О ПроектеАпологетикаНовый ЗаветЛитургияПроповедьГалереиМузыкальная коллекцияКонтакты

Алфавитный указатель:

АБВГ
ДЕЖЗ
ИКЛМ
НОПР
СТУФ
ХЦЧШ
ЩЭЮЯ


Все имена на сайте

Все имена на сайте

АВЕРИНЦЕВ Сергей Сергеевич
АДАМОВИЧ Георгий Викторович
АРАБОВ Юрий Николаевич
АРХАНГЕЛЬСКИЙ Александр Николаевич
АСТАФЬЕВ Виктор Петрович
АХМАТОВА Анна Андреевна
АХМАДУЛИНА Белла Ахатовна
АДЕЛЬГЕЙМ Павел Анатольевич (протоиерей)
АНТОНИЙ [Андрей Борисович Блум] (митрополит)
АЛЕШКОВСКИЙ Петр Маркович
АЛЛЕГРИ Грегорио
АЛЬБИНОНИ Томазо
АЛЬФОНС X Мудрый
АМВРОСИЙ Медиоланский
АФОНИНА Сайда Мунировна
АРОНЗОН Леонид Львович
АМИРЭДЖИБИ Чабуа Ираклиевич
АРТЕМЬЕВ Эдуард Николаевич
АЛДАШИН Михаил Владимирович
АНДЕРСЕН Ларисса Николаевна
АНДЕРСЕН Ханс Кристиан
АЛЛЕНОВА Ольга
АНФИЛОВ Глеб Иосафович
АПУХТИН Алексей Николаевич
АФАНАСЬЕВ Леонид Николаевич
АКСАКОВ Иван Сергеевич
АНУФРИЕВА Наталия Даниловна
АРЦЫБУШЕВ Алексей Петрович
АНСИМОВ Георгий Павлович
АДРИАНА (монахиня) [Наталия Владимировна Малышева]
АЛЬШАНСКАЯ Елена Леонидовна
АРХАНГЕЛЬСКАЯ Анна Валерьевна
АЛЕКСЕЕВ Анатолий Алексеевич
АРКАДЬЕВ Михаил Александрович
АЛЕКСАНДРОВ Кирилл Михайлович
АРБЕНИНА Диана Сергеевна
АРШАКЯН Лев (иерей)
АБЕЛЬ Карл Фридрих
АЛФЁРОВА Ксения Александровна
БАЛЬМОНТ Константин Дмитриевич
БУНИН Иван Алексеевич
БЕХТЕЕВ Сергей Сергеевич
БИТОВ Андрей Георгиевич
БОНДАРЧУК Алёна Сергеевна
БОРОДИН Леонид Иванович
БУЛГАКОВ Михаил Афанасьевич
БУТУСОВ Вячеслав Геннадьевич
БОНХЁФФЕР Дитрих
БЕРЕСТОВ Валентин Дмитриевич
БРУКНЕР Антон
БРАМС Иоганнес
БРУХ Макс
БЕЛОВ Алексей
БЕРДЯЕВ Николай Александрович
БЕРЕЗИН Владимир Александрович
БЕРНАНОС Жорж
БЕРОЕВ Егор Вадимович
БРЭГГ Уильям Генри
БУНДУР Олег Семёнович
БАЛАКИРЕВ Милий Алексеевич
БАХ Иоганн Себастьян
БЕТХОВЕН Людвиг ван
БОРОДИН Александр Порфирьевич
БАТАЛОВ Алексей Владимирович
БЕНЕВИЧ Григорий Исаакович
БИЗЕ Жорж
БРЕГВАДЗЕ Нани Георгиевна
БУЗНИК Михаил Христофорович
БОРИСОВ Александр Ильич (священник)
БЛОХ Карл
БУЛГАКОВ Артем
БЕГЛОВ Алексей Львович
БЕХТЕРЕВА Наталья Петровна
БЕРЯЗЕВ Владимир Алексееич
БУОНИНСЕНЬЯ Дуччо ди
БРОДСКИЙ Иосиф Александрович
БАКУЛИН Мирослав Юрьевич
БАСИНСКИЙ Павел Валерьевич
БУКСТЕХУДЕ Дитрих
БУЛГАКОВ Сергий Николаевич (священник)
БАТИЩЕВА Янина Генриховна
БИБЕР Генрих
БАРКЛИ Уильям
БЕРХИН Владимир
БОРИСОВ Николай Сергеевич
БУЛЫГИН Павел Петрович
БОРОВИКОВСКИЙ Александр Львович
БЫКОВ Дмитрий Львович
БАЛАЯН Елена Владимировна
БИККУЛОВА Алёна Алексеевна
БЕЛАНОВСКИЙ Юрий Сергеевич
БУРОВ Алексей Владимирович
БАХРЕВСКИЙ Владислав Анатольевич
БАШУТИН Борис Валерьевич
БЕРЕЗОВА Юлия
БАБЕНКО Алёна Олеговна
БУЦКО Юрий Маркович
БОЛДЫШЕВА Ирина Валентиновна
БАК Дмитрий Петрович
БЕЛЛ Роб
БИБИХИН Владимир Вениаминович
БАРТ Карл
БУДЯШЕК Ян
БАЙТОВ Николай Владимирович
БАТОВ Олег Анатольевич (протоиерей)
БЕНИНГ Симон
БАЛТРУШАЙТИС Юргис Казимирович
БЕЛЬСКИЙ Станислав
БЕЛОХВОСТОВА Юлия
БЕЖИН Леонид Евгеньевич
БИРЮКОВА Марина
БОЕВ Пётр Анатольевич (иерей)
БЫКОВ Василь Владимирович
ВАРЛАМОВ Алексей Николаевич
ВАСИЛЬЕВА Екатерина Сергеевна
ВОЛОШИН Максимилиан Александрович
ВЯЗЕМСКИЙ Юрий Павлович
ВАРЛЕЙ Наталья Владимировна
ВИВАЛЬДИ Антонио
ВО Ивлин
ВОРОПАЕВ Владимир Алексеевич
ВИСКОВ Антон Олегович
ВОЗНЕСЕНСКАЯ Юлия Николаевна
ВИШНЕВСКАЯ Галина Павловна
ВИЛЕНСКИЙ Семен Самуилович
ВАСИЛИЙ (епископ) [Владимир Михайлович Родзянко]
ВОЛКОВ Павел Владимирович
ВЕЙЛЬ Симона
ВОДОЛАЗКИН Евгений Германович
ВОЛОДИХИН Дмитрий Михайлович
ВЕЛИЧАНСКИЙ Александр Леонидович
ВОЛЧКОВ Сергей Валерьевич
ВАРСОНОФИЙ (архимандрит) [Павел Иванович Плиханков]
ВЕРТИНСКАЯ Анастасия Александровна
ВДОВИЧЕНКОВ Владимир Владимирович
ВАССА [Ларина] (инокиня)
ВИНОГРАДОВ Леонид
ВАСИН Вячеслав Георгиевич
ВАРАЕВ Максим Владимирович (священник)
ВИТАЛИ Джованни Баттиста
ВУЙЧИЧ Ник
ВОСКРЕСЕНСКИЙ Семен Николаевич
ВЕЛИКАНОВ Павел Иванович (протоиерей)
ВАСИЛЮК Фёдор Ефимович
ВИКТОРИЯ Томас Луис
ВАЙГЕЛЬ Валентин
ВАНЬЕ Жан
ВЛАДИМИРСКИЙ Леонид Викторович
ВЫРЫПАЕВ Иван Александрович
ВОЛФ Мирослав
ГОЛЕНИЩЕВ-КУТУЗОВ Арсений Аркадьевич
ГАЛАКТИОНОВА Вера Григорьевна
ГАЛИЧ Александр Аркадьевич
ГАЛКИН Борис Сергеевич
ГЕЙЗЕНБЕРГ Вернер
ГЕТМАНОВ Роман Николаевич
ГИППИУС Зинаида Николаевна
ГОБЗЕВА Ольга Фроловна [монахиня Ольга]
ГОГОЛЬ Николай Васильевич
ГРАНИН Даниил Александрович
ГУМИЛЁВ Николай Степанович
ГУСЬКОВ Алексей Геннадьевич
ГУРЦКАЯ Диана Гудаевна
ГАЛЬЦЕВА Рената Александровна
ГОРОДОВА Мария Александровна
ГАЛЬ Юрий Владимирович
ГЛИНКА Михаил Иванович
ГРАДОВА Екатерина Георгиевна
ГАЙДН Йозеф
ГЕНДЕЛЬ Георг Фридрих
ГЕРМАН Расслабленный
ГРИГ Эдвард
ГОРБОВСКИЙ Глеб Яковлевич
ГАЛУППИ Бальдассаре
ГЛЮК Кристоф
ГУРЕЦКИЙ Хенрик Миколай
ГУМАНОВА Ольга
ГЕРМАН Анна
ГРИЛИХЕС Леонид (священник)
ГРААФ Фредерика(Мария) де
ГОРДИН Яков Аркадьевич
ГЛИНКА Елизавета Петровна (Доктор Лиза)
ГУРБОЛИКОВ Владимир Александрович
ГРИЦ Илья Яковлевич
ГРЫМОВ Юрий Вячеславович
ГОРИЧЕВА Татьяна Михайловна
ГВАРДИНИ Романо
ГУБАЙДУЛИНА София Асгатовна
ГОЛЬДШТЕЙН Дмитрий Витальевич
ГОРЮШКИН-СОРОКОПУДОВ Иван Силыч
ГРЕЧКО Георгий Михайлович
ГРИМБЛИТ Татьяна Николаевна
ГОРБАНЕВСКАЯ Наталья Евгеньевна
ГРИБ Андрей Анатольевич
ГОЛОВКОВА Лидия Алексеевна
ГАСЛОВ Игорь Владимирович
ГОДИНЕР Анна Вацлавовна
ГЕРЦЫК Аделаида Казимировна
ГНЕЗДИЛОВ Андрей Владимирович
ГУТНЕР Григорий Борисович
ГАРКАВИ Дмитрий Валентинович
ГОРОДЕЦКАЯ Надежда Даниловна
ГУПАЛО Георгий Михайлович
ГЕ Николай Николаевич
ГАЛИК Либор Серафим (священник)
ГЕЗАЛОВ Александр Самедович
ГЕНИСАРЕТСКИЙ Олег Игоревич
ГЕОРГИЙ [Жорж Ходр] (митрополит)
ГИППЕНРЕЙТЕР Юлия Борисовна
ГРЕБЕНЩИКОВ Борис Борисович
ГРАММАТИКОВ Владимир Александрович
ГУЛЯЕВ Георгий Анатольевич (протоиерей)
ГУМЕРОВА Анна Леонидовна
ГОРОДНИЦКИЙ Александр Моисеевич
ГИОРГОБИАНИ Давид
ГОЛЬЦМАН Ян Янович
ГАНДЛЕВСКИЙ Сергей Маркович
ГЕНИЕВА Екатерина Юрьевна
ГЛУХОВСКИЙ Дмитрий Алексеевич
ГРУНИН Юрий Васильевич
ДЮЖЕВ Дмитрий Петрович
ДОРЕ Гюстав
ДЕМЕНТЬЕВ Андрей Дмитриевич
ДЕСНИЦКИЙ Андрей Сергеевич
ДОВЛАТОВ Сергей Донатович
ДОСТОЕВСКИЙ Фёдор Михайлович
ДРУЦЭ Ион
ДИКИНСОН Эмили
ДЕБЮССИ Клод
ДВОРЖАК Антонин
ДАРГОМЫЖСКИЙ Александр Сергеевич
ДОНН Джон
ДВОРКИН Александр Леонидович
ДУНАЕВ Михаил Михайлович
ДАНИЛОВА Анна Александровна
ДЖОТТО ди Бондоне
ДИОДОРОВ Борис Аркадьевич
ДЬЯЧКОВ Александр Андреевич
ДЖЕССЕН Джианна
ДЖАБРАИЛОВА Мадлен Расмиевна
ДРОЗДОВ Николай Николаевич
ДАНИЛОВ Дмитрий Алексеевич
ДИМИТРИЙ (иеромонах) [Михаил Сергеевич Першин]
ДИККЕНС Чарльз
ДОРОНИНА Татьяна Васильевна
ДЕНИСОВ Эдисон Васильевич
ДАНИЛОВ Анатолий Евгеньевич
ДАНИЛОВА Юлия
ДОРМАН Елена Юрьевна
ДРАГУНСКИЙ Денис Викторович
ДУДЧЕНКО Андрей (протоиерей)
ДЕГЕН Ион Лазаревич
ЕСАУЛОВ Иван Андреевич
ЕМЕЛЬЯНЕНКО Федор Владимирович
ЕЛЬЧАНИНОВ Александр Викторович (священник)
ЕГЕРШТЕТТЕР Франц
ЖИРМУНСКАЯ Тамара Александровна
ЖУКОВСКИЙ Василий Андреевич
ЖИДКОВ Юрий Борисович
ЖУРИНСКАЯ Марина Андреевна
ЖИЛЬСОН Этьен Анри
ЖИЛЛЕ Лев (архимандрит)
ЖИВОВ Виктор Маркович
ЖАДОВСКАЯ Юлия Валериановна
ЖИГУЛИН Анатолий Владимирович
ЖЕЛЯБИН-НЕЖИНСКИЙ Олег
ЖИРАР Рене
ЗАЛОТУХА Валерий Александрович
ЗОЛОТУССКИЙ Игорь Петрович
ЗУБОВ Андрей Борисович
ЗАНУССИ Кшиштоф
ЗВЯГИНЦЕВ Андрей Петрович
ЗАХАРОВ Марк Анатольевич
ЗОРИН Александр Иванович
ЗАХАРЧЕНКО Виктор Гаврилович
ЗЕЛИНСКАЯ Елена Константиновна
ЗАБОЛОЦКИЙ Николай Алексеевич
ЗОЛОТОВ Андрей
ЗОЛОТОВ Андрей Андреевич
ЗАБЕЖИНСКИЙ Илья Аронович
ЗАЙЦЕВ Андрей
ЗОЛОТУХИН Денис Валерьевич (священник)
ЗАЙЦЕВА Татьяна
ЗОЛЛИ Исраэль
ЗЕЛИНСКИЙ Владимир Корнелиевич (протоиерей)
ЗОБИН Григорий Соломонович
ИВАНОВ Вячеслав Иванович
ИСКАНДЕР Фазиль Абдулович
ИВАНОВ Георгий Владимирович
ИЛЬИН Владимир Адольфович
ИГНАТОВА Елена Алексеевна
ИЛАРИОН (митрополит) [Григорий Валериевич Алфеев]
ИАННУАРИЙ (архимандрит) [Дмитрий Яковлевич Ивлев]
ИЛЬЯШЕНКО Александр Сергеевич (священник)
ИЛЬИН Иван Александрович
ИЛЬКАЕВ Радий Иванович
ИВАНОВ Вячеслав Всеволодович
КОНАЧЕВА Светлана Александровна
КАБАКОВ Александр Абрамович
КАБЫШ Инна Александровна
КАРАХАН Лев Маратович
КИБИРОВ Тимур Юрьевич
КИНЧЕВ Константин Евгеньевич
КОЗЛОВ Иван Иванович
КОЛЛИНЗ Френсис Селлерс
КОНЮХОВ Фёдор Филлипович (диакон)
КОПЕРНИК Николай
КУБЛАНОВСКИЙ Юрий Михайлович
КУРБАТОВ Валентин Яковлевич
КУСТУРИЦА Эмир
КУЧЕРСКАЯ Майя Александровна
КУШНЕР Александр Семенович
КАПЛАН Виталий Маркович
КУРАЕВ Андрей Вячеславович (протодиакон)
КОРМУХИНА Ольга Борисовна
КУХИНКЕ Норберт
КУПЧЕНКО Ирина Петровна
КЛОДЕЛЬ Поль
КОЗЛОВ Максим Евгеньевич (священник)
КАЛИННИКОВ Василий Сергеевич
КОРЕЛЛИ Арканджело
КАРОЛЬСФЕЛЬД Юлиус
КИРИЛЛОВА Ксения
КЕКОВА Светлана Васильевна
КОРЖАВИН Наум Моисеевич
КРЮЧКОВ Павел Михайлович
КРУГЛОВ Сергий Геннадьевич (священник)
КРАВЦОВ Константин Павлович (священник)
КНАЙФЕЛЬ Александр Аронович
КИКТЕНКО Вячеслав Вячеславович
КУРЕНТЗИС Теодор
КЫРЛЕЖЕВ Александр Иванович
КОШЕЛЕВ Николай Андреевич
КЮИ Цезарь Антонович
КОРЧАК Януш
КЛОДТ Евгений Георгиевич
КРАСНИКОВА Ольга Михайловна
КОРОЛЕНКО Псой
КЬЕРКЕГОР Серен
КОВАЛЬДЖИ Владимир
КОВАЛЬДЖИ Кирилл Владимирович
КОРИНФСКИЙ Аполлон Аполлонович
КЮХЕЛЬБЕКЕР Вильгельм Карлович
КОЗЛОВСКИЙ Иван Семёнович
КАРПОВ Сергей Павлович
КАМБУРОВА Елена Антоновна
КРАСИЛЬНИКОВ Сергей Александрович
КОПЕЙКИН Кирилл (протоиерей)
КАЛЕДА Кирилл Глебович (протоиерей)
КРАСНОВА Татьяна Викторовна
КРИВОШЕИНА Ксения Игоревна
КОТОВ Андрей Николаевич
КОРНОУХОВ Александр Давыдович
КЛЮКИНА Ольга Петровна
КАССИЯ
КРАВЕЦ Сергей Леонидович
КАЗАРНОВСКАЯ Любовь Юрьевна
КРАВЕЦКИЙ Александр Геннадьевич
КРИВУЛИН Виктор Борисович
КОСТЮКОВ Леонид Владимирович
КЛЕМАН Оливье
КУКИН Михаил Юрьевич
КОНАНОС Андрей (архимандрит)
КИРИЛЛОВ Игорь Леонидович
КАЛЛИСТ [Тимоти Уэр ] (митрополит)
КРИВОШЕИН Никита Игоревич
КИТНИС Тимофей
КИНДИНОВ Евгений Арсеньевич
КЛИМОВ Дмирий (протоиерей)
КОЗЫРЕВ Алексей Павлович
КУПРИЯНОВ Борис Леонидович (протоиерей)
КОКИН Илья Анатольевич (диакон)
КНЯЗЕВ Евгений Владимирович
КРАПИВИН Владислав Петрович
КЕННЕТ Клаус
КОЛОНИЦКИЙ Борис Иванович
ЛИЕПА Илзе
ЛИПКИН Семён Израилевич
ЛЮБОЕВИЧ Дивна
ЛОПАТКИНА Ульяна Вячеславовна
ЛОШИЦ Юрий Михайлович
ЛЕВИТАНСКИЙ Юрий Давыдович
ЛЕРМОНТОВ Михаил Юрьевич
ЛУНГИН Павел Семенович
ЛЬЮИС Клайв Стейплз
ЛУКЬЯНОВА Ирина Владимировна
ЛИСНЯНСКАЯ Инна Львовна
ЛЕГОЙДА Владимир Романович
ЛЮБИМОВ Илья Петрович
ЛОКАТЕЛЛИ Пьетро
ЛЮБАК Анри де
ЛАЛО Эдуар
ЛЕОНОВ Андрей Евгеньевич
ЛОСЕВА Наталья Геннадьевна
ЛИЕПА Андрис Марисович
ЛЯДОВ Анатолий Константинович
ЛАРШЕ Жан-Клод
ЛОСЕВ Алексей Федорович
ЛИСТ Ференц
ЛЮЛЛИ Жан-Батист
ЛЕГА Виктор Петрович
ЛОБАНОВ Валерий Витальевич
ЛЮБИМОВ Борис Николаевич
ЛЕВШЕНКО Борис Трифонович (священник)
ЛОРГУС Андрей Вадимович (священник)
ЛАССО Орландо
ЛЮБИЧ Кьяра
ЛУЧЕНКО Ксения Валерьевна
ЛЮБШИН Станислав Андреевич
ЛЕОНОВ Евгений Павлович
ЛАВЛЕНЦЕВ Игорь Вячеславович
