половиной тысячи лет, если учесть и Библейскую традицию.

Православие, слава Богу, существует. И хотя мы поругиваемся, я вижу в православии вполне нормальный рабочий климат. Нет такого, чтобы Папа взял и запретил какому-нибудь богослову писать. У меня в уме не укладывается, как такие вещи возможны. Мы же, хочешь ты того или не хочешь, живем в едином православном мире, над которым, по-моему, и до сих пор возвышается горой богословие о. Сергия Булгакова.

Автор: Буров Александр
Газета «Кифа», 2007, N10 и N12
Источник: КИЕВСКАЯ РУСЬ  Для тех, кто хочет верить разумно

Протоиерей Михаил МЕЕРСОН-АКСЕНОВ: статьи

Протоиерей Михаил МЕЕРСОН-АКСЕНОВ (род. 1944) - настоятель храма Христа Спасителя в Нью-Йорке, доктор богословия, историк: Интервью | Статьи | О Человеке | Фотогалерея.

«Сергей Аверинцев: Проповедь христианской человечности на рубеже религии и литературы»

Сергей Сергеевич Аверинцев - явление не только в российской, но и в мировой культуре. Мир знал немало энциклопедистов, людей всеобъемлющей эрудиции, хотя таковыми всё труднее становиться в нашей всё более специализирующейся и технологизирующейся цивилизации. Но именно в ней нам все более не хватает харизмы философского синтеза, способного удерживать разбегающееся в бесконечность множество фактов в единстве смысла. Таким даром обладал Аверинцев. Напоминая гуманиста эпохи Возрождения своими многообразными интересами, и энциклопедиста Просвещения, Аверинцев был при этом и последовательным исповедником пост-возрожденческого, пост-просвещенского, и, можно даже сказать, пост-пост-модернистского обретения христианства.

По своей основной специализации он был византолог, но византология была для него той академической почвой, на которой вырастали и все другие его интересы: библеистика, семитология, филология, философия. При этом, как мы знаем, он был еще и поэтом, и его собственные духовные стихи выдавали в нем поэта-мистика, пронзенного личным присутствием Христа.

Советская интеллигенция - и это я пишу на основании собственного опыта - столкнулась с явлением Аверинцева в 1960-х годах, когда московская интеллигенция стала собираться вначале на его лекции по истории искусства в Московском университете, а затем уже на все его лекции, на которые можно было проникнуть. Его имя приобрело широкую известность в 1970 году с выходом 5-го и последнего тома Философской энциклопедии, которая в своих предыдущих томах оставалась в пределах обычного идеологического издания. Неожиданно в последнем томе советский читатель встретился с подлинно энциклопедической информацией о христианских богословах и мистиках, русских религиозных философах, известных западных мыслителях 20 века. Подавляющее число этих новых статей, поражающих своей точностью, информативностью и широтой интеллектуального кругозора были написаны Аверинцевым. Среди этих запомнившихся статей назову лишь несколько: о Максиме Исповеднике, Фоме Кемпийском, Франциске Ассизском, о хилеазме, о Шпенглере, Юнге, Ясперсе и Бубере. В дальнейшем имя Аверинцева уже примелькалось и даже затмило остальные имена именно как имя энциклопедиста, причем энциклопедиста в области христианства - тогда области запретной.

При этом продолжалась его работа исследователя, историка культуры, переводчика из Библии и византийской гимнографии. В жизни и общении, крайне тихий, застенчивый, несколько запинающийся человек, Аверинцев являл остроту культурного взора, видевшего каждую мелочь и представляюшего её в своих панорамных произведениях с точностью мастера деталей. У него была репутация безупречно честного ученого, сведениям которого можно доверять безоговорочно. Но интеллигенция, при этом, видела в нем христианского проповедника и учителя жизни. Моя очень хорошая знакомая из академического мира, рассказывала, что на всю жизнь испытала к нему благодарность за ту простоту, с которой он разрешил мучившую её коллизию. Обратившись в христианство и вступив в Церковь в 60-х годах, она как-то пожаловалась ему, что разрывается от необходимости писать слово «Бог» с маленькой буквы, чего тогда требовали все редакторы, и как правили корректоры. «А Вы всегда ставьте это слово в начале предложения» - посоветовал ей Сергей Сергеевич.