ЛЮДОГОВСКИЙ Феодор (иерей)
ЛЮБИМОВ Григорий Александрович
ЛАВРОВ Владимир Михайлович
ЛЕОНОВИЧ Владимир Николаевич
ЛОПУШАНСКИЙ Константин Сергеевич
ЛИТВИНОВ Александр Михайлович
ЛУЧКО Клара Степановна
ЛАВДАНСКИЙ Александр Александрович
ЛОБЬЕ де Патрик
ЛАШКОВА Вера Иосифовна
ЛИПОВКИНА Татьяна
ЛОРЕНЦЕТТИ Амброджо
ЛОТТИ Антонио
ЛУКИН Павел Владимирович
ЛАШИН Емилиан Владимирович
МАЙКОВ Апполон Николаевич
МАКДОНАЛЬД Джордж
МАКОВЕЦКИЙ Сергей Васильевич
МАКОВСКИЙ Сергей Константинович
МАКСИМОВ Андрей Маркович
МАМОНОВ Пётр Николаевич
МАНДЕЛЬШТАМ Осип Эмильевич
МИНИН Владимир Николаевич
МИРОНОВ Евгений Витальевич
МОТЫЛЬ Владимир Яковлевич
МУРАВЬЕВА Ирина Вадимовна
МИЛЛИКЕН Роберт Эндрюс
МЮРРЕЙ Джозеф Эдвард
МАРКОНИ Гульельмо
МАТОРИН Владимир Анатольевич
МЕДУШЕВСКИЙ Вячеслав Вячеславович
МОРИАК Франсуа
МАРТЫНОВ Владимир Иванович
МЕНДЕЛЬСОН Феликс
МИРОНОВА Мария Андреевна
МАЛЕР Густав
МУСОРГСКИЙ Модест Петрович
МОЦАРТ Вольфганг Амадей
МАНФРЕДИНИ Франческо Онофрио
МИХАЙЛОВА Марина Валентиновна
МЕНЬ Александр (протоиерей)
МИХАЙЛОВ Александр Николаевич
МЕРЗЛИКИН Андрей Ильич
МАССНЕ Жюль
МАРЧЕЛЛО Алессандро
МАКИН Андрей Сергеевич
МАШО Гийом де
МАХНАЧ Владимир Леонидович
МАШЕГОВ Алексей
МЕРКЕЛЬ Ангела
МЕЛАМЕД Игорь Сунерович
МОНТИ Витторио
МИЛЛЕР Лариса Емельяновна
МОЖЕГОВ Владимир
МАКАРСКИЙ Антон Александрович
МАКАРИЙ (иеромонах) [Марк Симонович Маркиш]
МИТРОФАНОВ Георгий Николаевич (священник)
МОЩЕНКО Владимир Николаевич
МОГУТИН Юрий Николаевич
МИНДАДЗЕ Александр Анатольевич
МЕЛЬНИКОВА Анастасия Рюриковна
МИКИТА Андрей Иштванович
МАТВИЕНКО Игорь Игоревич
МЕЖЕНИНА Лариса Николаевна
МАРИЯ (монахиня) [Елизавета Юрьевна Пиленко]
МИРСКИЙ Георгий Ильич
МАЛАХОВА Лилия
МАРКИНА Надежда Константиновна
МОЛЧАНОВ Владимир Кириллович
МАГГЕРИДЖ Малькольм
МЕЛЛО Альберто
МОРОЗОВ Александр Олегович
МАКНОТОН Джон
МЕЕРСОН Ольга
МЕЕРСОН-АКСЕНОВ Михаил Георгиевич (протоиерей)
МИТРОФАНОВА Алла Сергеевна
МЕНЬШОВА Юлия Владимировна
МАЗЫРИН Александр (иерей)
МУРАВЬЁВ Алексей Владимирович
МАЛЬЦЕВА Надежда Елизаровна
МАГИД Сергей Яковлевич
МАРЕ Марен
МИРОНЕНКО Сергей Владимирович
НАРЕКАЦИ Григор
НЕКРАСОВ Николай Алексеевич
НЕПОМНЯЩИЙ Валентин Семенович
НИКОЛАЕВ Юрий Александрович
НИКОЛАЕВА Олеся Александровна
НЬЮТОН Исаак
НИКОЛАЙ [ Никола Велимирович ] (епископ)
НОРШТЕЙН Юрий Борисович
НЕГАТУРОВ Вадим Витальевич
НЕСТЕРЕНКО Евгений Евгеньевич
НОВИКОВ Денис Геннадьевич
НЕЖДАНОВ Владимир Васильевич (священник)
НЕСТЕРЕНКО Василий Игоревич
НЕКТАРИЙ (игумен) [Родион Сергеевич Морозов]
НАДСОН Семён Яковлевич
НИКИТИН Иван Саввич
НИКОЛАЙ [Николай Хаджиниколау] (митрополит)
НАЗАРОВ Александр Владимирович
НИВА Жорж
НИШНИАНИДЗЕ Шота Георгиевич
НИКУЛИН Николай Николаевич
ОКУДЖАВА Булат Шалвович
ОСИПОВ Алексей Ильич
ОРЕХОВ Дмитрий Сергеевич
ОРЛОВА Василина Александровна
ОСТРОУМОВА Ольга Михайловна
ОЦУП Николай Авдеевич
ОГОРОДНИКОВ Александр Иоильевич
ОБОЛДИНА Инга Петровна
ОХАПКИН Олег Александрович
ОРЕХАНОВ Георгий Леонидович (протоиерей)
ПАНТЕЛЕЕВ Леонид
ПАСКАЛЬ Блез
ПАСТЕР Луи
ПАСТЕРНАК Борис Леонидович
ПИРОГОВ Николай Иванович
ПЛАНК Макс
ПЛЕЩЕЕВ Алексей Николаевич
ПОГУДИН Олег Евгеньевич
ПОЛОНСКИЙ Яков Петрович
ПОЛЯКОВА Надежда Михайловна
ПОЛЯНСКАЯ Екатерина Владимировна
ПРОШКИН Александр Анатольевич
ПУШКИН Александр Сергеевич
ПАВЛОВИЧ Надежда Александровна
ПЕГИ Шарль
ПРОКОФЬЕВА Софья Леонидовна
ПЕТРОВА Татьяна Юрьевна
ПЯРТ Арво
ПОЛЕНОВ Василий Дмитриевич
ПЕРГОЛЕЗИ Джованни
ПЁРСЕЛЛ Генри
ПАЛЕСТРИНА Джованни Пьерлуиджи
ПЕТР (игумен) [Валентин Андреевич Мещеринов]
ПУЩАЕВ Юрий Владимирович
ПУЗАКОВ Алексей Александрович
ПАВЛОВ Олег Олегович
ПРОСКУРИНА Светлана Николаевна
ПАНИЧ Светлана Михайловна
ПЕЛИКАН Ярослав
ПОЛИКАНИНА Валентина Петровна
ПЬЕЦУХ Вячеслав Алексеевич
ПЕТРАРКА Франческо
ПУСТОВАЯ Валерия Ефимовна
ПЕВЦОВ Дмитрий Анатольевич
ПАНЮШКИН Валерий Валерьевич
ПОЗДНЯЕВА Кира
ПИВОВАРОВ Юрий Сергеевич
ПОРОШИНА Мария Михайловна
ПЕТРЕНКО Алексей Васильевич
ПАРРАВИЧИНИ Эльвира
ПРЕЛОВСКИЙ Анатолий Васильевич
ПАНТЕЛЕИМОН [Аркадий Викторович Шатов] (епископ)
ПРЕКУП Игорь (священник)
ПЕТРАНОВСКАЯ Людмила Владимировна
ПОДОБЕДОВА Ольга Ильинична
ПОПОВА Ольга Сигизмундовна
ПАРФЕНОВ Филипп (священник)
ПЛОТКИНА Алла Григорьевна
ПАРХОМЕНКО Сергей Борисович
ПАЗЕНКО Егор Станиславович
ПРОХОРОВА Ирина Дмитриевна
ПАГЫН Сергей Анатольевич
РАСПУТИН Валентин Григорьевич
РОМАНОВ Константин Константинович (КР)
РЫБНИКОВ Алексей Львович
РАТУШИНСКАЯ Ирина Борисовна
РОСС Рональд
РАНЦАНЕ Анна
РАЗУМОВСКИЙ Феликс Вельевич
РАХМАНИНОВ Сергей Васильевич
РАВЕЛЬ Морис
РАУШЕНБАХ Борис Викторович
РУБЛЕВ Андрей
РИМСКИЙ-КОРСАКОВ Николай Андреевич
РЕВИЧ Александр Михайлович
РУБЦОВ Николай Михайлович
РАТНЕР Лилия Николаевна
РОСТРОПОВИЧ Мстислав Леопольдович
РОГИНСКИЙ Арсений Борисович
РОЗЕНБЛЮМ Константин Витольд
РЕШЕТОВ Алексей Леонидович
РОГОВЦЕВА Ада Николаевна
РЫЖЕНКО Павел Викторович
РОДНЯНСКАЯ Ирина Бенционовна
РИЛЬКЕ Райнер Мария
РОШЕ Константин Константинович
РАКИТИН Александр Анатольевич
РОМАНЕНКО Татьяна Анатольевна
РЯШЕНЦЕВ Юрий Евгеньевич
РАЗУМОВ Анатолий Яковлевич
РУЛИНСКИЙ Василий Васильевич
СВИРИДОВ Георгий Васильевич
СЕДАКОВА Ольга Александровна
СЛУЦКИЙ Борис Абрамович
СМОКТУНОВСКИЙ Иннокентий Михайлович
СОЛЖЕНИЦЫН Александрович Исаевич
СОЛОВЬЕВ Владимир Сергеевич
СОЛОДОВНИКОВ Александр Александрович
СТЕБЛОВ Евгений Юрьевич
СТУПКА Богдан Сильвестрович
СОКОЛОВ-МИТРИЧ Дмитрий Владимирович
СМОЛЛИ Ричард
СЭЙЕРС Дороти
СМОЛЬЯНИНОВА Евгения Валерьевна
СТЕПАНОВ Юрий Константинович
СИМОНОВ Константин Михайлович
СМОЛЬЯНИНОВ Артур Сергеевич
СЕДОВ Константин Сергеевич
СОПРОВСКИЙ Александр Александрович
СКАРЛАТТИ Алессандро
САРАСКИНА Людмила Ивановна
САМОЙЛОВ Давид Самуилович
САРАСАТЕ Пабло
СТРАДЕЛЛА Алессандро
СУРОВА Людмила Васильевна
СЛУЧЕВСКИЙ Николай Владимирович
СОКОЛОВ Александр Михайлович
СОЛОУХИН Владимир Алексеевич
СТОГОВ Илья Юрьевич
СЕН-САНС Камиль
СОКУРОВ Александр Николаевич
СТРУВЕ Никита Алексеевич
СОЛЖЕНИЦЫН Игнат Александрович
СИКОРСКИЙ Игорь Иванович
СУИНБЕРН Ричард
САВВА (Мажуко) архимандрит
САНАЕВ Павел Владимирович
СИЛЬВЕСТРОВ Валентин Васильевич
СТЕФАНОВИЧ Николай Владимирович
СОНЬКИНА Анна Александровна
СИНЯЕВА Ольга
СОЛОНИЦЫН Алексей Алексеевич
САЛИМОН Владимир Иванович
СВЕТОЗАРСКИЙ Алексей Константинович
СКУРАТ Константин Ефимович
СВЕШНИКОВА Мария Владиславовна
СЕНЬЧУКОВА Мария Сергеевна [ инокиня Евгения ]
СЕЛЕЗНЁВ Михаил Георгиевич
САВЧЕНКО Николай (священник)
СПИВАКОВСКИЙ Павел Евсеевич
САДОВНИКОВА Елена Юрьевна
СЕН-ЖОРЖ Жозеф
СУДАРИКОВ Виктор Андреевич
САММАРТИНИ Джованни Баттиста
САНДЕРС Скип и Гвен
СКВОРЦОВ Ярослав Львович
СТЕПАНОВА Мария Михайловна
САРАБЬЯНОВ Владимир Дмитриевич
СЛАДКОВ Дмитрий Владимирович
СТОРОЖЕВА Вера Михайловна
СИГОВ Константин Борисович
СТЕПУН Фёдор Августович
СЕНДЕРОВ Валерий Анатольевич
СВЕЛИНК Ян
СТЕРЖАКОВ Владимир Александрович
СТРУКОВА Алиса
СУХИХ Игорь Николаевич
ТЮТЧЕВ Фёдор Иванович
ТУРОВЕРОВ Николай Николаевич
ТАРКОВСКИЙ Михаил Александрович
ТЕРАПИАНО Юрий Константинович
ТОНУНЦ Елена Константиновна
ТРАУБЕРГ Наталья Леонидовна
ТАУНС Чарльз
ТОКМАКОВ Лев Алексеевич
ТКАЧЕНКО Александр
ТЕУНИКОВА Юлия Александровна
ТАРТИНИ Джузеппе
ТИССО Джеймс
ТРОШИН Валерий Владимирович
ТАХО-ГОДИ Аза (Наталья) Алибековна
ТАВЕНЕР Джон
ТОЛКИН Джон Рональд Руэл
ТРАНСТРЁМЕР Тумас
ТАРИВЕРДИЕВ Микаэл Леонович
ТЕПЛИЦКИЙ Виктор (протоиерей)
ТРОСТНИКОВА Елена Викторовна
ТОЛСТОЙ Алексей Константинович
ТУРГЕНЕВ Иван Сергеевич
ТЕПЛЯКОВ Виктор Григорьевич
ТИМОФЕЕВ Александр (священник)
ТИРИ Жан-Франсуа
ТАРКОВСКИЙ Арсений Александрович
ТЕЙЛОР Чарльз
ТАРАСОВ Аркадий Евгеньевич
ТЕРСТЕГЕН Герхард
ТАЛАШКО Владимир Дмитриевич
ТУРОВА Варвара
УЖАНКОВ Александр Николаевич
УОЛД Джордж
УМИНСКИЙ Алексей (священник)
УСПЕНСКИЙ Михаил Глебович
УЗЛАНЕР Дмитрий
УГЛОВ Николай Владимирович
УСПЕНСКИЙ Федор Борисович
УЛИЦКАЯ Людмила Евгеньевна
ФУДЕЛЬ Сергей Иосифович
ФЕТ Афанасий Афанасьевич
ФЕДОСЕЕВ Владимир Иванович
ФИЛЛИПС Уильям
ФРА БЕАТО АНДЖЕЛИКО
ФРАНК Семён Людвигович
ФИРСОВ Сергей Львович
ФЕСТЮЖЬЕР Андре-Жан
ФАСТ Геннадий (священник)
ФОРЕСТ Джим
ФЕОДОРИТ (иеродиакон) [Сергей Валентинович Сеньчуков]
ФОФАНОВ Константин Михайлович
ФЕДОТОВ Георгий Петрович
ФРАНКЛ Виктор
ФЛАМ Людмила Сергеевна
ФЛОРОВСКИЙ Георгий Васильевич (протоиерей)
ФОМИН Игорь (протоиерей)
ФИЛАТОВ Леонид Алексеевич
ФЕДЕРМЕССЕР Анна Константиновна
ХОТИНЕНКО Владимир Иванович
ХОМЯКОВ Алексей Степанович
ХОДАСЕВИЧ Владислав Фелицианович
ХАМАТОВА Чулпан Наилевна
ХАБЬЯНОВИЧ-ДЖУРОВИЧ Лиляна
ХУДИЕВ Сергей Львович
ХЕРСОНСКИЙ Борис Григорьевич
ХИЛЬДЕГАРДА Бингенская
ХОРУЖИЙ Сергей Сергеевич
ХЛЕБНИКОВ Олег Никитьевич
ХЕТАГУРОВ Коста Леванович
ХОРИНЯК Алевтина Петровна
ХЛЕВНЮК Олег Витальевич
ХИЛЛМАН Кристофер
ХОПКО Фома Иванович (протопресвитер)
ЦИПКО Александр Сергеевич
ЦВЕТАЕВА Анастасия Ивановна
ЦФАСМАН Михаил Анатольевич
ЦВЕЛИК Алексей Михайлович
ЦЫПИН Владислав Александрович (протоиерей)
ЧАЛИКОВА Галина Владленовна
ЧУРИКОВА Инна Михайловна
ЧЕРЕНКОВ Федор Федорович
ЧЕЙН Эрнст
ЧАЙКОВСКАЯ Елена Анатольевна
ЧЕХОВ Антон Павлович
ЧЕСТЕРТОН Гилберт
ЧЕРНЯК Андрей Иосифович
ЧЕРНИКОВА Татьяна Васильевна
ЧИЧИБАБИН Борис Алексеевич
ЧИСТЯКОВ Георгий Петрович (священник)
ЧЕРКАСОВА Елена Игоревна
ЧАВЧАВАДЗЕ Елена Николаевна
ЧУХОНЦЕВ Олег Григорьевич
ЧАВЧАВАДЗЕ Зураб Михайлович
ЧАПНИН Сергей Валерьевич
ЧАРСКАЯ Лидия Алексеевна
ЧЕРНЫХ Наталия Борисовна
ЧИМАБУЭ Ченни ди Пепо
ЧУКОВСКАЯ Елена Цезаревна
ЧЕЙГИН Петр Николаевич
ШЕМЯКИН Михаил Михайлович
ШЕВЧУК Юрий Юлианович
ШАНГИН Никита Генович
ШИРАЛИ Виктор Гейдарович
ШАВЛОВ Артур
ШЕВАРОВ Дмитрий Геннадьевич
ШУБЕРТ Франц
ШУМАН Роберт
ШМЕМАН Александр Дмитриевич (священник)
ШНИТКЕ Альфред Гарриевич
ШМИТТ Эрик-Эммануэль
ШАТАЛОВА Соня
ШАГИН Дмитрий Владимирович
ШУЛЬЧЕВА-ДЖАРМАН Ольга Александровна
ШТЕЙН Ася Владимировна
ШМЕЛЕВ Иван Сергеевич
ШНОЛЬ Дмитрий Эммануилович
ШАЦКОВ Андрей Владиславович
ШЕСТИНСКИЙ Олег Николаевич
ШВАРЦ Елена Андреевна
ШИК Елизавета Михайловна
ШИЛОВА Ольга
ШПОЛЯНСКИЙ Михаил (протоиерей)
ШМАИНА-ВЕЛИКАНОВА Анна Ильинична
ШВЕД Дмитрий Иванович
ШЛЯХТИН Роман
ШМИДТ Вильям Владимирович
ШТАЙН Эдит
ШОСТАКОВИЧ Дмитрий Дмитриевич
ШМЕЛЁВ Алексей Дмитриевич
ШНУРОВ Константин Сергеевич
ШОРОХОВА Татьяна Сергеевна
ШАУБ Игорь Юрьевич
ЩЕПЕНКО Михаил Григорьевич
ЭЛИОТ Томас Стернз
ЭКЛС Джон
ЭЛГАР Эдуард
ЭЛИТИС Одиссеас
ЭППЛЕ Николай Владимирович
ЭПШТЕЙН Михаил Наумович
ЭГГЕРТ Константин Петрович
ЭЛЬ ГРЕКО
ЭДЕЛЬШТЕЙН Георгий (протоиерей)
ЮРСКИЙ Сергей Юрьевич
ЮРЧИХИН Фёдор Николаевич
ЮДИНА Мария Вениаминовна
ЮРЕВИЧ Андрей (протоиерей)
ЮРЕВИЧ Ольга
ЯМЩИКОВ Савва Васильевич
ЯЗЫКОВА Ирина Константиновна
ЯКОВЛЕВ Антон Юрьевич
ЯМБУРГ Евгений Александрович
ЯННАРАС Христос
ЯРОВ Сергей Викторович

Рекомендуем

Абсолютная жертва Голгофы "Даже если Нарнии нет..." Вера без привилегий С любимыми не разводитесь Двери ада заперты изнутри Расцерковление Технический христианин Мифы сексуального просвещения Последие Времена Нисхождение во ад Христианство и культура Что делать с духом уныния? Что такое вера? Цена Победы Сироты напоказ Ты не один! Про ад и смерть Основная форма человечности Сложный человек как цель Оправдание веры Истина православия Зачем постился Христос? Жизнь за гробом Моя судьба Родина там, где тебя любят Не подавляйте боли разлуки Дом нетерпимости Сучок в чужом глазу Необразцовая семья Демонская твердыня Русский грех и русское спасение Кто мы? История моего заключения Мученик - означает "свидетель" Почему я перешла в православие Всех ли вывел из ада Христос? Что дало России православное христианство Право на мракобесие Если тебя обидели, бросили, предали В больничной палате Мадонна из метро Болезнь и религия Страна не упырей "Я был болен..." Совесть От виртуального христианства к реальному Картина мира Почему мои дети ходят в Церковь Божья любовь в псалмах Благая Весть Серебро Господа моего Каждый человек незаменим О судьбах человеческих "Вера - дело сердца" Антирелигиозная религия Пятнадцать вопросов атеистов Христианская жизнь как сверхприродная Можно и нужно об этом говорить Логика троичности "Душа разорвана..." Ecce Homo "Я дитя неверия и сомнения..." Мир, полный добра Крестик в пыли Все впереди Пасхальные письма Как жить с диагнозом Слишком поздно О страхе исповедания веры Единство несоединимого Убитая совесть Об антихристовом добре Чему учит смерть? Из истории русского сопротивления Религиозность Пушкина Тем, кто потерял смысл жизни Свет Церкви Рай и ад О Чудесах Книга Иова Светлой памяти Кровь мучеников есть семя Церкви Теология от первого лица Смысл удивления Начало света Как рассказать о вере? Право на красоту Любовь и пустота Осень жизни



Версия для печати

ЖИВОВ Виктор Маркович ( 1945 - 2013 )

Интервью   |   Статьи
ЖИВОВ Виктор Маркович

Виктор Маркович Живов родился в Москве в 1945 году, сын переводчика и литературоведа Марка Живова. Окончил Отделение структурной и прикладной лингвистики филологического факультета МГУ. Занимался структурной типологией языков и фонологией; кандидатская диссертация «Типологический анализ синтагматического функционирования признака звонкости» защищена в 1977 году.



С середины 1970-х гг. основная область научных интересов В. М. Живова — история русского литературного языка в её внешних (культурная и языковая ситуация) и внутренних (историческая морфология, орфография) аспектах, в особенности — роль церковнославянской традиции на разных этапах развития русского литературного языка. В работах по орфографии ранних восточнославянских письменных памятников реконструирутся основные правила, которыми руководствовались писцы при копировании церковнославянских текстов, исследуются проблемы орфографической нормы. В. М. Живов развивает здесь концепцию Н. Н. Дурново; им подготовлено новое издание работ Дурново по истории русского языка.

Ряд работ посвящён истории русского языка и культуры в XVIII веке: докторская диссертация 1992 г. «Лингвистические теории и языковая практика в истории русского литературного языка XVIII века», монографии 1990 и 1996 гг. Кроме того, труды по истории древнерусской литературы, истории русской литературы XVIII века; новое издание ранних работ Г. А. Гуковского по истории русской поэзии XVIII века.

Источник: ВИКИПЕДИЯ Свободная энциклопедия   
.


Виктор Маркович ЖИВОВ: интервью

Виктор Маркович ЖИВОВ (1945 - 2013) - филолог, специалист в области истории русского языка, литературы и культуры. Доктор филологических наук, профессор МГУ и Отделения славянских языков и литератур Калифорнийского университета в Беркли, заместитель директора Института русского языка им. В. В. Виноградова РАН, заведующий сектором истории русского литературного языка: Видео  | Статьи  .

Виктор ЖИВОВ: О ЕВАНГЕЛИИ В СОВЕТСКИХ ХРЕСТОМАТИЯХ, НЕОФИТСТВЕ И СИМПАТИЧНЫХ 90-Х

Чем американские студенты-филологи отличаются от русских? Каково было заниматься древнерусской литературой «без православия» в советские годы? Стоит ли переводить богослужение на современный язык? На эти и другие вопросы Правмира ответил доктор филологических наук, заведующий сектором истории русского литературного языка Института русского языка РАН, специалист по истории русской культуры Виктор Маркович Живов.

Неприветливая сталинская эпоха

- Родился я в 1945 году. Мы жили в коммунальной квартире в Большом Козихинском переулке - мои родители поселились там незадолго до войны. Я жил с папой, мамой и моей старшей сестрой - дочерью папы от первого брака. Она была старше меня на 20 лет, относилась ко мне как к сыну. Мы очень дружили на протяжении всей нашей общей жизни (она уже умерла).

Отец был литератором. В это время он писал свою большую книгу о Мицкевиче, зарабатывал деньги переводами с польского. Жизнь была довольно трудной: сталинская эпоха неприветлива.

- Повлияло ли на Ваш выбор профессии то, что Ваш отец был литератором?
- Сложно сказать. У меня были пусть небольшие, но всё-таки способности к математике. Я хотел ею заниматься, даже думал о том, чтобы поступать на механико-математический факультет. Но при том, что я очень любил математику, я терпеть не мог физику — с ней у меня всегда были сложности, и это не давало мне пути на тот же мехмат. И тут незадолго перед тем, как я кончил школу, открылось отделение структурной и прикладной лингвистики на филологическом факультете, где математика была нужна, а физики совершенно не было. Меня это очень заинтересовало, и я туда поступил.

Там, где не нужна физика

В литературной части филфак был очень тоскливым — было мало хороших профессоров. А лингвистика в этот период процветала — вероятно, до середины 70-х гг. Кроме того, можно было ходить не только на обязательные курсы, но и на множество спецкурсов. Я слушал арабский язык у Зализняка, индоевропеистику у Иллича-Свитыча, было много всего интересного и замечательного.

Ни Михаил Леонович Гаспаров, ни Сергей Сергеевич Аверинцев на филфаке не преподавали, хотя они кончили филфак. Классическое отделение решило их не оставлять — видимо, сочло недостаточно талантливыми, я уж не знаю. Так что в этой области слушать было особенно нечего, на мой вкус. Но какие-то лекции в Москве читались: иногда приезжал Лотман, читал какие-то доклады, был Вячеслав Всеволодович Иванов, который занимался литературой, был Владимир Николаевич Топоров, так что была среда, в которой можно было общаться.

Я стал заниматься историей литературы, у меня были работы в 70-е годы по русской поэзии XVIII века. Меня интересовали скорее историко-культурные проблемы, чем собственно литературные. Литературоведение как работа по медленному истолкованию текстов, медленному чтению — не самое мое любимое занятие. Мне интересна литература как часть истории культуры. И то, чем я занимался в своих литературоведческих работах, — это не истолкование какого-нибудь текста, а помещение литературного процесса в культурный контекст.

У меня есть работа про первые литературные биографии: как люди осознают себя литераторами, как строят свою литературную карьеру — это не про тексты, это социология литературы. Сейчас у меня вышла работа о Радищеве, про оду «Вольность», про то, что для него свобода явно связана с Апокалипсисом: вольность, свобода наступает с концом света. Это однозначно прочитывается. Почему-то предшествующие исследователи проходили мимо этого важного момента. Вот такими вещами в литературе я занимаюсь.

Когда я кончил университет, остался там работать. Тогда вместе с моим другом — он мой друг по сей день — Борисом Андреевичем Успенским мы занимались в основном лингвистикой, но не только. Время такое было, когда считалось (я до сих пор так считаю), что лучше заниматься многими разными вещами, чем сидеть всю жизнь на одном табурете и твердить одно и то же. Поэтому я занялся историей русской литературы.

Тут сыграла свою роль связь с Юрием Михайловичем Лотманом и с Тарту. Лотман был очаровательный человек. Широко известны его «Беседы о русской культуре». Они общие, но он необыкновенно живо сумел передать, как жили люди в то время. Есть там и фантастические идеи, его и заносило порой, как должно носить всякого творческого человека. Общение с ним было замечательным, всегда ты какую-нибудь идею из этого общения выносил.

Я защитил диссертацию в 1977 году, где-то весной, и решил, что получил право на отдых, на то, чтобы с полгода позаниматься чем-то другим. У меня были большие лингвистические планы, я собирался продолжать заниматься тем же, чем до этого — типологией языков, . Я отвлекся на полгода и больше к типологии не вернулся. Перескочил отчасти в историю русской литературы, это привело меня к проблемам истории русского литературного языка.

Не нужно думать, что мы целеустремленно двигаемся по нашему научному пути. Всегда бывают какие-то случайности: одно с другим сходится, куда-то тебя подталкивает, и ты потом оказываешься в совсем другой ситуации, чем ты думал. Отчасти у меня это было связано с чисто внешними обстоятельствами моей работы.

В университете я работал в лаборатории, где занимались структурной типологией языков и компьютерной лингвистикой (я компьютерной лингвистикой никогда не занимался, занимался типологией). А потом нас, поскольку у нас были большие, по тем временам, вычислительные машины, перевели на экономический факультет: вместе с этой типологией языков, вычислительной лингвистикой, машинами. Экономическому факультету было совершенно всё равно, чем мы занимаемся. Мы были просто такие паразиты, которые существовали при ЭВМ. И это создало невиданную свободу.

Первое, что я перевел для Издательского отдела, была книга о. Иоанна Мейендорфа

Я начал заниматься историческим богословием, Максимом Исповедником. Конечно, к этому что-то вело. Я какое-то время переводил для издательского отдела Патриархии. У меня был ближайший приятель, совершенно блестящий человек (он, к сожалению, на том свете уже давно) — Вадим Михайлович Борисов. Он меня свел с замечательным человеком, который был секретарем издательского отдела Патриархии, Евгением Алексеевичем Кармановым. Он был связан какими-то корнями с 30-ми годами, с катакомбной церковью (конечно, не сам, а его наставники). Первое, что я перевел для издательского отдела, была книга о. Иоанна Мейендорфа о Григории Паламе. Меня и раньше увлекала Византия, но эта работа очень способствовала возрастанию моего интереса. Тогда я начал читать всякую богословскую литературу.

- К вере Вы пришли в сознательном возрасте?
- Я начал ходить в церковь в отрочестве, отчасти благодаря моей старшей сестре. Крестился попозже.

- А в комсомол вступили?
- В комсомол вступил, но это никак на моей жизни не сказалось. Противно было, я ощущал это как некоторое насилие. В комсомольской организации не знали, что я в церковь хожу, при поступлении в университет никто не спрашивал, ходишь ли ты в церковь или не ходишь.

Чтобы кого-нибудь обнаружили в церкви и потом какие-то были неприятности в университете или на работе — такое бывало редко. Ведь, на самом деле, это было не очень страшное время. Оно было противное, советская власть была очень противная. Но в это время она была относительно «либеральной». Так, чтобы всех несогласных волочить куда то, — нет, этого не было, не волочили. Можно было более-менее жить своей партикулярной жизнью.

- Как в дальнейшем складывалась Ваша научная жизнь?
- Я работал в МГУ до 1989 года — сначала в лаборатории, а потом эта лаборатория стала разрушаться, и я в 1979 перешёл на кафедру русского языка филологического факультета. С этим был связан мой поворот к русистике. 10 лет я проработал на кафедре русского языка, а потом меня мой старший коллега и большой друг Никита Ильич Толстой в какой-то момент переманил в Институт русского языка. Я туда перешел — это открывало новые перспективы.

Потом меня позвали работать в университет Беркли — это замечательный университет. В 90-е годы, как вы понимаете, здесь было невозможно заработать на жизнь. Нет, можно было заниматься бизнесом и зарабатывать большие деньги, кто-то сколотил громадное состояние, но я этого не умел и сейчас не умею. А преподавать я вроде бы умел, и когда меня позвали в Беркли, я поехал туда. Потом мне предложили там постоянное место, и я согласился.

- Что Вам бросилось в глаза в университете Беркли? Чем отличается русистика там от русистики в России?
- Это большой вопрос. Пожалуй, в двух словах я не сформулирую — там образование другое и потребности другие. Скажем, в Московском университете я в течение двух лет читал спецкурс «Русский язык и культура XVII–XVIII века». Люди приходили, было человек двадцать студентов, мне большое удовольствие доставляло читать эти лекции. Представить себе, чтобы что-нибудь подобное можно было сделать в Америке, невозможно. Никто не придёт на такое, у них времени на это нет.

Я в Беркли читал, когда там была еще лингвистика (сейчас славянская лингвистика почти повсеместно кончилась), историю русского языка — такой курс можно прочесть. Конечно, будет мало студентов — два или три — потому что это никому не нужно. Лучше всего читать что-нибудь такое — «Genderin Soviet culture of the 1930s» — на это, конечно, можно набрать студентов сто. Узкие лингвистические проблемы никому не нужны. Можно работать с каким-то студентом отдельно, если ему или ей это нужно, но не читать такие курсы. Лучше с литературой. Литературу я читал и продолжаю, сейчас читаю русский XVIII век.

Там есть два уровня преподавания: так называемые undergraduates («маленькие» студенты, это почти уровень нашей школы, немножко побольше) и graduate — они профессионализируются. «Маленьким» я читаю Russian Medieval Culture and Early Modern Russian Culture. Это очень общий курс: там и про историю, и про древнерусское искусство, про икону, и про православие, и про литературу — всё вместе. Человек двадцать пять ко мне приходит, это прилично.

Славянская лингвистика заканчивается

Специальные курсы для старших студентов я тоже читаю: лингвистику почти перестал читать — нету спроса, читаю литературу и историю культуры, потому что это востребовано. Общая лингвистика вполне продолжает существовать — славянская лингвистика кончается, в Америке ее уже практически нет. Где-то она еще есть, в Германии, например, а в Америке почти нет. Вот наше поколение вымрет, и всё закончится. В Беркли, во всяком случае, я уйду на пенсию, еще одна моя коллега, — и больше ничего.

В России другая ситуация, во всяком случае, с лингвистикой. Во-первых, русский у нас — национальный язык, у него другая позиция. С английским языком в Америке тоже не так плохо, как со славянской лингвистикой. Так что тут есть понятная диспропорция. Но вообще конфигурация гуманитарной науки в России другая, чем в Америке. Здесь я лингвистикой продолжаю заниматься, у меня есть аспиранты, в Институте появляются молодые сотрудники — пока это живет. Как долго будет, не знаю.

Понимаете, нельзя сказать, что нынешняя государственная политика в отношении науки создает хорошие условия для гуманитариев, скорее наоборот. Кому на Руси сейчас жить хорошо? Тому, кто сидит на чиновничьем месте и может из этого места извлекать доходы. Это всё-таки не про науку. Конечно, это создает неважные условия, но как-то мы выживаем. Всё-таки не все только о деньгах думают, так что ничего.

- На чем сейчас сосредоточены Ваши научные интересы?
- Я кончил большую книжку, которую писал лет двадцать, — это история языка русской письменности. У меня есть по крайней мере два больших проекта на дальнейшее: я хочу написать книжку про грех и спасение в истории русской духовности. Я довольно много про это написал, но довольно многого не сделал. У меня есть достаточно простой замысел работы о том, как покаяние отражается в русских житиях.

Я прочитал около трети русских житий. Это сложное занятие: это же не Димитрия Ростовского нужно читать (это жития конца XVII — начала XVIII века) — нужно читать жития того времени, когда они были произведены. А это сложно, потому что они существуют во многих редакциях, зачастую нужно идти в архив, сидеть с рукописями, много их сравнивать — это кропотливая работа.

Я хочу сделать какую-то работу про епитимийники. Я занимался XVIII веком, историей того, как люди исповедовались, причащались или бегали от исповеди и причастия. Кроме того, мы с одной коллегой хотим издать древнерусскую рукопись, она интересна лингвистически.

- У Вас очень много работ по XVIII веку. Чем Вас привлек именно этот период?
- Я не занимаюсь только XIX и ХХ вв., потому что это слишком близко, и слишком трудно, на мой взгляд, отвлечься от твоих сегодняшних вкусов, предпочтений. А XVIII в. — это уже достаточно далеко, как и Средневековая Русь, которой я тоже довольно много занимался.

В 18-м веке поменялся вектор развития

XVIII век — едва ли не главный для понимания того, как мы живем. Тогда мы поменяли вектор развития. В XVIII веке Европа хлынула в Россию в таких масштабах, каких до этого не было, элита преобразовалась на европейский манер, произошло то, что я бы назвал расколом общества — общество раскололось на две части. Это имело многочисленные последствия для развития России. Язык, на котором мы сейчас думаем, система понятий сложилась именно в XVIII веке.
 
У вас в хрестоматии все Евангелие да Евангелие…

- Вы занимались историей русского литературного языка. Такого рода занятия неизбежно сопряжены с занятиями церковной историей. В советское время это нередко приводило к проблемам, например, ставший сегодня классическим учебник Б. А. Успенского по истории русского литературного языка был первоначально опубликован за границей. А Вам приходилось с этим сталкиваться?
- Конечно, приходилось. Помню один случай, который произошел, когда я уже перешел на филологический факультет, на кафедру русского языка. Мы сидим с нашей заведующей, Клавдией Васильевной Горшковой, вдруг раздается звонок из Издательства МГУ, и нам говорят: «Вы знаете, вот у вас в хрестоматии по старославянскому языку всё тексты какие-то религиозные… Вы не можете какие-нибудь другие подобрать, а то там Евангелие да Евангелие…» Как-то Клавдия Васильевна объяснила, что другие тексты отсутствуют. Конечно, с этим приходилось сталкиваться, и у меня было много неприятностей.

Это не так легко сейчас объяснить. Сейчас действует совсем другая общая парадигма. Для нас сейчас обращение к отечественной истории, к отечественному прошлому связано и с обращением к православию как к неустранимой части русской истории. А тогда разные ученые, следуя идеологическим установкам, идущим от коммунистической партии, старались как-то построить безрелигиозную историю Древней Руси. Это была дурацкая попытка, конечно, ничего из этого не получалось, но это сказывалось на работе.

Что касается историков, то у них речь шла о классовой борьбе, где духовенство — эксплуататоры, которые выполняют социальный заказ господствующего класса феодалов, ну и прочая такая чепуха. А что касается истории языка, то эта же линия выражалась в том, что церковнославянский считался иностранным языком — он не наш, не русский. Его употребляло духовенство, эксплуататоры, а настоящий литературный язык шёл из толщи народа. Так писал неплохой ученый Обнорский, у которого бывали и неплохие работы, кроме этого идиотизма.