В наше в начале темное, а затем смутное время, в котором умы мечутся из одной крайности в другую, Аверинцев, с редким сочетанием энциклопедизма, глубокой и спокойной веры, знания православного предания и широкой философской образованностью, служит мерилом золотой середины, уравновешенного, компетентного, хорошо информированного мнения в самых разных областях и по самым разным вопросам.

Не будучи способным охватить все мнообразие его деятельности, я ограничусь одним лишь аспектом его мысли и подхода - а именно христианской человечностью, которая проходит непрерывной нитью через его произведения. В силу ограниченного формата своего доклада я предлагаю взять крупным планом одну его статью, «На перекрестке литературных традиций», которая была написана ещё в глубокие советские времена. Она была опубликована в сборнике его статей под названием «Религия и Литература», вышедшем по-русски в начале 1980-х годов в США в издании «Эрмитаж». Я выбираю лишь одну статью, потому что Аверинцев ёмко пишет, и не легко суммировать его мысль: есть риск представить её беднее, чем она есть.

Статья начинается с известных вещей, она сравнивает византийский гуманизм с античным мироощущением. Но в этой статье, написанной о проблемах византийской культуры, советский интеллигент узнавал себя, и читая её, понимал, что она написана не только для него, но и про него. По словам автора, хотя Византия была восточной и деспотической империей, христианство внесло новое содержание в её общество и изнутри его очеловечило. Христианство смогло стать духовной коррективой этой империи благодаря своей моральной обособленности от неё. Хотя маленький человек был почти без остатка включен в механизм Византийского государства, христианство давало ему бесстрашие и дух свободы. Вера в смиренного царя Израилева, Который предстал перед лицом Римской империи со словами «Царство Моё не от мира сего», утверждала этого «маленького человека» в том, что он «покорен власти не ради неё самой, не только из страха перед казнью или преклонения перед силой, но ради своего Бога, Который будет судить эту власть наравне с ним самим».


«В том обстоятельстве, что новорожденный Христос был записан как подданный императора Августа, - писал Аверинцев, - византийские экзегеты усматривали принципиальную отмену пафоса власти и подданства: «Записавшись как раб, Он упразднил рабство нашей природы. Ибо служащие Господу уже не суть рабы людей, как говорит апостол: » не делайтесь рабами человеков».

Но христианства не только ограничило власть империи над личностью. Оно несло иное самоощущение по сравнению с самоощущением античного человека. Оно учило принимать поражение и превращать его в победу, оно переводило внимание с внешней формы на внутреннее содержание, оно являло силу в уничижении и смирении. Революцию несло пророчество Исайи о Мессии - Спасителе, которое меняло представление о всех ценностях: «Нет в Нём ни вида, ни величия; и мы видели Его, и не было в Нем вида, который привлекал бы нас к Нему. Он был презрен и умален пред людьми, муж скорбей и изведавший болезни, и мы отвращали от него лице свое; Он был презираем, и мы ни во что ставили Его» (Ис.53:2-3).

Общеизвестно, что гуманизм связывается с греческой античностью. Аверинцев же с редким проникновением говорит о прививке к этому гуманизму библейской человечности, которая раскрывает себя изнутри.

«Ветхий завет, пишет Аверинцев, - эта книга, в которой никто не стыдится страдать и кричать о своей боли. Никакой плач в греческой трагедии не знает таких телесных, таких чревных образов страдания: у человека в груди тает сердце и выливается в его утробу, его кости глубоко сотрясены и плоть прилипает к кости. Ветхозаветное восприятие человека нисколько не менее телесно, чем греческое, но только для него - не осанка, а боль, не жест, а трепет, не объемная пластика мускулов, а уязвляемые «потаенности недр»; это тело не созерцаемо извне, но восчувствовано извнутри, и его образ слагается не из впечатлений глаза, а из вибрации утробы - образ страждущего и терзаемого тела, в котором, однако, живет такая кровная, чревная, сердечная теплота интимности, которая чужда статуарно выставляющему себя напоказ телу эллинского атлета. В слове ветхозаветных и новозаветных текстов выговаривает себя уязвимость и уязвленность. Новая, неведомая классическому искусству зрячесть дана нашему восприятию как рана: косное вещество уязвилось и прозрело. Таков художественный символ, стоящий на пороге новой эпохи».