В моё время главным проповедником этой доктрины был Федот Петрович Филин, который был директором Института русского языка (где я сейчас работаю). Он и ряд других людей писали… я бы сказал, доносы на то, что мы «разводим поповщину», занимаемся «иностранным» церковнославянским языком, «порочим» русский язык, говоря, что его история связана с историей церковнославянского. В ЦК КПСС вполне всерьез всё это рассматривали.

Неприятности у Успенского после выхода его книжки были связаны именно с этим. У меня тогда же, в 1985 году была книжка «Культурные конфликты в истории русского литературного языка» (то, что я потом переработал и переиздал в качестве книжки «Язык и культура в России XVIII века»). Вокруг книги Успенского разразился некоторый скандал, и моя книжка легла на полку и лежала там до 1990 или 1991 года. Действительно, если ты занимаешься историей письменного языка Древней Руси, ты неизбежно занимаешься историей Церкви, и это встречало недоброжелательное отношение многих людей, делавших карьеру на нерелигиозной истории русского языка.

Православие под советским режимом

- Что Вам больше всего запомнилось из церковной жизни в советские годы?
- У меня было много знакомых священников. Я какое-то время находился в достаточно близких отношениях с отцом Александром Менем. О. Александр, конечно, был замечательный человек. В нем было замечательное сочетание любви, доброты и очень активной, иногда, я бы даже сказал с опаской, чрезмерно активной интеллектуальной деятельности, большого пастырского умения: вокруг него была масса людей, которых он приводил к православию и содержал в православии.

Православие, которое жило под советским режимом, существовало в трудных условиях. Всегда оно в разной степени преследовалось. И, вообще-то говоря, преследования хорошо сказываются на религиозной жизни. Они заставляют тебя сосредоточиться на ее основных ценностях и знать, что за эти ценности в какой-то момент, может быть, придётся отдать жизнь.

Я ни в коем случае не хотел бы, чтобы Православная Церковь вернулась в положение преследуемой, это ясно, но что у тогдашнего состояния были свои, я бы сказал, духовные дивиденды, — да, это было. И отец Александр пользовался этими духовными дивидендами в полной мере.

- Сейчас Церковь находится в ином положении, Вы ходите в другой приход. Какие Вы видите отличия?
- Конечно, сейчас совсем другая жизнь, и церковная жизнь другая. Я бы сказал, что нынешняя Православная Церковь в значительной степени — Церковь неофитская. Это, в какой-то перспективе, замечательно — так много новых людей пришло в Церковь. Чудесно! Это объясняется тем, что врата адовы не могут одолеть Церковь. Когда врата адовы временно прикрываются, народ идет в Церковь, вот и всё.

Конечно, можно думать о том, что конец советской власти обусловил некоторое идеологическое опустошение, и на место этого вакуума пришло православие. Для кого то, возможно, так и было. Но не знаю, как это выражается статистически, какие группы современных православных как пришли в Церковь.

Я не хочу сказать, что в Советском союзе было так мало верующих людей, но они в Церковь не ходили. Я помню, тогда же мы обсуждали это с Евгением Алексеевичем Кармановым: сколько венчиков тогда продают. Это верная статистика. Венчиков продавалось громадное количество: получается, что чуть ли не каждый (может, 60%) умиравший в советской России нуждался в венчике.

Может быть, конечно, они были в церкви два раза: когда их крестили и когда их отпевали. Но, знаете, это старый анекдот, еще дореволюционный, как мужик про церковь рассказывает: «Как ни приду, всё поют «Христос Воскресе, Христос Воскресе». Так что, конечно, насчет посещения церкви бывало по-разному.

Неофитская Церковь

У неофитской Церкви свои особенности. Часто это люди, плохо овладевшие православной традицией. Быстро этого не сделаешь — в Церкви надо жить, тогда традиция в тебя входит. У них много, я бы сказал, суеверной религиозности. Не все священники, к сожалению, справляются с воспитанием своей паствы в том, что Богу прежде всего надо поклоняться в Духе и Истине. Есть много святынь, они требуют поклонения, но святыни не должны заслонять Христа. А с неофитами часто случается именно так. Это требует внимательного пастырства со стороны священников. Где-то оно есть, у нас много замечательных священников, а где-то нет, и тогда результат бывает плачевным.

- Вы упомянули о суеверной религиозности. Часто, когда речь идет о русском православии, можно услышать две полярные точки зрения. С одной стороны, говорят о Святой Руси, глубокой религиозности народа, с другой — о том, что только узкий круг монашества и духовенства был знаком с Писанием, с догматикой, а народ в большинстве своем пребывал в религиозном невежестве, не преодолел двоеверия. Какая из точек зрения Вам кажется наиболее адекватной, как бы Вы могли это прокомментировать?
- Я скажу — предварительно, — что мне кажется более адекватной вторая точка зрения. Но тут нужно сделать ряд оговорок. Так, как Вы ее преподносите, она звучит слишком ужасно. Всё-таки не так. Догматикой за пределами, может быть, не всегда правильно понимаемого Символа веры большинство населения не владело.

Я не уверен, что сейчас положение существенно изменилось, и я не уверен, что если вы спросите какого-нибудь итальянца-католика, как там дело обстоит с доктриной исхождения Святого Духа, он вам что-нибудь внятное сможет сказать. Так что не будем преувеличивать значения догматики для христианской жизни.

Догматика нужна, прежде всего, чтобы не спутать ложную веру с истинной. А если человек живет в той же традиции, что жил его отец, и продолжает эту традицию, то ему так уж много догматики не нужно. Давайте не будем преувеличивать необходимость богословских знаний для широкой массы верующих. Какие-то знания, конечно, должны быть, какая-то катехизация необходима, это очевидно. Но не будем думать, что пока ты не кончил духовную академию, ты не можешь быть настоящим православным.

В Древней Руси было плохо с богословием, потому что было хорошо с ересями

В Древней Руси было плохо с богословием, потому что в Древней Руси было хорошо с ересями — их не было, поэтому и большой нужды в богословии не было. Я бы не сказал, что верующими был только узкий круг монашествующих. Да, народное православие включало много верований и обычаев языческого происхождения. Я против термина «двоеверие», мне кажется, что это очень неадекватно описывает то, что было в средневековой Руси. Был синкретизм, взаимопроникновение языческих и христианских обычаев.

Мой любимый пример в этой связи — рассказы о том, как вызывали дождь. Есть, конечно, молитвы о миновании засухи, это вполне хорошее православное дело, но есть обряды вполне языческого происхождения, например, опахивание деревни, когда девки или вдовы впрягаются в соху или в плуг и проводят борозду вокруг деревни. Это обусловлено верованиями о связи земных и небесных вод — всякая страшная языческая штуковина.

Но вот женщины рассказывают, что в засуху они «опахивали», волочили соху вокруг деревни и — пели духовные песни. Значит, это всё-таки не совсем язычество, если они пели духовные песни. Вот так это существовало. Сказать: нет, это не православие, это какое-то там язычество — по-моему, так нельзя. Это тоже форма православной жизни.

Конечно, я бы не стал прилагать к этой форме жизни эпитет «Святая Русь». Мне кажется, можно говорить о Святой Руси как о русских святых. Конечно, на Руси, как и во многих других православных странах, было много святости. Эта святость и образует святость земли, этой святостью земля и живет. Но всё население было очень далеко от святости.

Я этим занимаюсь, меня это интересует, мне кажется, это проблема важная: как люди представляли себе спасение, как часто они исповедовались, как причащались. Мне представляется (это не моя оригинальная точка зрения, так считал ряд ученых и в XIX веке), что русские исповедовались редко и, соответственно, редко причащались.

Я еще помню эту практику, она и сейчас продолжается, и я не вижу в ней ничего предосудительного, — практику причащений раз в год, это было совершенно нормально. Но, насколько я понимаю, в средневековой Руси люди могли причащаться раз в несколько лет, а некоторые, как пишет Василий Жмакин, хороший церковный историк, откладывали причастие до смертного одра.

У смертного одра есть свои удобства — никакой епитимьи нет, отпустят грехи — всё. Но есть опасность, что неожиданно помрешь, — тогда плохо. Но люди на этот риск, насколько я могу судить, в большом количестве шли. Опять же, это не значит, что они были неверующие, что они не молились. Но, конечно, много народу в церковь не ходило: в деревне часто церковь была ближайшая километров за десять, на Рождество да на Пасху сходят туда, и хватит. Так что не будем преувеличивать массовой религиозности людей Древней Руси.

Для верующего человека спасение — главная жизненная перспектива: тут поживешь-поживешь, а Там всё-таки вечность. Ясно, что весит больше. Конечно, мы живем и про это забываем, но порой всё-таки вспоминаем. В Средневековье люди жили, думая о том, что с ними произойдет потом. Как я думаю, русские средневековые люди часто считали, что спастись можно, так сказать, по случаю: Бог милосерд… Это сложный вопрос.

Как люди считали, какой процент пойдет в ад, какой — в рай? Что про это думал среднестатистический человек? Мы этого не знаем. У нас есть кое-какие источники, есть кое-какие апокрифы, где протагонист спрашивает у Архангела Михаила: «В день умирает семь тысяч человек, сколько спасется?» — и Архангел отвечает: «Семь». Какая-то мрачная перспектива.

Это всё-такие сочинения, идущие от тех, как правило, монашествующих, которые занимались устрашением населения, чтобы люди помнили о смертном часе и о том, что за свои грехи придется всё-таки ответить. Вот на таких людей, наверное, большое впечатление производило, что вы все грешники, вы все пойдете туда.

На Западе такое тоже было. Если почитать «Сумму теологии» Фомы Аквинского, видно, что для него важны схоластические проблемы, нормальный русский человек такими спекуляциями не занимался: как примирить милосердие Божие с тем, что такое количество не спасается. Он пишет, что, конечно, Бог многих предназначил к спасению, но люди в большинстве до этого не дотягивают.

Я подозреваю, что нормальный русский человек думал: ну, как-нибудь спасусь, ну что, меня Бог оставит? Может, какой святой человек попадется, за меня помолится, или до каких-нибудь мощей дойду, припаду, или иконы чудотворные помогут — много способов спасения. Поэтому регулярная исповедь никогда не была таким важным способом приготовления к спасению, как это было на Западе.

На Западе с какого-то времени Церковь очень мощно внушает населению, что, если не будешь часто исповедоваться, попадешь в ад. Ну, если не в ад, то во всяком случае в чистилище — тоже очень неприятная перспектива, ее очень боялись: как там тебя будут жарить, парить, держать в ледяной воде — ожидания страшные. Поэтому они чаще ходили исповедоваться. Русский человек думал: ну, как-нибудь. И есть довольно много историй про то, что я называю «незаконное» спасение.

- Сегодня у нас тоже вводят практику частой исповеди и причастия.
- Да, конечно, это идет из Парижа, прежде всего от Свято-Сергиевского института: там произошло развитие такого сакраментализма. Очень замечательно, конечно. Это непростое дело, требует большой перестройки. Богослужение должно быть другое при еженедельном причастии. Опыты такие есть. Чтение вслух так называемых тайных молитв и служение при открытых Царских Вратах — это всё есть, мне приходилось при таком присутствовать, это замечательно.

В Беркли, где я живу, у нас есть старый православный приход (в 1923 году построили церковь). В Американской Церкви, в основном благодаря деятельности отца Александра Шмемана, очень распространилось частое причастие и служение при открытых Царских Вратах. Но это, конечно, требует «перетасовки» всего богослужения: что-то надо убрать, сократить хор.

Нельзя, чтобы служба продолжалась бесконечное количество времени, потому что всё-таки мы должны прямо сказать, что часами стоять за богослужением могут, вероятно, только пенсионеры, если им позволяет здоровье, а работающий, занятой человек не может. И Церковь должна с этим считаться.

В Америке это, в общем, выдерживается: в Беркли Литургия занимает часа полтора. Конечно, это не как у католиков, у которых всё за 40 минут. Всё-таки Литургия — это когда Небеса спускаются на землю. Если это время сократить до 20 минут, будет нехорошо, так что католическая практика всё-таки не идеальна. Но какую-то меру надо знать.

- Когда заходить речь об изменениях в богослужении, первый вопрос, который обычно встаёт, — это вопрос о церковнославянском языке. Какова Ваша позиция по этому вопросу?
- Я люблю церковнославянское богослужение, не скрою этого. Хотя, пожалуйста, в Беркли служат половину по-английски, половину по-церковнославянски. Я ездил к замечательному священнику поблизости, в Санта-Розе, у него паства состоит из какого-то количества русских, довольно большого количества англосаксонского населения, и еще ему удалось привлечь какое-то количество эфиопов. И служба идет на 90% по-английски с маленькими вставками на церковнославянском и на гезе (на эфиопском) — тоже замечательно.

Я не могу никак сказать, что английский язык находится в каких-то противоречиях с православием, поэтому я не считаю, что и русский язык при богослужении исключен. На мой личный вкус, это несимпатично: я привык к церковнославянскому богослужения, мне кажется, что церковнославянский текст литургического канона всё-таки выразительнее, чем те русские переводы, которые существуют, что церковнославянское Священное Писание лучше переведено или, на мой слух, лучше звучит, чем русское Священное Писание — ну и так далее…

Если кто-то хочет, чтобы служба была по-русски, то, во всяком случае, в больших городах, где есть много церквей, пускай будут приходы, где служат по-русски — очень хорошо, я всячески приветствую.

По-моему, тут вообще не должно быть какого-то большого принципиального вопроса. Никакой богословской проблемы здесь нет, нет даже канонической проблемы. Мы знаем, что Собор 1917 — 1918 гг., я бы сказал, главный Собор в истории Церкви в постсинодальный период, благословил русское богослужение. Но я бы всё-таки предпочел, чтобы люди приложили некоторое усилие, выучили церковнославянский и наслаждались и красотой богослужения, и красотой церковнославянских текстов. Мне кажется, что православный человек может это сделать.

Как и где его преподавать? Я не думаю, что его можно сделать обязательным предметом в общеобразовательной школе, а в воскресных школах — чудесно. Слова-то на 70–80% те же самые, что в современном русском языке, так что не так сложно выучить — ну, немножко грамматики. Никакой катастрофы нет, выучи. Конечно, если у тебя есть более важные дела, если ты предпочитаешь не учить церковнославянский, а ухаживать за больными — дай Бог, ухаживай, как-нибудь без церковнославянского обойдешься. К Богу много путей — на всех хватит.

- В одной из Ваших статей Вы отказывали в преемственности советской и дореволюционной интеллигенции. Как Вам кажется, революция, советская власть привели к необратимым изменениям в русской жизни? Существует ли преемственность между современным и дореволюционным русским человеком, или постсоветский человек слишком тесно связан с советским?
- Я думаю, что исторические перемены все необратимые. Назад не убежишь. То общество, которое было в дореволюционной России, совсем не похоже на современную Россию. Ничего общего. В этом смысле всякие попытки реставрации дореволюционного прошлого (как и вообще все попытки реставрации) — это создание совершенно нового, совершенно не похожего на то, что было.

Что можно воссоздать? У нас совершенно другое крестьянство: то крестьянство, которое было, уничтожено. Солженицын об этом писал: это другие лица. Когда ты смотришь на фотографии крестьянских лиц начала ХХ века, ты понимаешь — их нет. У нас нет никакого дворянства с его сознанием. Какое было дворянство до революции, мы сейчас не будем говорить, но ясно, что те жалкие опыты создания «дворянского собрания», что в постсоветскую эпоху имели место, никакого отношения к дворянству не имеют.

Конечно, Православная Церковь другая. Слава Богу, в 1917 году избрали Патриарха, у нас патриаршее возглавленье, у нас, Бог миловал, нет Синода, нет обер-прокурора Синода. Конечно, 70 лет советской власти не могли не сказаться на религиозности населения. Я бы сказал, традиционной религиозности почти не осталось. Того старого народного православия практически не сохранилось. Что-то регенерировано искусственным образом (какие-нибудь масленичные игры), но в общем это ушло.

В нынешнем православии тоже много магического компонента, но традиционный магический компонент всё-таки в значительной степени ушел. Я не знаю, гадает ли сейчас кто-нибудь на Святки всерьез. Играть-то играют, конечно (хотя лучше в такие игрушки не играть), а все-таки в XIX веке к этому ещё могли относиться серьезно. Думаю, что это ушло, что коллективизация и годы советской власти почти всё это вычистили.

- А как сказались на современной жизни 1990-е годы?
- Мне стыдно сказать, но я хорошо отношусь к 90-м годам. Советская власть кончилась — это было так симпатично, так приятно, такое большое удовольствие доставило… Я знаю, что для многих людей это период страшных лишений, но для меня так не было. Мы жили относительно благополучно благодаря моей американской работе. А смотреть на то, как рушатся устои коммунизма, было замечательно приятно. На то, как открываются церкви.

У нас тут рядом стоит церковь Вознесения на Гороховом поле — чудесная церковь, построенная Казаковым. Тут был, по-моему, склад фабрики «Восход» всю нашу советскую жизнь. Мы думали как о чём-то невероятном, что вдруг эту церковь откроют, и в нее можно будет пойти. Это казалось совершенно немыслимым, хотя я верил, что советская власть кончится на моей жизни.

Но тут, где-то в 1993—1994 гг., мы увидели объявление: «Братья и сестры, приходите помогать расчищать церковь». Я не пошел, потому что у меня было очень много дел, но жена с детьми ходила. Теперь она действует, и я туда хожу довольно часто, приход кое-какой есть. Не очень большой, но в центре всегда не очень большие приходы, потому что у нас тут много церквей. Рядом Благовещенский собор (Елоховский), куда я всю жизнь ходил, пока эта церковь не открылась.

Советская власть даром не проходит, это тяжелый духовный опыт. Мы живем в последствиях этого страшного периода нашей истории, и у нас не произошло того, что могло бы нас отделить от него, а именно — не произошло национального покаяния. Опять же, я напомню про то, как Александр Исаевич Солженицын призывал к этому покаянию. И мне кажется, что это необходимый шаг для другого будущего. Но он не сделан.

Какие-то элементы его есть — как, скажем, церковь в Бутове. Но опросы общественного мнения показывают, что Сталин выступает как позитивный герой для 60% населения, иногда даже больше. Это ужасно, ужасно для дальнейших судеб России.

Кто здесь в чем виноват — это сложный разговор. В частности, я думаю, виновата и так называемая советская интеллигенция, потому что она уж больно сильно обиделась на новую постсоветскую власть за то, что жить стало так трудно, и ее заслуги были так мало оценены в этот период. И все те замечательные романы, которые они писали, их либеральные штудии — всё это вдруг перестало пользоваться спросом. Они на это очень обиделись.

Это напрасно. У меня тоже в 90-е гг. были всякие иллюзии относительно того, по какому пути пойдёт Россия, я тоже не очень представлял, что мы придём к тому, к чему мы сейчас пришли. Но какие-то вещи я, конечно, понимал и тогда отчетливо: понимал, что тот массовый полулиберальный продукт, который производила советская интеллигенция, перестанет пользоваться спросом.

Когда есть свобода, полусвобода никому не нужна. Я бы сказал, что после какого-то начального периода переосмысления советской истории и начавшегося осознания того, насколько это извратило пути России, пришли новые поиски — поиски того, как вписать советское прошлое в эти самые пути России. Это, я считаю, большой грех нашего образованного класса.

- Это ведь еще Бердяев пытался сделать…
- Бердяев честно ненавидел советскую власть. У эмиграции другое было занятие, они пытались осмыслить революцию. Я не люблю Бердяева, из того, что принесла эмиграция, я люблю Петра Бернгардовича Струве, меня это куда больше устраивает. У Бердяева была простая мысль, что советская власть — это результат русского максимализма, который всегда был.

В несколько ином виде то же самое говорили евразийцы, но для них этот максимализм, эта традиция была позитивной, и они считали, что советская власть — это некоторое отклонение от этой правильной традиции, как они говорили, идеократии. Но это духовные поиски 1920—1930 гг. После этого прошло много лет советской власти, и она создала советское общество, которого ни Бердяев, ни Трубецкой не видели и не представляли себе, что это такое.

Они, с одной стороны, не представляли себе, как при таком режиме люди продолжают выживать и сохранять свою духовную чистоту и духовную полноту, с другой — не понимали, до какого свинства могут дойти социальные структуры, массы. И то, и другое им было совершенно неясно. Они не понимали, как при советской власти могли жить такие невероятные люди как, скажем, С. И. Фудель, и, с другой стороны, до какого полного забвения элементарных моральных устоев могли дойти большие группы населения.

Когда вышел «Один день Ивана Денисовича», приходили отзывы читателей, Солженицын их собирал. И было там письмо одной бывшей надзирательницы, которая писала, как им было трудно, как им тоже хотелось настоящей жизни, а они были прикованы к этим чертовым заключенным, чтоб они все сдохли… И там она пишет: «И имя нам — легион!». Оговорка по Фрейду…

Этот легион действительно существовал, и он с большим трудом уходит, мы его встречаем до сих пор в разных трансформациях: не только в виде членов коммунистической партии, но и во многих других вполне непрезентабельных видах. Так что эта проблема, которая не уходит, и она не уходит в частности по вине этого образованного класса.

У проповеди всегда ограниченные возможности: ты говоришь, говоришь и не знаешь отклика, но долг твой — всегда говорить честно, стараться найти правду, и про эту правду скажу, опять же, вспоминая Солженицына, — жить не по лжи. А вместо этого большая часть образованного класса свернула на какие-то другие пути, и, действительно, этого необходимого для России покаяния не произошло.

Конечно, постсоветский человек в значительной степени советского человека продолжает — продолжает, например, полагаться на какие-то социальные институты. Но всё-таки у нас другое общество, часть общества активная, предпочитает полагаться на себя, пытается жить нормальной жизнью. Понимаете, я плохо отношусь к современной российской власти — в частности, потому что она делает ставку на — употреблю неточное слово — «фундаменталистскую» часть населения.

Один из результатов такой политики — эмиграция симпатичных, умных, талантливых молодых людей из этой страны, и это ужасно. Но всё-таки какое-то количество остается, какое-то количество людей продолжает любить то место, где они родились, старается сделать, чтобы оно было лучше. Немало такого населения. Я не знаю — их десять процентов, пятнадцать — но это кое-что.

Я никогда не хотел эмигрировать: ни при советской власти, ни в постсоветской власти, ни сейчас — ну, сейчас я уже старый человек и хочу умереть у себя дома. Я не теряю надежды на то, что здесь постепенно образуется нормальная жизнь, что, разумеется, включает и нормальную церковную, религиозную жизнь, с которой у нас и сейчас, конечно, не всё в порядке. Это требует каких-то преобразований, но я надеюсь, что и они будут.

Автор: Татьяна Кучинко Фото Юлии Маковейчук
Источник: ПРАВОСЛАВИЕ И МИР  Ежедневное интернет-СМИ


Виктор Маркович ЖИВОВ: статьи (лекции)

Виктор Маркович ЖИВОВ (1945 - 2013) - филолог, специалист в области истории русского языка, литературы и культуры. Доктор филологических наук, профессор МГУ и Отделения славянских языков и литератур Калифорнийского университета в Беркли, заместитель директора Института русского языка им. В. В. Виноградова РАН, заведующий сектором истории русского литературного языка: Видео  | Интервью  .

РУССКИЙ ГРЕХ И РУССКОЕ СПАСЕНИЕ

Виктор Живов. Спасибо. То, что я сегодня собираюсь рассказывать – это часть большой и пока еще не законченной работы, в которой ставится довольно амбициозная задача: описать особенности русской души и обнаружить их истоки. Чтобы не играть с этой опасной терминологией, цель моих штудий можно переформулировать как особенности русских ментальных подходов и экзистенциальных стратегий. Вот здесь, как мне представляется, определяющими оказываются представления о грехе и спасении, которые существовали в русском обществе в Средние века и в Раннее Новое время. Ничего важнее, чем спасение, у людей этих эпох не было. Так что сотериологические (сотериология – это учение о спасении) представления были основой жизни, ядром, от которого зависели чуть ли не все остальные аспекты диктуемого культурой поведения. Как я думаю, многое из этого ядра сохранилось в русском менталитете и по сей день, несмотря на все катастрофы нового времени.

Покаяние и исповедь представляют собой, согласно Мишелю Фуко, одни из наиболее важных технологий личности. Перечисляя совершенные за день прегрешения, кающийся занят самоанализом и мемориализацией собственных действий. Когда он или она приходят к священнику на исповедь, эта память превращается в нарратив. Этот нарратив, составленный из совершенных грехов, определяет концептуальное восприятие жизненного опыта. Фуко в основном интересовался западной личностью и имел в виду западные покаянные практики. Эти практики возникли довольно поздно, в основном, в тот период, когда контакты между западной и восточной церквями сделались редкими, напряженными и по большей части враждебными. Неудивительно, что понятия о грехе, покаянии и спасении развивались в двух частях христианского мира в двух существенно разных направлениях. Рождение чистилища на Западе можно рассматривать как важнейший момент в этом расхождении, имеющий при этом символическую значимость. Покаянные практики на Западе изучены куда лучше, чем покаянные практики христианского Востока, включая и Россию, поэтому изучение этой стороны русской культуры неизбежно приобретает сравнительный характер.

Нередко утверждается – вы, вероятно, такое знаете, – что русское средневековое общество было более религиозным или более благочестивым, чем западное общество до Нового времени. Русь была «Святой Русью», в противоположность более или менее профанной Европе. На это указывает только одно свидетельство: отсутствие секулярной культуры западного мира. Вплоть до второй половины ХVII века в России не было ни трубадуров, ни куртуазной культуры, ни светской живописи, никаких следов рафинированной и веселой светской жизни. Это отсутствие высокой светской культуры контрастирует с разнообразием духовной литературы, живописи и иных форм религиозного искусства. Отношение русских авторов к западным было отрицательным. У нас есть одно симпатичное свидетельство. В «Переяславском летописце» есть одно описание западных рыцарских обычаев: «По семь же латына бестудие въземше от худых римлянъ, а не от витязеи, начаша к женам къ чюждимъ на блуд мысль дръжати, и предстояти пред д(е)вами и женами, службы съдевающи, и знамя носити их, а своих не любити, и начашя пристроати собе кошюли, а не срачицы, и межиножие показывати, и кротополие носити» , т.е., латиняне, католики, позаимствовав католичество от скверных римлян, начали ухаживать за чужими женами и девами и носить их значки, а своих не любить, и начали носить верхнюю одежду вместо сорочек, такую, чтобы было видно межиножие, и носить короткие одежды.

Из этих обстоятельств историками русской культуры делается вывод, что в Средние века русские вельможи проводили время в молитве, тогда как их западные современники вели, хотя бы отчасти, более мирскую жизнь. Когда русские постились, их западные соседи танцевали, когда русские ходили крестным ходом, на Западе ухаживали за дамами и т.д. В такой крайней формулировке данный тезис выглядит несколько абсурдным, однако в качестве негласной предпосылки он играет важную роль во множестве работ по средневековой русской культуре и литературе. В ХIХ веке рассуждения подобного типа отразились, например, в славянофильском тезисе о постепенном разрушении западной цивилизации, утратившей свою религиозную основу, и чистоте русского христианства, отдавшего предпочтение простоте веры вместо мирской мудрости, рационализма и легализма латинского Запада.

Вот это сказывается и на трактовке покаянной дисциплины. Обычно развитие покаянных практик Нового времени рассматривается как часть общего процесса упадка религиозного чувства и утраты вероисповедной чистоты. Согласно этому представлению, наши предки всегда были готовы каяться и рассматривали различные природные катастрофы как наказание за их грехи . Общество верующих пронизывал дух покаяния. У этого тезиса нет никакого фактического основания. Но нужно заметить, что мы о такого рода феноменах духовной культуры знаем вообще очень мало. У нас мало данных. Большинство сведений, которыми мы располагаем, извлекаются из литературы монашеского происхождения, так что они не могут быть экстраполированы на все общество. Те данные, которые у нас есть, нуждаются в истолковании, обращающемся к картине средневекового русского благочестия. Я дам очень краткий и поверхностный обзор тех данных, которыми мы располагаем.

В Киевской Руси ХI-ХII века покаянная дисциплина была в своих главных элементах такой же, как и в Византии того же периода. Из Византии большинство этих элементов и было заимствовано. Тайная исповедь была вполне утвердившейся практикой; и черное, и белое духовенство могло исповедовать и давать отпущение грехов. Для этого периода отсутствуют ясные указания на то, что покаяние было одним из главных таинств, наряду с евхаристией и крещением. В отличие от Запада, но в согласии с Византией, сакраментальный статус покаяния не был существенным моментом в богословских или канонических дискуссиях, граница между таинствами и прочими обрядами определялась куда более расплывчато, чем в западном мире. Формула отпущения была оптативной: «Господь да простит тебя…» Современная индикативная формула «Я, недостойный иерей, прощаю и отпускаю…» была заимствована с Запада в ХVII веке, она впервые появляется в украинских печатных требниках в первой половине этого столетия, а во второй половине переносится в Москву.

Славянские епитимейники – это такие тексты, сборники, где указываются епитимьи, т.е., грехи и соответствующие им наказания – появляются уже в Х веке, ненамного позднее, чем аналогичные тексты в Византии, и в ХI-ХII веках уже имеют хождение несколько епитимейников. Некоторые из них имели южнославянское происхождение, включая Заповедь святых отец, к которой я еще вернусь. Церковнославянский перевод с латыни был сделан не позднее Х века. Некоторые из епитимейников были составлены на месте, с помощью греческих покаянных текстов, некоторые из этих компиляций были созданы при участии архиереев Киевской Руси, хотя некоторые из них были составлены плохо образованными клириками и содержали апокрифический и сомнительный как с богословской, так и с канонической точки зрения материал, так называемые «худые номоканунцы».

Распространенность этих «ложных» текстов свидетельствует о существовании определенного интереса, по крайней мере, в монашеских кругах, к замысловатым проблемам покаяния, а также о том, что покаянная практика была отнюдь не единообразной, что церковный контроль над трансмиссией текстов (и, видимо, над их употреблением) был очень слабым, а практика могла существенно отклоняться от канонических традиций. Покаянные тексты оказываются ценными источниками по истории русской покаянной дисциплины, хотя и требуют очень тщательной и осторожной интерпретации, поскольку нет прямого соответствия между динамикой текстов и динамикой реальных религиозных практик: изменения в текстах могут быть чисто литературными инновациями.

Как уже говорилось, доступные нам данные ограничены и по объему, и по представительности. Для средневекового периода отсутствуют прямые описания покаянных практик, нет текстов, которые говорили бы о том, как они воспринимались верующими, нет богословских сочинений. Свидетельства, которые у нас имеются, носят косвенный характер. Несомненно, русская покаянная дисциплина имеет много общего с религиозными практиками латинского Запада, куда лучше документированными и изученными (тайная исповедь, пенитенциалы/епитимийники и т.д.). Тем не менее, совокупность всех имеющихся косвенных свидетельств заставляет думать, что русские практики и их восприятие существенно отличались от моделей, которые устанавливают для западного средневекового мира и которые могут рассматриваться как манифестации западных сотериологических представлений.

Можно думать, что русские, за немногоми возможными исключениями, не калькулировали своих грехов с той методичностью, которая характерна для Запада. Они исповедовались редко, а некоторые откладывали исповедь до последнего часа, когда священник уже не мог входить в частности и назначать епитимью. С рядом оговорок можно принять ту реконструкцию покаянных практик, которую предложил В. Жмакин для первой половины XVI в. на основании гомилий митрополита московского Даниила. Жмакин утверждал:

«Весьма многие подолгу не обращались к таинству покаяния. Одни, выходя из понятия о бесконечной благости и милосердии Божием, успокаивали себя тем, что Бог всегда простит кающегося, и откладывали свое покаяние все далее и далее, желая пред смертью искренно раскаяться и получить прощение во грехах, сделанных в течение всей своей жизни <...> Находились и такие, которые, понимая слишком формально значение покаяния, обращали его в средство для оправдания своей безнравственности: они всю свою жизнь вели распущенно, и все-таки спокойно смотрели на свою загробную участь, надеясь на всеискупляющее действие последнего, предсмертного покаяния <...> В простом народе господствовал своеобразный взгляд на исповедь, по которому он считал ее делом князей и обязанностию благородных и знатных людей по преимуществу и на этом основании многие подолгу не обращались к таинству покаяния. Неправильный взгляд на значение таинства покаяния сопровождался в практической жизни анормальностями и выражался в том, что многие долгое время не исповедовались и не причащались по нескольку лет сряду, не считая это со своей стороны большим упущением. Особенно это развито было в низшей среде общества в массе народа. Даже люди набожные, и те приступали к таинству покаяния однажды в год. Другие делали и того хуже: они являлись к духовнику на исповедь и утаивали пред ним свои грехи, а после даже хвастались этим, говоря с насмешкой: «что мы за дураки такие, что станем попу сознаваться»!

Эти особенности русской религиозной жизни были реконструированы преимущественно на основе обличительных сочинений. Жмакин использует их недостаточно критично; он не учитывает, что подобные сочинения в соответствии со своими жанровыми свойствами рисуют жизнь в черном цвете. В целом, однако, реконструкция Жмакина не выглядит преувеличением; она, по крайней мере, частично подтверждается источниками других типов.

Нужно добавить, что его выводы относятся только к мирянам и не затрагивают монашество. Можно предположить, что в больших монастырях вроде Иосифо-Волоцкого исповедь была достаточно регулярной, а покаянная дисциплина куда более строгой, чем у мирян. Впрочем, и в большинстве русских монастырей с покаянной дисциплиной было, видимо, не все в порядке. Мы знаем историю (второй половины ХVII века) достаточно влиятельного монаха Боголепа в достаточно важном Кожеозерском монастыре, под Нижним Новгородом, который почти десять лет обходился без духовного отца, редко ходил в церковь, воздерживался от исповеди и причастия.

Некоторые заключения могут быть сделаны на основании критического анализа епитимейников, в особенности так называемых худых номоканунцев. Например, в «Некоторой заповеди», раннем епитимийном тексте, который продолжал переписываться в течение всего средневекового периода, статья 32 предписывает, что человек, который скажет своему брату рогатче (что это значит – мы не знаем, но какая-то гадость; это единственное употребление этого слова), наказывается смертью. Смертный приговор в епитимейнике – это полный нонсенс, нет никакого сомнения, что это наказание никогда не применялось. Нелепость этой статьи не ограничивается только данным предписанием. В ней говорится, что тот, кто покается в этом грехе в тот же день, наказывается ста поклонами - это обычное легкое наказание для епитимейника. Несооветствие двух наказаний бросается в глаза и свидетельствует о дурном качестве данного епитимейника. Если бы существовала хорошо отрегулированная исповедная практика, такие противоречивые предписания не были бы возможны. Они вряд ли бы могли появиться вообще, а если бы появились, были бы немедленно устранены в процессе трансмиссии текста. Вот еще один пример. Я уже упомянул «Заповедь святых отец» - это перевод с латыни так называемого Мерзебургского пенитенциала, составленного в тот период, когда западная церковь боролась за безбрачие духовенства. В нем имеется статья, предписывающая наказание дьяконам и священникам за нарушение целибата. В Восточной церкви никакого целибата у белого духовенства никогда не было. Никакому русскому попу в голову бы не пришло каяться в том, что он живет с женой. Но это не побудило переводчиков изъять эту статью из пенитенциала и не мешало переписчикам воспроизводить эту статью в течение всех Средних веков. Поскольку нелепости разного рода не редки в русской покаянной литературе, это может служить указанием на то, что покаянные практики были нерегулярными, их распространение хаотичным, а их роль в русском православном благочестии вторичной.

Еще одним важным источником для изучения покаянных практик может служить агиография святых. Свидетельства этих текстов носят, в большинстве своем, негативный характер. Данные этих текстов можно сравнить с западными текстами. Что делает будущий святой в западных житиях? Он идет в какой-то монастырь, исповедует аббату свои грехи, его принимают в монахи - и дальше он ведет свою замечательную праведную жизнь. У нас этого никогда не происходит. Иногда святые исповедуются на смертном одре, и это единственная исповедь, которая упоминается в житиях, за очень небольшими исключениями.

Исповедь и причастие на смертном одре – это, конечно, легко объяснимое исключение Они могут существовать автономно, без какой-либо регулярной покаянной дисциплины. Грешник может грешить всю свою жизнь, исповедать свои грехи в последнюю минуту и, будучи очищен отпущением грехов, со славой войти в обитель праведных. Конечно, при этом остается неустранимый риск, поскольку последняя минута может наступить неожиданно, но многие были готовы идти на этот риск. Эта практика встречала противодействие разных церковных властей в разных христианских традициях в разные периоды, действенность посмертного отпущения ставилась под сомнение, и, по крайней мере, на Западе появление чистилища несколько рассеяло надежды попасть в Царство небесное без особых усилий.

В средневековой Руси эти надежды принимали в дополнение особую форму. В средневековой Руси монашеский постриг рассматривался как второе крещение. Этот обряд, как и настоящие крещение, смывал в человека все грехи, совершенные до этого момента. В силу этого пострижение в монашество в последние минуты земного существования могло быть определенной гарантией благополучного достижения вечного блаженства. Это, видимо, воспринималось как куда более эффективная мера, чем простая исповедь. Этот способ, конечно, был доступен не всем, но им постоянно пользовались разные князья и отдельные вельможи. Эти особые права князей и вельмож оправдывались, видимо, тем, что человек обладал властью и не мог не грешить. Этот обычай, который, по словам Георгия Федотова, был предсмертной попыткой провести Бога, сохранялся в России вплоть до Смутного времени. Подобные способы обойти покаянную дисциплину и избавиться от нее свидетельствуют о слабости этой дисциплины и ее относительно малой значимости в ряду религиозных практик снискания спасения.

Покаянная практика, конечно, тесно связана с представлениями о потустороннем мире. Можно предполагать, что представления о том свете, которыми руководствовались русские христиане в Средневековье, была более или менее оптимистичными, по крайней мере, по сравнению с сопоставимыми западными феноменами. И этот факт естественным образом объясняет отсутствие строгости в трудах покаяния. Хотя описания адских мук пользовались определенной популярностью у средневекового русского читателя, прежде всего, «Хождение Богородицы по мукам» (славянский вариант греческого «Апокалипсиса Божьей Матери»), тем не менее, грешники рассчитывали на Божье милосердие и надеялись миновать врата ада. Эта надежда оставалась в силе вне зависимости от числа и тяжести нераскаянных грехов. Божественное человеколюбие беспредельно и иррационально.