Другая черта библейской человечности, которую так точно определяет Аверинцев, - это вовлеченность Бога в человеческую судьбу. В нашу эпоху, определяемую научным мировоззрением, много споров идет о библейских и евангельских чудесах, насколько они возможны, и в какой степени они противоречат естественному порядку вещей. Аверинцев же переводит эту проблему в совершенно иную плоскость. Мир науки, при том, что он создан человеком, не антропоцентричен, а космоцентричен, обращен на объекты мира, тогда когда мир Библии, в центре которого стоит Творец, обращен именно к человеку, антропоцентричен. Все чудеса Ветхого Завета, подчеркивает он, расположены вокруг одного центрального чуда: вокруг готовности Бога встать на защиту человека.

«Непостижимо вовсе не то, что воды Красного моря однажды расступились перед иудеями, как об этом рассказывает книга Исхода; непостижимо, что всемирный, вневременный, внепространственный, от века сущий «Бог богов» сделал дело горстки отчаявшихся людей своим собственным делом. Если Он может так вести Себя, что помешает Ему сделать Своим и дело единичного, маленького человека, затерянного в природном и социальном мирах? Ибо чудо, по определению, направлено не на общее, а на конкретно-единичное, не на универсум, а на «я», на его извлечение из-под вещной толщи обстоятельств и причин».

Поэтому сам Библейский Бог может быть назван надеждой для верующего. Бог есть надежда и жизнь перед Его лицом есть надежда; или, что то же самое, она есть трепет пред лицом Божиим, который называется на библейском языке «страх Господень». Страх и надежда - это два разных названия для одного и того же - а именно вовлеченности Бога в жизнь человека.

Это, согласно Аверинцеву, составляет самое сердце православной поэтики. Драматическое сосуществование ликующей надежды и пронзительного страха, которое укоренено в основах христианского представления о человеке, задало тон церковной поэзии, ставшей основой византийского мировосприятия. Человек - гражданин двух миров, согласно Библии. Бог сотворил человека из земли и через это включил его в ряд вещей, но Бог же вдохнул в него душу - дыхание жизни и через это изъял из ряда вещей. Поэтому человек как вещь находится в руках Творца, но как личность он противостоит Творцу как партнер в диалоге.

Христианское учение о человеке ориентировано на учение о Богочеловеке Христе, Сыне Божием, Который «вочеловечился», т.е. принял природу человека. После воскресения и вознесения Христа эта человеческая природа оказывается воспринята в глубины внутрибожественной жизни.

«Потому перспектива человеческой участи, - заключает Аверинцев, - уходит вверх в бесконечность, которая есть Бог. Однако этот божественный статус человека в эмпирической плоскости закрыт покровом морального и физического унижения. Если для античного миропонимания человек - это гражданин космоса, пользующийся своими ограниченными, но неотчуждаемыми правами, то для христианства он являет собою скорее царского сына, терпящего на чужбине несообразный своему сану позор».

Этот один кадр, данный крупным планом из возможной многосерийной передачи об Аверинцеве, являет, как мне кажется, основной нерв его мировоззрения: а именно христианскую человечность, которую Аверинцев открывает как центральное содержание византийского в своем происхождении, православного предания.

Источник: КИЕВСКАЯ РУСЬ  Для тех, кто хочет верить разумно

О Человеке: о. Александр Шмеман о Михаиле Меерсоне

Протоиерей Михаил МЕЕРСОН-АКСЕНОВ (род. 1944) - настоятель храма Христа Спасителя в Нью-Йорке, доктор богословия, историк: Интервью | Статьи | О Человеке | Фотогалерея.

Строки «Дневников» прот. Александра Шмемана, которые посвящены некоторым из встреч с молодым эмигрантом, только что приехавшим из России.

Среда, 12 декабря 1973 г.

Из Commodore еду в мизерабельный Hotel Latham, где ждет меня милейший Миша Меерсон, недавно приехавший из Парижа. Я встретился с ним в Париже в июне. Провел несколько часов с ним и с покойным Колей Кишиловым на съезде РСХД. Необычайно светлая личность, но, как и все «новые», Меерсон одержим идеей «миссии», у него свои проекты (центр, журнал и т.д.). Русский мальчик, вносящий поправки - уверенной рукой - в карту звездного неба. Это не самомнение, не гордость и даже не самоуверенность. Это плод подполья, необходимости годами и в одиночестве, в некоем безвоздушном пространстве, вынашивать идеи. Но порыв, чистота, идеализм - поразительные.