Здесь нужно сделать замечание об относительности оптимизма. Рождение чистилища подарило Западному миру перспективу, которая была, скорее, оптимистической: ты, конечно, будешь сидеть какое-то время на горячей сковородке, но потом, когда тебя дожарят и выжарят из тебя все твои грехи, ты войдешь в рай. У восточного христианина никакой такой надежды нет: ты нагрешил, и если ты нагрешил достаточно, то все! У тебя больше нет никаких способов после смерти разрешить эти муки. Ты идешь в вечные муки. Тем не менее парадоксально, но западные средневековые христане больше боялись Чистилища (возможно, из-за того процесса, который Жак Ле Гофф называет инфернализацией Чистилища), чем восточные христиане боялись ада. У восточных христиан ужас ожидания мук облегчался надеждой избежать – по праву, или, скорее, по случаю – челюстей ада.

Сейчас расскажу несколько историй. Начну с «Повести душеполезной старца Никодима о некоем иноке». Это визионерская повесть ХVII века, главный герой там монах, он грешит тяжко и непрестанно и получает видение о том, как он оказывается на том свете, и бесы показывают ему свитки с записями его грехов. Дальше можно было бы ожидать, что происходит столкновение бесов и ангелов, которые будут пытаться заступиться за этого героя, перечисляя его добрые дела, – это схема обычная для западных посещений того света, и она не совсем неизвестна восточной письменности. Может быть, кто-то из вас читал такой текст, как «Видение Феодора» из «Жития Василия Нового» - он сейчас продается в разных церквях в виде дешевой брошюрки. Так вот: ничего такого не происходит. Вместо этого неожиданно появляется Архангел Михаил и указывает нашему герою на вечные муки, очевидно, с целью устрашения. Затем он говорит нашему герою приговор Господа. Он состоит из трех заповедей: ты избежишь вечных мук, если будешь исполнять их. Заповеди простые. Пристани от нечистоты, т.е от блуда, не пить вина и табака. Вернувшись в тело, инок некоторое время исполнял эти заповеди, но потом вновь ударился в грехи и был наказан язвой смертельной. Тем не менее, он не умер и не отправился в адский огонь, а исцелился благодаря заступничеству чудотворной иконы Нерехтинской Богоматери. Т.е. грехи не преграждают герою путь к спасению. Напротив, они как бы способствуют излиянию Божественного милосердия. И автор цитирует апостола Павла для подтверждения этой идеи, приписывая своеобразное, хотя может быть, нередкое в России значения стиху из послания Римлянам: «Идеже умножися грех, ту преизбыточествова благодать» (Рим. 5: 20): где было много греха, там было еще больше благодати. Это говорится у апостола Павла о том, как Израиль грешил, грешил - а потом Господь послал своего Сына для искупления грехов. Но здесь это понимается в обратном смысле: чем больше нагрешишь, тем больше Господь явит своего милосердия. Т.е. «не согрешишь – не покаешься» и другие народные мудрости этого периода. В этих условиях страх перед вечной погибелью не может быть очень сильным и неотступным, и покаянные подвиги оказываются необязательными.

Нет основания полагать, что этот текст не показателен: он поздний, конечно, но есть и более ранние тексты с таким же значением. Например, в Киево-Печерском патерике есть чудесная история о Онисифоре Прозорливце. У него был ученик, монах, который его обманывал: он грешил и не исповедовал ему свои грехи. Для монаха это ужасное прегрешение. За этого его Бог наказал: он, во-первых, помер, и, во-вторых, стал страшно вонять. Он издавал такой страшный смрад, что даже животные разбегались в разные стороны. И тогда вот этому Онисифору явился ангел Господнь и объявил, в чем дело: что он так его надувал, и за это его наказывают страшным смрадом. И вот, Онисифор и прочие уже собирались выбросить тело этого грешника в Днепр, но тут явился преподобный Антоний, основатель Киево-Печерского монастыря, и сказал: «Бог когда-то мне обещал, что тот, кто будет похоронен на освященной земле Киево-Печерского монастыря, тот спасется. И поэтому я поговорил с Богом - и он спасется. И вот этот монах, который так страшно нагрешил, спасется. Хочешь проверить – иди туда, где лежит его труп – он будет благоухать». И, действительно, они пошли и увидели, что труп благоухает. За что он получил спасение? В общем-то, за то, что его похоронили в этой священной земле. Если так можно спастись, то какой дурак будет каяться, епитимью выдерживать много дней, поститься и т.д.

И, конечно, это бесстрашие русских людей основывалось на определенной сотериологической концепции. По крайней мере, на совокупности не слишком определенных сотериологических понятий. Спасение, когда о нем задумывались, оказывалось никак не связанным с человеческими усилиями. Мы, конечно, в силу скудости источников можем только догадываться о воззрениях обычных людей – не монахов, которые занимались писанием назидательных сочинений, но даже единичные свидетельства, которые у нас есть, проливают свет на общий ландшафт. Я приведу свидетельство из записок о России датского посланника Якоба Улефельдта, который побывал в России в 1578 году при Иване Грозном. Он рассказывает о беседе о спасении с приставленным к нему пожилым и степенным человеком по имени Федор. Федор утверждал – цитирую, что «каждый может спастись, пусть даже он изо дня в день прибавляет грех к грехам, если только однажды у него появится намерение обдумать свои поступки и принести покаяние». Улефельдт – он лютеранин – возражал, что спастись может, конечно, любой покаявшийся грешник, но это не относится к тем, кто грешит и грешит, надеясь когда-нибудь в будущем исправиться. Мы уже знаем из обличений Митрополита Даниила, что такое отношение к спасению было распространенным. В Москве могли представлять себе споры между протестантами и католиками о спасении: спасении верой и спасении делами. Иван Грозный писал свое послание Роките, протестантскому пастору, где этот вопрос обсуждается, но Федор был человеком попроще, в богословские прения не вдавался, но для себя этот вопрос как-то понимал. И датскому послу он сказал – цитирую, – «что все грехи прощаются и сказал, что подтвердит это примером (я цитирую Улефельдта): «Мария Магдалина была нечестивейшей блудницей и многажды предавалась разврату, следовательно, совершала тяжкий грех. Однако за то, что однажды она уступила просьбе мужчины, попавшегося ей на дороге и склонявшего ее к прелюбодеянию, прося, чтобы она уступила ради Господа, она спаслась. И в списках святых отмечена красным цветом, все по той причине, что не отказала, а дозволила ради Господа».

Мы видим, что Мария Магдалина спаслась очень странным образом. Очевидно, что для Федора индивидуальная нравственность никакого отношения к спасению не имела.

Совершенно очевидно, что русское спасение от индивидуальной нравственности, а, соответственно, и от индивидуальной исповеди и епитимии не зависело. Спасение относилось ко всему православному сообществу и приходило само собой. И оно состояло в постепенном преображении этого мира в Царствие небесное и осуществлялось не через нравственное преображение, а через распространение литургического космоса на внешний для него мир. Или, если пользоваться другой метафорой, внешний мир постепенно поглощался Божественной благодатью. Согласно этому взгляду, благодать выражается в обожении, которое изначально и неизменно присутствует в литургии, в церкви, которое и есть Царствие Небесное. И это Царствие Небесное, сошедшее во время богослужения, должно как-то распространиться вне храма, захватить весь народ разом и вовлечь его в спасение. Все прочее не важно, а все эти аскетические подвиги, богословские познания, покаяние и дела милосердия – это все неплохо, но факультативно, необходимо для тех, кто превратил спасение в свое каждодневное дело, т.е. для монахов и монахинь. И эта сотериологогия является основой так называемого русского обрядоверия.

Сейчас я вам рассказал о том, что было в Средневековье, а теперь очень быстро расскажу о том, что было в Новое время. В ХVII веке в России начинается дисциплинарная революция. Это такое общеевропейское явление после Реформации и Контрреформации. В условиях религиозной борьбы от населения требовалась вероисповедная консолидация и униформность поведения. Последствия были разнообразны, этой большой и сложной темы я сейчас касаться не буду. В ХVII веке это новшество докатилось и до Москвы. Первые попытки религиозного дисциплинирования делались так называемыми «ревнителями благочестия» в 1630-40-х годах, они стремились искоренить такие губительные практики, как отступления от чина богослужения, языческие обряды, такие, как Святочные процессии, и т.д. У нас есть челобитная девяти нижегородских священников патриарху Иосафу 1636 года, где они требуют искоренить эти обряды и избавить чистоту веры православных от нарушений чина богослужения и всего этого, и патриарх Иосаф выпускает окружное поселение, где, хоть и в более мягкой форме, эти требования поддерживаются.

И когда на престол вступает молодой Алексей Михайлович, казалось, что он будет воплощать в жизнь эту программу ревнителей благочестия. Накануне Великого поста 1647 года царь побудил патриарха Иосифа огласить окружное послание, которое предписывало духовенству молиться благочестиво, жить в чистоте и трезвости, затем царь издал указ, повелевающий подданным посещать церковь по воскресеньям и требующий закрытия по воскресеньям кабаков и лавок. В 1648-ом году царь в обход патриарха разослал еще один указ, который должен был читаться по воскресеньям во всех в церквях. Этот указ повелевал воздерживаться от нечестивых и бесовских деяний. Православным запрещалось слушать скоморохов, плясать с собаками, водить медведей и петь бесовские песни. Возбранялось носить маски, и т.д. Первые шаги по пути к нравственному возрождению, сделанные царем, точно соответствовали тем, которые были сделаны ревнителями благочестия – протопопом Аввакумом и Иоанном Нероновым. Отличие в том, что теперь эти меры получали государственный характер. Программа религиозной реформы была апроприирована государством. Конечно, оно не располагало средствами в том, чтобы это осуществить, оно было несильным.

Хотя у русских реформ была определенная специфика, обусловленная особенностями русской сотериологии, многие аспекты религиозного дисциплинирования типичны для политики, которую проводила институционализованная власть против стихийной и неконтролируемой религиозности. Такая политика обычно обладает социальным измерением. Дисциплинирующие институции представляют различные элитарные социумы, а адресаты их деятельности принадлежат к низшим социальным слоям. Собор 1666-67 года, так называемый Большой Московский собор, формулирует с этой целью специальные правила. Неуправляемые «святые люди», и в особенности, юродивые становятся предметом бдительного надзора. Власти стремятся подавить любое нарушение церковного декорума, представить новых юродивых и харизматиков как отступление от древних образцов. В орбиту официального надзора, переоценки и порою запрета вовлекаются местные святыни и священные источники, чудотворные иконы и предположительно поддельные мощи - все то, что создавало фактуру религиозной жизни православной общины и было основанием для местной религиозной идентичности.

В нашей перспективе принципиально, что регламентация покаянной дисциплины была составной частью этого дисциплинирования. Собор 1666-67 года принял несколько правил относительно частоты исповеди и отношений между духовными отцами и их паствой. Мы здесь читаем в частности: «Ксему же научати прихожан, чтобы ко отцем духовным на исповедание, мужи и жены и их дети, приходили почасту, паче же въ четыре святыя посты, и по разсуждению отцев духовных Пречистых Таин приятия, тела и крове Христовы, себя не лишали. <…> Аще кто пребудет целой год без исповедания, кроме путешествий и нужных случаев, а случится ему смертный час, и такова у церкви не погребати и последования усопших христиан над таковым не пети: зане таковый, жив сый, удалил есть себе божественныя церкви». Т.е. если ты не исповедуешься регулярно, то ты не будешь погребен по-христиански — это страшная угроза.

Уже в это время регулярная исповедь и причастие стали употребляться для обнаружения и преследования религиозных диссидентов, прежде всего, старообрядцев. Важно отметить, что списки исповедников появились уже в 80-е и 90-е годы ХVII-го века, и эта инициатива принадлежала епископату. Патриарх Адриан — последний патриарх до возрождения патриаршества в 1917 году – в инструкции поповским старостам 1697 года предпринял попытку сделать эту практику чем-то обязательным. Списки исповедников не были изобретением русских архиереев, мы знаем такую же практику в Австрии и Баварии периода Контрреформации и не исключено, что русские о такой практике слышали. Инструкция патриарха Адриана, который умер в 1700 году, была последней попыткой церковной иерархии как независимого института ввести нормы религиозной дисциплины и вообще последней попыткой религиозной иерархии расправиться с девиантными явлениями народной духовности.

С середины 1710-х годов политику религиозного дисциплинирования берет в свои руки Петр Великий. Одна из первых мер — это указ 1716 года, он дополнял архиерейское обещание — то, которое архиерей подписывал при своем поставлении. И в этих дополнительных пунктах архиерей обещался быть осмотрительным, не преступать границ своей власти, не вмешиваться в светские «дела и обряды». Эти пункты отражали антиклерикализм политики Петра. Среди добавленных был, однако, еще один пункт с совсем иным предназначением, где епископ обещал посещать свои приходы по крайней мере раз в два или три года, надзирать за своими священниками и учить их, дабы расколов, суеверия и богопротивного чествования не было. Он должен был следить за тем, чтобы не почитали неосвидетельствованных мощей и харизматичных святых людей, которые ходят в колтунах, босые и в рубашках, чтобы святых икон не боготворили, чудес не вымышляли. Эта статья требовала участия духовенства под присмотром государства в религиозном дисциплинирования. Это было частью более широкой программы построения регулярного государства.

Указ от 8 февраля 1716 года может рассматриваться как продолжение этой политики. Этот указ предписывал старообрядцам (знаете такое выражение?) «записываться в раскол». Это до какой-то степени легализовало старообрядчество. Старообрядец мог официально заявить, что он раскольник, и платить двойной налог. Государству прибыль, а старообрядцу — их все равно преследовали, так что спокойной жизни у старообрядцев не было никогда до 1905 года. Но конечно, большинство старообрядцев не хотело платить двойной налог, и тогда они становились «скрытыми старообрядцами». Т.е они продолжали быть старообрядцами, но себя таковыми не объявляли. Тогда стояла задача выявить этих людей. Это можно сделать с помощью исповеди: старообрядец к исповеди не идет. Поэтому Петр предписывает создавать исповедные книги, где записывают всех, кто исповедовался и кто не исповедовался, кто причастился и кто не причастился, и это позволяло обнаружить скрытых старообрядцев. С одной стороны, это была фискальная мера, но, вне зависимости от своего прямого предназначения, она неизбежно приобретала религиозное значение и воспринималась как еще один шаг в политике установления религиозной дисциплины.

Конечно, не кажется правдоподобным, что Петр стремился к повышению стандарта религиозной жизни у своих подданных или заботился о спасении их душ. Контроль и дисциплина были его излюбленными идеями, регулярная исповедь была дисциплинирующей процедурой. Существенно при этом, что для Петра регулярная исповедь не была частью никакой программы религиозного обновления или возрождения. И в этом плане петровские указы отличаются от предписаний церковных реформаторов ХVII века. Церковные реформаторы стремились создать новое благочестие, а Петр был безразличен или даже враждебен благочестию любого типа, его интересовал контроль как таковой.

И это стало началом длительной игры в кошки-мышки, в которой одна сторона совершенствовала методы детекции, а другая в ответ изобретала новые способы сокрытия. Характер доступных нам данных не дает возможности решить, кто был победителем в этой борьбе, которая продолжалась в течение всего ХVIII века. Ну, старообрядцы, конечно, давали взятки, чтобы приходские священники записали их в исповедники и скрыли тем самым их принадлежность к расколу. Взятка все-таки дешевле, чем двойное налогообложение. В ответ Синод обязал церковников и прихожан доносить на священников, записывающих в церковные книги лиц, которых никто не видел за исповедью. Донос и последующее наказание были, конечно, серьезной угрозой, которая могла бы остановить священника от незаконных действий. Но нетрудно было найти другое решение: прихожанин или прихожанка объявляли, что они больны, и звали священника домой для предсмертной исповеди. А потом выздоравливали. Но у священника были законные основания записывать их как исповедовавшихся. Правительство, конечно, узнало и об этом и предписало, чтобы свидетель присутствовал и при предсмертной исповеди. Каков результат? Естественно, этот бедный старообрядец должен был заплатить одну взятку священнику, а другую — свидетелю. Конечно, тот материал, который у нас есть, говорит о провалах, о тех случаях, когда это не удалось. Когда это удалось, а похоже, что в большинстве случаев это удавалось, у нас никаких данных про это нет. Чем строже становился государственный контроль, тем недостовернее становились документы.

Этот подход имел много важных последствий. Они выступают с особой наглядностью при сопоставлении русского развития с аналогичными процессами в контрреформационной Европе. Там тоже есть и принуждение к исповеди, и участие государства в этой практике, но, тем не менее, новая духовность создавалась прежде всего в деятельности иезуитов. И постепенно к концу ХVII века она действительно возникла, и тогда необходимость в принуждении отпала. У русских в ХVIII и начале ХIХ века ничего похожего на эту духовность не появляется, потому что принудительные ежегодные исповеди воспринимаются как идущее от государства принуждение, и люди ищут, как от него укрыться. Конечно, кто-то исповедуется, а кто-то ищет, как этого избежать. В любом случае, принудительная исповедь становилась все более формальной. Не помогло даже, когда в 1801 году были отменены штрафы за не-исповедь. Было слишком поздно. Исповедь и институциональное покаяние так и не стали главными элементами русского православного благочестия.

Другой провал в русской политике кажется не менее значимым, и он прямо связан с конфликтом в понимании спасения. Главную роль в политике религиозного дисциплинирования играла борьба с так называемыми суевериями. Само это слово появилось в конце ХVII века, впервые - в сочинениях Симеона Полоцкого. Первоначально оно означало различные практики и верования языческого происхождения - на масленицу и т.д. А Петр Первый и Феофан Прокопович в начале ХVIII века начинают прилагать это слово к христианским практикам, традиционным православным практикам, которые они рассматривали как черты иррациональной народной религиозности. За этой борьбой стояла важная идея. Кто должен распоряжаться спасением? Власть, т.е. царь, правительство и уполномоченное царем духовенство. А неконтролируемые источники спасения должны быть перекрыты. Новые чудотворные иконы, священные источники, бродячие святые люди, в частности, юродивые — одним словом, все те вместилища благодати, которые составляли, можно сказать, традиционную инфраструктуру спасения, рассматривались как ухищрения, противные государственным интересам, которые нарушают монополию государства на распределение даров спасения.

Не нужно думать, что эти притязания государства каким-то образом скрывались. Феофан Прокопович в «Слове в день святого Александра Невского» прямо об этом говорит. Он уличает тех, кто «ищет пути спасеннаго у сынов погибельных, и вопрошает: как спастися? у лицемеров, мнимых святцев <…> что же они? видения сказуют, аки бы шпионами к Богу ходили, притворныя повести, то есть бабия басни бают, заповеди бездельныя, хранения суеверная кладут, и так безстудно лгут, яко стыдно бы воистинну и просто человеком, не точию честным нарещися тому, кто бы так безумным расказщикам верил: но обаче мнози веруют, увы окаянства!» Вот этому противопоставляется служба. Верная служба обществу и должна приносить спасение. Говорится, например, о том, что судья, который сидит на своем месте и судит, этим спасается. А если он вместо того, чтобы осуществлять полагающуюся ему по чину службу, пойдет молиться в церковь, то этим он только погубит свою душу.

Вплоть до конца ХVIII века стандартной реакцией властей на появление новой чудотворной иконы был арест того, кто это устроил. Их заставляют признаться в том, как и в каких корыстных целях они это устроили. Так, в 1723 году Черниговский епископ Иродион послал в Синод доношение, в котором доносил, что пятого мая поп Терентий, служивший в одной из черниговских церквей, видел вместе со знатными людьми, как образ Богоматери испускает слезы. Слезы собрали в сосудец, а икону перенесли в кафедральный собор, на следующий день она исцелила черниговскую жительницу Авдотью, у которой внезапно начало корчить уста, и ноги, и руки. Синод определил: образ и стекшие от него слезы прислать, запечатав в удобный для этого ковчег, а попа Терентия выслать под крепким караулом. После двух лет заключения и следствия поп Терентий показал, что от него требовали, а именно: что никаких подлинных слез не было, а «умыслил он то разгласить в народ ложно для собственного своего прибытку». За это время Петр Великий успел умереть, и для «поминовения высокославныя и вечнодостойныя памяти Государя императора» Синод был снисходителен и лишь распорядился высечь Терентия плетьми и вместо вечной ссылки на галеры просто лишить его священства. Свидетелей, равно как исцеленную девку Авдотью, также должны были публично бить плетьми нещадно, а Иродиона оштрафовали на 1000 рублев. Все это следовало сделать, «дабы и впредь, на то взирая, другим так чинить неповадно было».

Теперь перейду к заключению. Русская дисциплинарная революция провалилась и в этой сфере. В ХIХ веке власти перестают преследовать «суеверия». Вновь стали почитаться чудотворные иконы, вновь были разрешены крестные ходы к чудотворным колодцам и источникам, даже юродивых перестали волочить в тайную канцелярию. Традиционные верования продолжали играть более важную роль в народном благочестии, нежели те формы, которые предписывала власть. При этом нужно заметить, что народная религиозность относится, конечно, не только к низшим слоям населения, а практически ко всему обществу, за исключением очень небольшой группы европеизированного дворянства. Это означает, в частности, что влияние политики дисциплинирования на реальные покаянные практики и на восприятие институализованных путей покаяния было ничтожным. Большинство населения продолжало жить с традиционными понятиями о благочестии, верить в своих юродивых, в чудеса, о которых повествовали многочисленные странники обоего пола, и прочие «суеверные» предметы. В связи с этим они продолжали полагаться на них как на действенные инструменты спасения и уделять куда меньшее внимание регулярной исповеди и причастию.

Здесь существенным образом сказалось то, какими способами пытались навязать новое благочестие. Поскольку религиозное дисциплинирование было апроприировано государством, оно практически повсеместно воспринималось как внешнее принуждение, в ответ на которое различные секторы общества употребляли разнообразные приемы, позволявшие уйти из-под надзора. Эта ситуация имела тяжелые последствия для развития религиозной жизни русского общества. Хотя кое-какие достижения дисциплинирования православного общества имели место, побочный результат был куда более выразительным и долговременным. Поскольку исповедь превратилась в акт политической лояльности и административного подчинения, она перестала быть актом индивидуального благочестия. Можно предполагать, что мера религиозного чувства, соединенного с исповедью, находилась в обратной пропорции с мерой официального принуждения. Исповедь не могла быть одновременно откровением страдающей души и актом подчинения официальному принуждению.

Один из факторов, который делал православных столь невосприимчивыми к духовным выгодам строгой покаянной дисциплины, частой исповеди и внушаемой ей некоторой уверенности в будущем спасении, были их сотериологические верования, а именно, их расчет на нерегулярные, а именно, не институализованные способы спасения. Спасение могло быть достигнуто, как я уже говорил, при помощи чудотворных икон, святых колодцев, удачного места погребения и т.д. При доступности всех этих способов верующих вряд ли могли привлечь строгие покаянные правила и утомительный процесс институализованного отпущения грехов. В ХVIII веке предпринимались попытки осудить это «незаконное спасение» и исключить его из числа допустимых инструментов достижения спасения. Чрезвычайно показательно, что эти усилия принесли ничтожный результат. Для большинства населения малоизвестная чудотворная икона или подозрительные юродивые оставались куда более действенными и надежными способами избежать вечных мук, чем признание в не вполне понимаемых прегрешениях, которое произносится перед приходским священником, и отпустительная формула, связанная с еще менее понятной так называемой «властью ключей». В этих условиях церковная власть была вынуждена идти на компромисс и признавать то, что при Петре Первом или Екатерине Второй считалось бы суеверием. В условиях распадающихся традиций непросвещенное благочестие было лучше, чем отчуждение от церкви. И в силу всего этого духовенство если не поощряло «суеверные» практики, то относилось к ним с терпимостью. В подобных обстоятельствах народная религиозность оставалась традиционной и по существу нереформированной. Это имело многочисленные последствия и для религиозной жизни русского общества, и для моделей его культурного поведения.

Прежде всего, понятие индивидуального греха оставалось смутным и второстепенным по важности. Грех воспринимался в большой степени как экзистенциальная характеристика человеческой жизни, а не как личная вина. Характерным образом в России ХVIII-ХIХ века, в отличие от Запада, преступники - всякие там убийцы, грабители, воры - вызывали в народе жалость и сочувствие, они воспринимались как жертвы – не столько, видимо, государственной системы , сколько неизбывных черт человеческого существования в этом мире. Их страдания рассматривались не как заслуженное наказание, но, скорее, как проявление бедственности земного бытия. Как отмечает Николай Костомаров на основании записок Олеария (я цитирую), «иностранцам казалось странным, что люди, наказанные кнутом, не только не отмечались народным презрением, но еще возбуждали к себе участие и внушали даже некоторого рода уважение к своим страданиям. Никто не стыдился не только ласково говорить с ними, но даже вместе с ними есть и пить».

Можно полагать, что Достоевский перерабатывал эти идеи, когда он в «Братьях Карамазовых» говорил о всеобщем грехе и всеобщей вине. Хотя представление о том, что христианин ответствен за грехи своего ближнего, обычно в монашеской литературе, Достоевский доводит это до крайности и говорит, что «всякий пред всем во всем виноват», или в форме, которая имеет литургические коннотации, «за все и за вся виноваты». Все грехи - грехи всех. Все грехи становятся не индивидуальным, а общим достоянием. И, соответственно, спасение тоже становится общим достоянием. Праведники могут «поделиться» спасением со своими грешными братьями даже на том свете. Грешники могут спастись даже после смерти. Это явно представляет собой противоречащую православию идею, напоминающую спасение преподобным Антонием Печерским вот того нераскаянного вонючего грешника.

Кажется интересным связать с этим и с подобными идеями появление практики общей исповеди, заведенной святым Иоанном Кронштадтским. Он был необыкновенно популярен как проповедник, как духовный отец и чудотворец. По словам Томаса Тентлера, который написал замечательную книгу о западных покаянных практиках в канун реформации и недавно занялся русскими покаянными практиками, его «популярность как харизматического наставника душ вела к драматическому отступлению от правил, когда исповедь выкрикивалась исповедником, а затем совершалось публичное и массовое отпущение грехов. Хотя отец Иоанн нарушал православные установления, эти действия, экстраординарные и действенные, сходили ему с рук. То, на что смотрели сквозь пальцы как на харизматическую духовность в России ХХ века, на Западе было бы заклеймено как недопустимая пасторская практика. Трудно было бы вообразить какого-либо епископа, относящегося к ней с терпимостью». Представляется, что на эти практики смотрели снисходительно именно потому, что они находились в согласии с многовековой традиционной народной религиозностью, которую церковные иерархи в конце ХIХ века отчаялись реформировать и которая в определенной степени находила поддержку царя, стремившегося к единению со своим «народом».

Я подведу некоторые итоги. В начале этой лекции говорилось, что исповедь порождает эмбриональный биографический нарратив, который, в свою очередь, является одним из основных инструментов конструирования личности. Характер покаянной дисциплины и ее строгость могут быть связаны со становлением религиозного сознания. В православном мире и в особенности в России покаянная дисциплина была существенно менее строгой, чем на католическом Западе, и это не могло не породить нечетко очерченную индивидуальность, личность, которой присуща некоторая общинность, некоторая неопределенность в разграничении индивидуального и общественного. В ХVII и ХVIII веках проводились попытки провести религиозную реформу и осуществить религиозное дисциплинирование, напоминающее аналогичные попытки в европейских странах, затронутых Реформацией и Контрреформацией. В ХVIII веке, однако, эта политика была апроприирована государством, получила направление, отличное от ее западных аналогов, и вследствие этого не принесла результатов, сравнимых с теми, которые легли в основу западной культуры Нового времени. Развитие покаянной дисциплины, таким образом, имеет определяющее значение для религиозной культурной истории и обуславливает содержание ее основных категорий. Спасибо.

 
Обсуждение лекции

Борис Долгин. Я начну с очень короткого вопроса: в каком смысле вы употребили слово «духовность»?
 
Виктор Живов. Если очень коротко, то я употребил ее в смысле spiritualitй. Как совокупность представлений о душе, Боге, духе; о том, как нужно себя вести для того, чтобы пребывать в мире с Богом и со святыми, и т.д.

Борис Долгин
. Т.е. иными словами, по-вашему, эти представления не возникли?

Виктор Живов. Нет, они, конечно, возникли, но они были другими, они не были связаны, для них покаянная дисциплина и исповедь остались второстепенном моментом. Не то чтобы она не практиковалась, но по сравнению с Западом, где исповедовались раз в месяц, а в ХVII веке в России нормальный благочестивый православный человек мог не исповедоваться годами, и это, конечно, сказывалось на том, как он представлял себе спасение, на том, как он жил, и на стратегиях его жизненного поведения.

Алексей, аспирант, социолог. Вы много говорили о борьбе с суевериями в кавычках. А как вы отличаете просто суеверия и суеверия в кавычках?

Виктор Живов.
Это такое условное различие. Суевериями поначалу начали называть различные практики языческого происхождения, как то Масленица, переодевание во время Святок, какие-нибудь ритуалы, например, то, что мы делаем до сих пор: не здороваться через порог, не носить покойника головой вперед... Это связано с общими языческими представлениями о мире; когда Симеон Полоцкий пишет свою проповедь, где впервые употребляется слово «суеверие», он имеет в виду такие вещи - то, с чем церковь всегда боролась. А были какие-то вещи, с которыми церковь не боролась, которые были частью нормальной религиозной жизни. Чудотворные иконы были с самого начала, и они были неустранимым моментом для православного благочестия. Мощи тоже всегда были. Не то чтобы Петр Великий или Феофан Прокопович или последующие императоры говорили: «Не надо поклоняться мощам». Конечно, такого не было. При Петре мощи Александра Невского переносятся в Петербург, какие-то иконы, как Владимирская, или Казанская, или Донская Божья матерь, – это символы имперской победы, так что это не устраняется. А вот новые, «неосвидетельственные гробы», как они называются, – вот это суеверие. То, что появляется в ходе нормального развития религиозной жизни. Чудотворные иконы так и появляются: сначала икона совершила одно чудо, после этого ее начинают почитать, потом она еще какие-то чудеса совершала… Мощи тоже так начинают действовать: какое-то нетленное тело найдут, от него появляется исцеление, после этого оно начинает почитаться. Это нормальное развитие религиозной практики в течение ХVI - ХVII века. В ХVIII веке это начинают называть суеверием. Поскольку это новое употребление этого слова, я и ставлю его в кавычки. И это и вызывает преследования государства.

Алексей. Т.е. канонические или неканонические?

Виктор Живов.
Нет, никакой другой канонической процедуры признания чудотворной иконы не было.

Борис Долгин. Нет, вопрос был не об этом. Суеверие в первом смысле – это неканонические действия, а во втором смысле - канонические?

Виктор Живов.
Это вполне традиционные действия.

Евгений Тесленко. Спасибо, было очень интересно. Особенно важное замечание: откуда на Руси коррупция пошла есть? Оказывается, от старообрядцев. Но это в шутку.

Виктор Живов. Коррупция была и до этого тоже.

Евгений Тесленко. А теперь серьезно. То, как вы в конце трактовали грех, что это экзистенциальная вещь, которая сменяется… В этой связи было бы интересно послушать о нерелигиозных практиках покаяния – не церковных, об этом вы хорошо сказали, а именно нерелигиозных, потому что это был бы мостик к нашему времени.
 
Виктор Живов. Я мог бы отослать вас к книге Олега Хархордина. Он написал целую книгу о том, в каком отношении находится публичное покаяние во время чисток сталинского времени с традиционными русскими покаяниями. Я не во всем с ним согласен…

Евгений Тесленко. А в чем смысл этой позиции?

Виктор Живов. Если говорить очень грубо, то в том, что такие традиционные механизмы покаяния у русских были коммунальными, и эта коммунальность переходит в советскую эпоху и распространяется на партийные коллективы, которые занимаются самоочищением.

Евгений Тесленко. А не было таких практик нерелигиозного покаяния?

Виктор Живов.
Ну как же не было? Ну, кто-нибудь выходил…

Реплика из зала. Раскольников на Сенную площадь

Виктор Живов. «Раскольников на Сенную площадь» - это вполне религиозное покаяние. Когда он там целует землю… Это отдельная история, но есть даже такая вещь в русской практике, это описывал Смирнов, когда человек ложится на землю и кается земле. Что уж знал Достоевский об этих практиках, трудно сказать, но, видимо, он это учитывал. Я имею в виду другое, например, Пятакова, который кается в том, что он подсыпал яд в воду и хотел извести советское население, или как каялся Рамзин во время процесса Промпартии - такое публичное покаяние вполне было.

Евгений Тесленко. Я уточню: не просто публичное покаяние, а нерелигиозное.

Виктор Живов. Но это не было религиозное покаяние.

Евгений Тесленко. А с каких веков они начались?

Борис Долгин. Попробую чуть-чуть проинтерпретировать вопрос. Поскольку, наверное, можно говорить о нерелигиозном покаянии хотя бы на примере упомянутых вами случаев, как вы считаете, с какого момента можно вообще говорить о появлении феномена нерелигиозного покаяния?

Виктор Живов. Это выходит за рамки того, чем я занимаюсь, поскольку я занимаюсь религиозной культурой. Но я думаю, что это появляется в России достаточно поздно, может быть, в середине ХIХ века. Но, как вы понимаете, это непрофессиональное рассуждение. Совесть может существовать вне религии, в отличие от того, как рассуждал Достоевский, что если Бога нет, то все дозволено, - все-таки жизнь человечества показывает, что это, вероятно, не так. Совесть бывает у неверующих людей. Если есть совесть, то, вероятно, есть и покаяние. Когда появляются неверующие люди с совестью, вероятно, появляется и покаяние. Но я не умею про это рассуждать, это не моя эпоха и не моя область.

Вопрос из зала. У меня сначала маленькое возражение. То, что вы назвали нерелигиозным покаянием, это было не покаяние, а самооговор, – это разные вещи. А вопрос у меня такой. Очень понятное и знакомое явление – это отсутствие логики, абсурдность мышления и использование этой абсурдности, чтобы доказать что верить можно. Но мне кажется, вряд ли это русское явление, мне кажется, что это свойственно всему человечеству. А вот разница мне видится в том, что русский хочет получить на авось спасение, а на Западе ведь были индульгенции, и там можно было грешить, грешить - а потом спасение купить, что, наверное, не сильно лучше. Может быть, в этом отличие нашего пути.

Виктор Живов. Я бы не преувеличивал проблему индульгенции так сильно Индульгенция – это, во-первых, довольно позднее явление. Она появляется в ХII веке, сначала как отпущение за какие-нибудь христианские подвиги, прежде всего, крестовые походы. И это толкает в путь многих крестоносцев, ведь мы знаем, что это для тех, кто в них участвовал, это была очень разорительная вещь. Часто они теряли не только все то, чем владели, но и свою жизнь.

Борис Долгин. Надо сказать, что и от них теряли.

Виктор Живов. Да, конечно. Но Лютер в какой-то момент начал очень возмущаться индульгенциями. Но вот я приводил в пример епитимейники. Это то же самое, что на Западе – пенитенциалы, и можно думать, что западные пенитенциалы были одним из источников той покаянной дисциплины в восточной церкви, которая развивается в IХ-Х веках. Западные пенитенциалы, так называемое тарифицированное покаяние – когда за такой-то грех тебе полагается такое-то покаяние, – развивается в VII-ом веке. Вы говорите, что все люди любили грешить. Это, конечно, правда. Но в разных местах люди по-разному боятся греха, и поэтому с разной скоростью бегут сделать что-то такое, чтобы от греха избавиться. Вот на Западе приблизительно с VII века люди начинают очень бояться… Конечно, большая часть населения как жила свободно, так и жила, вплоть до Тридентского собора, когда католическая церковь начала вытрясать душу из подведомственного населения. Но, тем не менее, в VII-ом веке начинают происходить очень существенные изменения. Об этом замечательно писал Питер Браун. Он, в частности, связывает эти изменения с видением святого Фурсея. Он был ирландским монахом, и от него осталось видение о том, как он отправлялся на тот свет. Он пришел в такой ужас и так испугался, потому что там он увидел, как ангелы его защищали, а в это время демоны приносили списки с грехами, и там были нераскаянные грехи его, про которые он сам забыл по неосторожности, они говорят: «Вот, ха-ха» - и тянут его в огонь, а ангелы вытягивают его оттуда. Он как-то обратно оказался в теле, но у него даже осталась отметина, потому что он видел, как мимо него пролетало горящее тело в ад, и этим телом ему обожгло щеку. И потом он даже ездил по Англии, показывал эту щеку и говорил: «Вот так они, эти грешники, уже горят…» Он очень напугал население, и это произвело впечатление. Это начало так называемого тарифицируемого покаяния. Такое покаяние давало возможность привести покаяние за некий грех, чтобы он не «висел» на тебе и не тащил туда, в вечные муки. Эти тарифы были взаимозаменимы: ты мог, в зависимости от тяжести греха, провести год на хлебе и воде, если тяжелый грех, или вместо этого каждый день читать 200 раз Pater Noster, а мог вместо этого дать денег на милостыню бедным. Это и был способ покупки спасения. Но никто с самого начала христианства не сомневался в том, что милостыня для бедных – это доброе дело, которое делает человека более приемлемым для Господа Бога.

Григорий Чудновский. Скажите, пожалуйста, а как в Византии обстояло дело с культурой покаяния, спасением; в какой степени то, что вы рассказывали, было унаследовано от восточной церкви, а в какой – именно феноменом русской культуры? Прежде всего, меня интересует тема личной ответственности за поступки, противоположная общей ответственности за общий экзистенциальный грех. Понятно, что в такой ситуации меры государства только усиливали этот настрой на общий экзистенциальный грех. Как с этим было в Византии, которая довольно централизованное государство?
 