Понедельник, 17 декабря 1973 г.

Вчера после обедни и до шести часов вечера у нас -  Миша Меерсон, и одна нескончаемая беседа - о России, о Православии, о Западе и т.д. Из него просто льются свет и чистота. Для меня особенно радостно - это наше согласие в том, в чем я так остро чувствую свое одиночество в Православии: в отталкивании от тех его «редукций», что нарастают на наших глазах и в России, и вне ее, от этого обожествления - будь то «византинизма», будь то «русизма», будь то «духовности» и т.д. Согласие в формуле христианства: «персонализм» и «историчность», их антиномическая сопряженность. Согласие в отрицании традиционного отождествления православности прежде всего с крестьянством, с природой, с «органичностью». Именно крестьянство растворило христианство в язычестве. Чудный разговор: удивительно, что только русские «оттуда» сохранили тайну этой беседы, этого разговора как действительного общения…

Источник: КИЕВСКАЯ РУСЬ  Для тех, кто хочет верить разумно
 Карта сайта

Анонсы




Персоны

АВЕРИНЦЕВ АРАБОВ АРХАНГЕЛЬСКИЙ АСТАФЬЕВ АХМАТОВА АХМАДУЛИНА АДЕЛЬГЕЙМ АЛЛЕГРИ АЛЬБИНОНИ АЛЬФОНС АЛЛЕНОВА АКСАКОВ АРЦЫБУШЕВ АДРИАНА БУНИН БЕХТЕЕВ БИТОВ БОНДАРЧУК БОРОДИН БУЛГАКОВ БУТУСОВ БЕРЕСТОВ БРУКНЕР БРАМС БРУХ БЕЛОВ БЕРДЯЕВ БЕРНАНОС БЕРОЕВ БРЭГГ БУНДУР БАХ БЕТХОВЕН БОРОДИН БАТАЛОВ БИЗЕ БРЕГВАДЗЕ БУЗНИК БЛОХ БЕХТЕРЕВА БУОНИНСЕНЬЯ БРОДСКИЙ БАСИНСКИЙ БАТИЩЕВА БАРКЛИ БОРИСОВ БУЛЫГИН БОРОВИКОВСКИЙ БЫКОВ БУРОВ БАК ВАРЛАМОВ ВАСИЛЬЕВА ВОЛОШИН ВЯЗЕМСКИЙ ВАРЛЕЙ ВИВАЛЬДИ ВО ВОЗНЕСЕНСКАЯ ВИШНЕВСКАЯ ВОДОЛАЗКИН ВОЛОДИХИН ВЕРТИНСКАЯ ВУЙЧИЧ ГАЛИЧ ГЕЙЗЕНБЕРГ ГЕТМАНОВ ГИППИУС ГОГОЛЬ ГРАНИН ГУМИЛЁВ ГУСЬКОВ ГАЛЬЦЕВА ГОРОДОВА ГЛИНКА ГРАДОВА ГАЙДН ГРИГ ГУРЕЦКИЙ ГЕРМАН ГРИЛИХЕС ГОРДИН ГРЫМОВ ГУБАЙДУЛИНА ГОЛЬДШТЕЙН ГРЕЧКО ГОРБАНЕВСКАЯ ГОДИНЕР ГРЕБЕНЩИКОВ ДЮЖЕВ ДЕМЕНТЬЕВ ДЕСНИЦКИЙ ДОВЛАТОВ ДОСТОЕВСКИЙ ДРУЦЭ ДЕБЮССИ ДВОРЖАК ДОНН ДУНАЕВ ДАНИЛОВА ДЖОТТО ДЖЕССЕН ЖУКОВСКИЙ ЖИДКОВ ЖУРИНСКАЯ ЖИЛЛЕ ЖИВОВ ЗАЛОТУХА ЗОЛОТУССКИЙ ЗУБОВ ЗАНУССИ ЗВЯГИНЦЕВ ЗОЛОТОВ ИСКАНДЕР ИЛЬИН КАБАКОВ КИБИРОВ КИНЧЕВ КОЛЛИНЗ КОНЮХОВ КОПЕРНИК КУБЛАНОВСКИЙ КУРБАТОВ КУЧЕРСКАЯ КУШНЕР КАПЛАН КОРМУХИНА КУПЧЕНКО КОРЕЛЛИ КИРИЛЛОВА КОРЖАВИН КОРЧАК КОРОЛЕНКО КЬЕРКЕГОР КРАСНОВА ЛИПКИН ЛОПАТКИНА ЛЕВИТАНСКИЙ ЛУНГИН ЛЬЮИС ЛЕГОЙДА ЛИЕПА ЛЯДОВ ЛОСЕВ ЛИСТ ЛЕОНОВ МАЙКОВ МАКДОНАЛЬД МАКОВЕЦКИЙ МАКСИМОВ МАМОНОВ МАНДЕЛЬШТАМ МИРОНОВ МОТЫЛЬ МУРАВЬЕВА МОРИАК МАРТЫНОВ МЕНДЕЛЬСОН МАЛЕР МУСОРГСКИЙ МОЦАРТ МИХАЙЛОВ МЕРЗЛИКИН МАССНЕ МАХНАЧ МЕЛАМЕД МИЛЛЕР МОЖЕГОВ МАКАРСКИЙ МАРИЯ НАРЕКАЦИ НЕКРАСОВ НЕПОМНЯЩИЙ НИКОЛАЕВА НАДСОН НИКИТИН НИВА ОКУДЖАВА ОСИПОВ ОРЕХОВ ОСТРОУМОВА ОБОЛДИНА ОХАПКИН ПАНТЕЛЕЕВ ПАСКАЛЬ ПАСТЕР ПАСТЕРНАК ПИРОГОВ ПЛАНК ПОГУДИН ПОЛОНСКИЙ ПРОШКИН ПАВЛОВИЧ ПЕГИ ПЯРТ ПОЛЕНОВ ПЕРГОЛЕЗИ ПЁРСЕЛЛ ПАЛЕСТРИНА ПУЩАЕВ ПАВЛОВ ПЕТРАРКА ПЕВЦОВ ПАНЮШКИН ПЕТРЕНКО РАСПУТИН РЫБНИКОВ РАТУШИНСКАЯ РАЗУМОВСКИЙ РАХМАНИНОВ РАВЕЛЬ РАУШЕНБАХ РУБЛЕВ РЕВИЧ РУБЦОВ РАТНЕР РОСТРОПОВИЧ РОДНЯНСКАЯ СВИРИДОВ СЕДАКОВА СЛУЦКИЙ СОЛЖЕНИЦЫН СОЛОВЬЕВ СТЕБЛОВ СТУПКА СКАРЛАТТИ САРАСКИНА САРАСАТЕ СОЛОУХИН СТОГОВ СОКУРОВ СТРУВЕ СИКОРСКИЙ СУИНБЕРН САНАЕВ СИЛЬВЕСТРОВ СОНЬКИНА СИНЯЕВА СТЕПУН ТЮТЧЕВ ТУРОВЕРОВ ТАРКОВСКИЙ ТЕРАПИАНО ТРАУБЕРГ ТКАЧЕНКО ТИССО ТАВЕНЕР ТОЛКИН ТОЛСТОЙ ТУРГЕНЕВ ТАРКОВСКИЙ УЖАНКОВ УМИНСКИЙ ФУДЕЛЬ ФЕТ ФЕДОСЕЕВ ФИЛЛИПС ФРА ФИРСОВ ФАСТ ФЕДОТОВ ХОТИНЕНКО ХОМЯКОВ ХАМАТОВА ХУДИЕВ ХЕРСОНСКИЙ ХОРУЖИЙ ЦВЕТАЕВА ЦФАСМАН ЧАЛИКОВА ЧУРИКОВА ЧЕЙН ЧЕХОВ ЧЕСТЕРТОН ЧЕРНЯК ЧАВЧАВАДЗЕ ЧУХОНЦЕВ ЧАПНИН ЧАРСКАЯ ШЕВЧУК ШУБЕРТ ШУМАН ШМЕМАН ШНИТКЕ ШМИТТ ШМЕЛЕВ ШНОЛЬ ШПОЛЯНСКИЙ ШТАЙН ЭЛГАР ЭПШТЕЙН ЮРСКИЙ ЮДИНА ЯМЩИКОВ