Виктор Живов. Про Византию мы знаем еще меньше, чем про Русь. У нас, конечно, есть кое-какие тексты, есть замечательное сочинение Симеона Нового Богослова «Покаяние», и считалось, что это и есть поздневизантийское представление о спасении. Вообще говоря, тайная исповедь, как у нас сейчас, появляется в Византии, видимо, в IХ веке. До этого византийцы, в частности, очень благочестивые, живут без исповеди. Исповедь – это вообще поздняя практика. Каноническое покаяние, в отличие от исповеди, в том или ином виде было в ранней церкви где-то до V века. Это покаяние и понесение наказания. Но, в отличие от того, как мы сейчас каемся и как мы начали каяться с IХ века в восточной церкви и с VII века в западной церкви, каноническое покаяние совершается раз в жизни. Ты вступаешь в ряды кающихся – это связано с отрицанием всякого статуса. Если у тебя есть семья, ты отказываешься от семьи, если есть государственная служба, ты оставляешь эту службу. Ты вступаешь в этот разряд кающихся. Это делается раз в жизни, и после 8 или 10 лет покаяния тебя снова принимают в церковь. Об этом есть правила Вселенских сборов: и Никейского, и Халкедонского, есть покаянное правило Василия Великого. Какие-то элементы этой старой покаянной дисциплины…. Это покаяние было публичным. Вы, вероятно, слышали что-то про какие-то формы этого покаяния, как посыпали пеплом главу, как например, шел каяться Генрих Четвертый, в рубище и посыпая голову пеплом, и вся община молилась за этого несчастного человека. В ранней церкви было три греха, которые требовали этого покаяния: вероотступничество, убийство и прелюбодеяние. Все остальное – как сейчас, когда человек сказал своей бабушке: «Ах ты, старая чертовка», - а потом бежит к попу говорить: «Вот, я очень согрешил», - такого не было. Это тоже, конечно, считалось нехорошим, но в этом нужно было каяться индивидуально, об этом существует большая святоотеческая литература: как поступать с тем, что ты оказался нехорошим человеком. А каноническое покаяние – для серьезных, тяжелых преступлений. Оно практически выходит из употребления где-то к пятому веку, потому что оно возможно в маленькой христианской общине, а в церкви, ставшей имперской, оно практически невозможно. Оно начинает все больше откладываться на последний день, есть специальные сочинения о том, что лучше бы молодые люди не вступали в это покаяние, и т.д. В девятом веке в Византии появляется тайная исповедь. Каким образом и каковы ее источники, я не буду сейчас говорить. Могу сказать о том, что мы знаем, но это отдельный вопрос. Мы можем подозревать, что Византия в этом плане не очень отличалась от того, что было у славян, там тоже было плохо с регулярностью исповеди и т.д. Но у нас и для русской церкви мало материала, а для византийской - еще меньше

Григорий Чудновский. Известно высказывание Христа о том, что ему грешник важнее праведника, и потому Бог к грешнику внимательнее относится, чем к праведнику. Т.е. это существенная евангельская норма… С этой точки зрения как вы смотрите на это? Можно говорить о дисциплине и т.д., но как вы смотрите на это по сути?

Виктор Живов.
Я бы сказал так, что я об этом стараюсь не думать, потому что об этом трудно сказать что-нибудь определенное. Конечно, и раскаяние, и ощущение своей греховности, и правильная жизнь – это пути спасения для всех христиан. Про это сказано в Евангелии, об этом говорят все христианские учителя, как восточные, так и западные – это бесспорно. Я занимаюсь тем, как это реализуется в повседневной жизни, как восточной, так и западной, – я этим занимаюсь. И здесь кажется важным наличие институциональных практик. Я не знаю, кто как спасается, кто спасется, кто не спасется, – это не мое занятие. Например, в эфиопской церкви нет исповеди вообще. И ничего, не то чтобы Бог их презрел совсем, и они спастись не могут. Они это делают другими способами. Но на то, как живет общество, влияют институциональные практики. И эти практики в православной церкви не такие, как в западной. Мне интересно было проследить, какие из этого последствия для культуры, представлений и т.д. А то, что Христос учит праведной жизни и как-то спасение от праведной жизни зависит, – это да, но западный человек еще в ХVII веке знал, что… была большая кампания информирования людей о том, что с ними будет, если они будут грешить и не каяться. Если он с кем-нибудь переспал и не покаялся, то он попадет прямо в ад, и у него будет вечная мука, и он этого боялся. А восточный человек этого не так боялся.

Дмитрий Ермольцев. У меня краткая реплика по поводу индульгенций. Насколько я понимаю, предполагалась не только выдача денег, но и условием действенности этой меры было искреннее раскаяние грешника, а не так, как это рассказывали в советской школе, что человек отдал деньги и больше ни о чем не заботится. Мне еще кажется интересным сопоставить то, о чем вы говорили, с русским фольклором. Наверняка вам приходилось это делать, потому что вся эта русская специфическая благостность и «авось пронесет», - все это напоминает мне важные корневые сюжеты русского фольклора: Иван-дурак и Емеля, идея о том, что можно проскочить в счастье без каких-то героических усилий. А вопрос в следующем: если мы посмотрим византийское и вообще раннехристианское, примерно до ХII века, искусство, оно довольно суровое и жесткое в том смысле, что Христос-Пантократор или Саваоф, нависающие сверху, были очень неласковы к грешникам. Как есть сейчас один известный московский священник, сильный и бодрый мужчина, бывший геолог, как мне сказала одна прихожанка, «как посмотришь на него – в обморок упадешь». Вот и там было что-то подобное, неблагостное по отношению к грешнику. И вот здесь трудно что-либо формализовать и понять по источникам, но как вам кажется, как такое суровое пристраживание грешника могло соотноситься с почти полной безмятежностью о своей участи.

Виктор Живов. Здесь несколько вопросов. Насчет индульгенций – конечно, в основном, вы правы, другое дело, что поздняя средневековая практика, которая возмущала Лютера, была связана с тем, что ты купил - и можешь ни о чем не беспокоиться. Конечно, это злоупотребление, и были папские сочинения, которые говорили, что это не так, но, тем не менее, такое мнение было. Что касается русского фольклора: Иван-дурак, на печке въехал в Царствие Небесное – это, конечно, может быть, но ведь такой же Иван-дурак есть и на Западе. Эта фольклорная культура более или менее одинаковая. А западное развитие искореняет эту народную веру в то, что на печке, и там это уходит, а у нас – остается. Что касается Византии и искусства. Это сложная история. Я вот сейчас читал книгу Джейн Баун. Она касается народной культуры, прежде всего, Апокалипсиса Божьей Матери и Апокалипсиса Анастасии. Она пишет о том, что примерно с VIII-IХ века заступницей за христиан оказывается Божья Матерь. Христос судит, и «Хождение Богородицы по мукам» - это сюжет о том, как Богородица умоляет Христа помиловать грешников от вечных мук, и Христос, нехотя отвечая на эти просьбы, дает им роздых от вечных мук на воскресные дни и от Пасхи до Пятидесятницы. До этого – и это можно увидеть в таких более ранних апокрифических текстах, как Апокалипсис Петра или Апокалипсис Павла, - Христос милует грешников. Он не судья, а добрый пастырь. Так что эти моменты духовности меняются в Византии на протяжении веков.

Леонид Пашутин. Я хотел вот что сказать. Замечательный доклад, очень интересный, но мне кажется странным то, что вы опровергаете огромную традицию представления о русской культуре как о максимально совестливой, богобоязненной и на этом основанной, и в то же время приводите для этого обоснования достаточно частные моменты, текстовые, и при этом не упираете в изменения языковые: не объясняете специфику речевого поведения, не рассматриваете основные языковые концепты, даже само слово «совесть».

Виктор Живов. В течение часа?

Леонид Пашутин. Я понимаю, но все-таки именно это основное, то что вы не затрагиваете, говорит об обратном. Грубо говоря, вы осмеливаетесь уничтожать и Флоренского, и Лосева, и Вежбицкую, основываясь на буквально некоторых частных вещах. Мне кажется, что это недостаточное обоснование. Если бы у меня была возможность объяснить свою позицию, я бы этим воспользовался, но, к сожалению, видимо, на это уже нет времени. По поводу совести и сдвига – почему тогда, если мы ничего не боялись и нам все равно, есть такие замечательные русские слова, как «нечаянно», которое очень трудно перевести на другие языки? И не кажется ли вам, что разница в покаянии, которая утверждается и церковью, и русской литературой, которая заключается в покаянии за намерение, а не за дела, – это гораздо более важный факт, чем то, о чем вы говорите?

Виктор Живов. Я не знаю насчет покаяния за намерение, а не за дела. По-моему, это очень свойственно Западу и не свойственно России. Если вы посмотрите на епитимейники, то они начинаются, прежде всего, со всяких сексуальных прегрешений. Это не намерение: с кем ты спал и т.д. А западные смертные грехи, они интеллектуальные: зависть, гордость… Так что я с этим не согласен. Дальше. Вы говорите о концептах, лингвистической истории. Это, конечно, важно. Но откуда мы знаем, какие концепты были в Средневековой Руси? Я этим занимаюсь и все это знаю. Основываясь на чем, мы можем судить о праистории этих концептов? По существующим письменным памятникам, у нас нет других источников. Письменные памятники, в русском случае, создавались духовенством, в большой степени для духовенства, и не очень понятно, в какой степени они характеризовали мировоззрение, духовность широких масс населения. Недавно я написал статью, которая называлась замечательным словом «греховодник». Это странный концепт. Оно не переводится. Потому что это вроде грешник. Но тот грешник, который думает «А, нагрешил, ну и ничего». С девочкой какой-нибудь… «Ну. Не удержался…» Особенно бывает «старый греховодник», который никак не может избавиться от своих скверных привычек в отношении, в основном, к женскому полу. Это слово у нас впервые зафиксировано у Фонвизина. До этого мы его не знаем. Оно явно существовало, у нас есть свидетельства, с ХV века, но оно не зафиксировано ни в каких источниках. Оно как-то развивалось в народной культуре, до нас не доходя. Конечно, это связано с тем, что взгляд на грех в народной культуре отличается от взгляда в письменной культуре, которая запечатлевается в письменных памятниках, которая создавалась духовными лицами. Мы знаем по фольклору: русские считали, что согрешить, переспав с замужней женщиной – это тяжелый грех, потому что ты отнимаешь чужое. А какую-нибудь девчонку попортить - это какой грех? Никакого греха. Мы знаем то же самое в эфиопской церкви: никаких препятствий…

Борис Долгин.
Если я правильно понимаю, вопрос был связан с выбором источников.

Виктор Живов. Но я хочу сказать, что вы правы: я против того, что писал Флоренский, он писал много глупостей. Он и кое-какие умные вещи писал…

Леонид Пашутин. Но Лосев, Соловьев, Вежбицкая…

Виктор Живов.
Вежбицкая – вся эта «картина мира» сомнительна.

Леонид Пашутин. Ну, хорошо, тогда скажите, почему вы пропустили исихазм, если вы занимаетесь духовными практиками? Почему исихастское возрождение, второе южнославянское влияние у вас никак не отмечены?

Виктор Живов. Про исихазм в России у меня есть лекция, я ее читал несколько раз. Я считаю, что хоть какие-то следы исихазма в России появляются не раньше Нила Сорского, т.е. в конце ХV – начале ХVI века. Всякая чепуха, которую написал в свое время Д.С. Лихачев, а потом к этому добавил Гелиан Прохоров? – это все… Ну, кто-то там перевел Филофея Коккина. Никакого распространения эти исихастские практики не имели. Первые исихастские практики появляются у заволжских старцев в конце ХV века. Где этот исихазм, где он так мощно присутствует в русской культуре – я не знаю. Никакой особой памяти о нем я не вижу.

Леонид Пашутин. И совсем последняя маленькая реплика: Если не боялись, то как сами себя сжигали?

Виктор Живов. Старообрядцы? Ну, это совсем другая история, про Антихриста. Потому что, когда пришел Антихрист, то не знаешь, как спасаться. Вообще говоря, самосожжение – это самоубийство. В нормальных условиях – это тяжелый грех. Самосжигались те старообрядцы, которые считали, что Антихрист уже пришел, стоит на земле. Это требует совсем других жизненных стратегий, чем всякая предшествующая нормальная жизнь.

Вопрос из зала. Вы сказали, что духовность – это совокупность представлений о душе, о Боге, о религии. Вопрос: в связи с тем, что в советское время у нас стало гораздо больше этих представлений, стали ли мы от этого более духовными или нет, по сравнению с тем, какие мы были. А второй вопрос: на мой взгляд, хоть у нас и присутствует религиозность, но она какая-то неискренняя. И у вас, как у специалиста, я хочу спросить, бывает ли где-то она в более искреннем виде, например, где-то в Европе?

Виктор Живов. Я не готов, пожалуй, об этом говорить. Я думаю, что люди разные, и в католических странах, и в протестантских, и у нас, и все по-разному происходит. У нас происходит обращение после коммунистического периода людей к церкви. И это обращение тоже по-разному происходит. Некоторые восстанавливают какие-то элементы той традиционной культуры вместе с суевериями, не только теми, с которыми боролся Петр Первый, но и нормальное духовенство в начале ХХ века. Теперь это входит в возвращение к религиозности… Я не знаю, я не могу ответить. Я встречал здесь замечательных верующих людей, встречал их и при советской власти. Встречал людей таких, новообратившихся, встречал и на Западе.

Евгений Тесленко:
А замечательных неверующих вы встречали?

Виктор Живов. Встречал.

Источник: ПОЛИТ.РУ .


 Карта сайта

Анонсы




Персоны

АВЕРИНЦЕВ АРАБОВ АРХАНГЕЛЬСКИЙ АСТАФЬЕВ АХМАТОВА АХМАДУЛИНА АДЕЛЬГЕЙМ АЛЛЕГРИ АЛЬБИНОНИ АЛЬФОНС АЛЛЕНОВА АКСАКОВ АРЦЫБУШЕВ АДРИАНА БУНИН БЕХТЕЕВ БИТОВ БОНДАРЧУК БОРОДИН БУЛГАКОВ БУТУСОВ БЕРЕСТОВ БРУКНЕР БРАМС БРУХ БЕЛОВ БЕРДЯЕВ БЕРНАНОС БЕРОЕВ БРЭГГ БУНДУР БАХ БЕТХОВЕН БОРОДИН БАТАЛОВ БИЗЕ БРЕГВАДЗЕ БУЗНИК БЛОХ БЕХТЕРЕВА БУОНИНСЕНЬЯ БРОДСКИЙ БАСИНСКИЙ БАТИЩЕВА БАРКЛИ БОРИСОВ БУЛЫГИН БОРОВИКОВСКИЙ БЫКОВ БУРОВ БАК ВАРЛАМОВ ВАСИЛЬЕВА ВОЛОШИН ВЯЗЕМСКИЙ ВАРЛЕЙ ВИВАЛЬДИ ВО ВОЗНЕСЕНСКАЯ ВИШНЕВСКАЯ ВОДОЛАЗКИН ВОЛОДИХИН ВЕРТИНСКАЯ ВУЙЧИЧ ГАЛИЧ ГЕЙЗЕНБЕРГ ГЕТМАНОВ ГИППИУС ГОГОЛЬ ГРАНИН ГУМИЛЁВ ГУСЬКОВ ГАЛЬЦЕВА ГОРОДОВА ГЛИНКА ГРАДОВА ГАЙДН ГРИГ ГУРЕЦКИЙ ГЕРМАН ГРИЛИХЕС ГОРДИН ГРЫМОВ ГУБАЙДУЛИНА ГОЛЬДШТЕЙН ГРЕЧКО ГОРБАНЕВСКАЯ ГОДИНЕР ГРЕБЕНЩИКОВ ДЮЖЕВ ДЕМЕНТЬЕВ ДЕСНИЦКИЙ ДОВЛАТОВ ДОСТОЕВСКИЙ ДРУЦЭ ДЕБЮССИ ДВОРЖАК ДОНН ДУНАЕВ ДАНИЛОВА ДЖОТТО ДЖЕССЕН ЖУКОВСКИЙ ЖИДКОВ ЖУРИНСКАЯ ЖИЛЛЕ ЖИВОВ ЗАЛОТУХА ЗОЛОТУССКИЙ ЗУБОВ ЗАНУССИ ЗВЯГИНЦЕВ ЗОЛОТОВ ИСКАНДЕР ИЛЬИН КАБАКОВ КИБИРОВ КИНЧЕВ КОЛЛИНЗ КОНЮХОВ КОПЕРНИК КУБЛАНОВСКИЙ КУРБАТОВ КУЧЕРСКАЯ КУШНЕР КАПЛАН КОРМУХИНА КУПЧЕНКО КОРЕЛЛИ КИРИЛЛОВА КОРЖАВИН КОРЧАК КОРОЛЕНКО КЬЕРКЕГОР КРАСНОВА ЛИПКИН ЛОПАТКИНА ЛЕВИТАНСКИЙ ЛУНГИН ЛЬЮИС ЛЕГОЙДА ЛИЕПА ЛЯДОВ ЛОСЕВ ЛИСТ ЛЕОНОВ МАЙКОВ МАКДОНАЛЬД МАКОВЕЦКИЙ МАКСИМОВ МАМОНОВ МАНДЕЛЬШТАМ МИРОНОВ МОТЫЛЬ МУРАВЬЕВА МОРИАК МАРТЫНОВ МЕНДЕЛЬСОН МАЛЕР МУСОРГСКИЙ МОЦАРТ МИХАЙЛОВ МЕРЗЛИКИН МАССНЕ МАХНАЧ МЕЛАМЕД МИЛЛЕР МОЖЕГОВ МАКАРСКИЙ МАРИЯ НАРЕКАЦИ НЕКРАСОВ НЕПОМНЯЩИЙ НИКОЛАЕВА НАДСОН НИКИТИН НИВА ОКУДЖАВА ОСИПОВ ОРЕХОВ ОСТРОУМОВА ОБОЛДИНА ОХАПКИН ПАНТЕЛЕЕВ ПАСКАЛЬ ПАСТЕР ПАСТЕРНАК ПИРОГОВ ПЛАНК ПОГУДИН ПОЛОНСКИЙ ПРОШКИН ПАВЛОВИЧ ПЕГИ ПЯРТ ПОЛЕНОВ ПЕРГОЛЕЗИ ПЁРСЕЛЛ ПАЛЕСТРИНА ПУЩАЕВ ПАВЛОВ ПЕТРАРКА ПЕВЦОВ ПАНЮШКИН ПЕТРЕНКО РАСПУТИН РЫБНИКОВ РАТУШИНСКАЯ РАЗУМОВСКИЙ РАХМАНИНОВ РАВЕЛЬ РАУШЕНБАХ РУБЛЕВ РЕВИЧ РУБЦОВ РАТНЕР РОСТРОПОВИЧ РОДНЯНСКАЯ СВИРИДОВ СЕДАКОВА СЛУЦКИЙ СОЛЖЕНИЦЫН СОЛОВЬЕВ СТЕБЛОВ СТУПКА СКАРЛАТТИ САРАСКИНА САРАСАТЕ СОЛОУХИН СТОГОВ СОКУРОВ СТРУВЕ СИКОРСКИЙ СУИНБЕРН САНАЕВ СИЛЬВЕСТРОВ СОНЬКИНА СИНЯЕВА СТЕПУН ТЮТЧЕВ ТУРОВЕРОВ ТАРКОВСКИЙ ТЕРАПИАНО ТРАУБЕРГ ТКАЧЕНКО ТИССО ТАВЕНЕР ТОЛКИН ТОЛСТОЙ ТУРГЕНЕВ ТАРКОВСКИЙ УЖАНКОВ УМИНСКИЙ ФУДЕЛЬ ФЕТ ФЕДОСЕЕВ ФИЛЛИПС ФРА ФИРСОВ ФАСТ ФЕДОТОВ ХОТИНЕНКО ХОМЯКОВ ХАМАТОВА ХУДИЕВ ХЕРСОНСКИЙ ХОРУЖИЙ ЦВЕТАЕВА ЦФАСМАН ЧАЛИКОВА ЧУРИКОВА ЧЕЙН ЧЕХОВ ЧЕСТЕРТОН ЧЕРНЯК ЧАВЧАВАДЗЕ ЧУХОНЦЕВ ЧАПНИН ЧАРСКАЯ ШЕВЧУК ШУБЕРТ ШУМАН ШМЕМАН ШНИТКЕ ШМИТТ ШМЕЛЕВ ШНОЛЬ ШПОЛЯНСКИЙ ШТАЙН ЭЛГАР ЭПШТЕЙН ЮРСКИЙ ЮДИНА ЯМЩИКОВ